Последний глоток сказки

Глава 1 "Старый скрипач"

Нервные повизгивания скрипки сотрясали нагретую тишину полупустого придорожного кафе. Старый скрипач следил, как в такт движению его смычка скользит по замерзшему стеклу палец девушки, сидящей за пустым столиком. Прищурившись, он увидел чёткий силуэт двух летучих мышей, парящих крылом к крылу. Скрипач продолжал играть. Когда он дёргал головой, рисунок на стекле дрожал, и крылатые создания ночи будто бы танцевали. 

Девушка тоже дрожала, хотя толстый серый свитер мог вогнать в жар любого. Наконец она спрятала замёрзший палец в длинный рукав и обернулась к скрипачу. Так резко и неожиданно, что пиликанье на миг стихло. Потом смычок издал протяжный вой и упал на колено старика. Затем снова взмыл в воздух и ловко вывел хриплую руладу ночного кузнечика. Девушка смотрела на него в упор, и старик в который раз поразился её нездоровой бледности. Одной рукой она поддерживала голову под подбородок, словно боясь  ненароком уронить на стол, а второй вытащила из деревянного стакана салфетку и принялась упоенно ее рвать. И вдруг — вот ведь удивительно — помахала ему бумажной скрипкой. 

Старик заиграл снова — на этот раз только для нее. Но вот незадача — пиликанье больше не занимало девушку. Она смотрела на подмерзающих на стекле летучих мышей, зато скрипач вновь смог незаметно любоваться ею. Старик не назвал бы ее красивой, но миловидность тонких черт и было тем, что притягивало мужской взгляд. Льняные, подстриженные лесенкой волосы, явно мешали, и девушка то и дело откидывала их с лица. Но тут между ними встала белая спина официантки.

— Ваш кофе и заварные булочки, — сказала грудастая девица на дурном английском с румынским гортанным выговором.

— Простите, но я просила с собой, — довольно чисто ответила девушка и вновь откинула  волосы с бледного лица.

Одна прядь зацепилась за массивный перстень с рубином, украшавший указательный палец правой руки, и с тихим русским ругательством девушка выдернула из своей не шибко богатой шевелюры, не морщась, несколько волосинок. Грудастая официантка, скривив рот, удалилась, захватив с собой злополучные булочки, а девушка открыла висевшую на спинке стула сумку и достала термос.

— Разрешите присесть, домнишоара? — произнес скрипач на коверканном русском и навис над пустым столиком.

— Прошу вас, — отозвалась девушка на родном языке. — Я принесла ваш портрет, как и обещала.

Скрипач с шумом подвинул стул и тяжело опустился на него.

— Тебе бы выспаться, дорогая Валентина… На кого ты после такого отпуска будешь похожа! — его голос дрожал, как и струны вытертого инструмента. — Брось этот портрет…

Но, говоря это, скрипач все сильнее перегибался через стол, чтобы заглянуть в сумку, которую Валентина вновь открыла, чтобы вытащить две плотные картонки. Она опустила их на стол и приподняла верхнюю, чтобы открыть глазам старика прекрасную акварель. Старик дрожащими руками взял рисунок и едва удержался, чтобы не поцеловать бумагу: с пористого акварельного листа на него смотрел молодой музыкант, залихватски откинувший голову. Старик зашамкал тонкими бесцветными губами, но ничего не сказал, лишь заскрипел старыми суставами, заламывая пальцы.

— Тебе бы лет так тридцать назад меня послушать, пока руки не болели, — сказал он совсем тихо. — А сейчас даже из милости на свадьбы не приглашают. А я вот что тебе скажу, Валентина: скрипка — это музыка любви. Да, да… А зимой у нас тут делать нечего: снег кругом, ничего не видать, а вот летом зелень и фрукты в садах. Нет, в Румынию надо ездить только летом. А это что?

Старик махнул на окно, и Валентина как-то слишком быстро дыхнула на стекло, чтобы стереть рисунок.

— Граф Дракула и Мина, — усмехнулся старик. — И ославили же нас на весь мир. Ну нет у нас в Трансильвании вампиров, нет. Вот оборотней — сколько хочешь, одного я даже сам видел… Однажды ночью, тоже зимой дело было, иду там, ближе к окраине, где дома ещё старые и заборы покосившиеся… Мы вчера туда с тобой не дошли.

Но тут на стол опустилась коробка с пирожными, и грудастая официантка зашикала на старика по-румынски, и тот тяжело поднялся со стула, поклонился девушке, приподнимая с головы кепку, и поплёлся к своему стулу, на котором осталась лежать скрипка. 

Валентина перелила в термос кофе, поднялась со стула и уже хотела перекинуть сумку через плечо, как заметила забытую стариком акварель и направилась к музыканту.

— Возьмите на память, — она положила рисунок на стол. — Я думаю, что завтра уже не приду. У нас с женихом другие планы, а мне действительно понравилась ваша музыка. Да и вчерашняя прогулка по старому городу была замечательная, будто в прошлый… Нет, — она улыбнулась, — уже в позапрошлый век окунулась. А точно у вас в городе нет никаких преданий про вампиров?

Старик аккуратно укладывал скрипку в футляр, потому не видел, как Валентина нервно закусила губу.

— Ты что-то не похожа на любительницу вампиров. Как-то проста слишком, открыта… Прости, коль обидел.

— Да я не любительница, просто в своё время сочинила сказку про летучих мышей… Красивые образы… Я ведь художник по куклам, уже говорила вам.

— Нет у нас легенд, нет. Вам в замок Дракулы надо ехать за английскими фантазиями, а не к нам… Говорю же, вот про оборотней тебе любой трансильванец расскажет, а вампиры… Что вампиры… Вон ты сказки наши почитай. В них чесноком не отмашешься от гнили кладбищенской. Говорю ж, летом приезжай к нам пейзажи рисовать, вишню поесть, сливы, яблоки… А вообще влюбиться тебе надо, вот и на вампиров тянуть перестанет… Ах, молодёжь-молодёжь, в невесту играть… Ничего умнее не придумала! У нас девки в твоём возрасте уже с детками нянчатся.

— Да я же не просто так, я же помочь ему хочу. Ну не хочет Дору жениться. Рано ему, не нагулялся еще. Вот вы б его папочку видели, вампир так вампир, — Валентина хотела было поднять руку, чтобы убрать со лба волосы, но массивный рубин тотчас поймал нитку свитера. — Да ангел его дери!

Глава 2 "Спасение из снежного плена"

На педаль тормоза можно было уже и не жать, потому как машину остановил сугроб. Валентина попыталась сдать хоть немного назад, но колеса прокручивались, и Ситроен не двигался с места. Лобовое стекло полностью засыпало снегом. Валентина вылезла из машины, чтобы оценить обстановку, но тут же забралась обратно. Ну что теперь? Лопаты нет, да и откопать колеса ей все равно бы не удалось, а вот вампирская сила дарителя кольца с рубином сейчас бы ей очень пригодилась.

Валентина с надеждой потянулась к телефону, но тут же вновь выругалась любимым ругательством своего псевдо-жениха. Вампирский замок был надёжно скрыт от любопытных деревенских глаз, потому, конечно же, никакой мобильной сети в этих бескрайних снежных просторах смартфон не находил.

— Надо начинать соображать! — подбадривала Валентина свой упавший дух.

Но, увы, думать было не о чем. В такой час ни одной живой души на этой дороге не появится. Утром, правда, тоже вряд ли кто сюда сунется, потому что даже на это поле распространялись странные чары, отменяющие все законы физики, которые она когда-то учила в школе. Однако утром можно будет попытаться дойти оставшиеся два километра пешком. Сейчас же ночью, в снегопад, идти было бесполезно и небезопасно: у неё ни куртки, ни фонарика…

«Ну почему всякого… добра в машине завались, а набора женской безопасности нет?!» — задавала себе Валентина риторический вопрос, на этот раз уже молча.

Она включила в машине свет, надеясь, что заряда аккумулятора хватит хотя бы на пару часов, а потом… Она попыталась вспомнить прогноз погоды — сколько «минус» будет за бортом? Одного взгляда на падающий снег оказалось достаточно, чтобы начать дрожать от холода. Валентина перегнулась назад и подтянула к себе сумку, чтобы достать термос. Она отхлебнула горячую жидкость и задержала во рту, не решаясь проглотить. После двух недель на кофе, чтобы не засыпать ночью, ее стало мутить от одного его запаха.

«Может, действительно не пить? — подумала она почти вслух, — ведь сегодня ночью лучше поспать, чтобы быстро, как в сказке, взошло солнце…»

Она уже продрогла до самых костей, хотя думала, что успела свыкнуться с могильным холодом вампирского склепа. Надо допивать кофе, потому что только этот глоток может её сейчас согреть. «А что потом, через час, например?» — спрашивала себя Валентина, но решила подумать об этом через час, а пока, чтобы отвлечься, лучше поесть.

Она открыла коробку с заварными булочками. Однако горло тут сжал предательский спазм страха. Правда, через мгновение отпустил, и её голодный организм проглотил аж целых две булки. «Опять ешь сладкое?» — пронеслось в голове несчастной, и на мгновение ей показалось, что-то был уже не её внутренний голос, а реальный голос графа Заполье. «Ну и ладно, — пожала она в ответ плечами, чувствуя бегущую по телу предательскую дрожь. — Никто ж не видит, да и есть хочется».

Никто? Валентина начала судорожно вглядываться в темноту, ища горящие глаза серых братьев. «Интересно, а волки тут водятся?» — думала она, не понимая, как не удосужилась спросить об этом своих гостеприимных вампиров заранее. Страшно-то как… В общем, бояться надо было раньше, когда она соглашалась играть роль невесты вампира. Но она ведь не соглашалась — Дору полностью подчинил себе ее волю. Так отчего сейчас выпустил на свободу? Впрочем, какая свобода в клетке в высокой башне и в поле с высоким напряжением?

Однако сейчас Валентиной владел страх иного рода, настоящий, животный — волки не будут столь галантны, как бывшие когда-то людьми вампиры.

— Ну, пожалуйста, заберите меня отсюда, — вдруг вновь в голос заговорила Валентина и почувствовала, как в горле встал солоноватый ком. — Я буду хорошей, честное слово. Я больше никогда не стану опаздывать. Просто в этом чертовом кафе невозможно дождаться заказа, но зато там тепло. Не могу же я целый день мерзнуть. У вас тут не европейские зимы! И я больше никогда не буду есть сладкое! Да я мечтаю не есть сладкое! Это все он, ваш сын!

Валентина швырнула коробку с оставшимися булочками на заднее сиденье, почувствовав, что сейчас разревётся. И в самый последний момент сообразила, что для связи с Дору ей не нужен телефон. Достаточно просто выйти на улицу и позвать!

Она вылезла из машины под жуткий снег и потёрла руки, надеясь согреть таким простым движением и остальное тело. Не помогло. Тогда, набрав в лёгкие побольше леденящего даже душу воздуха, Валентина закричала:

— Дору!!!

Ответом стала тишина. Что ж, Валентина решила, что обычное «А», взятое её совсем уж не певческим голоском, принесёт куда больше пользы.

— ААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!! ммммммм… мммммммммммм… ммммм… ммммм!!!!!!!!!!

— Я столько уже раз просил тебя не визжать!

Валентина рухнула в снег в то же самое мгновение, как перестала чувствовать на своих губах кожаную перчатку. Она ловила ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, потому что тяжёлая рука слишком долго закрывала ей не только рот, но и нос. Сгруппироваться от неожиданности Валентина не успела, потому растянулась в сугробе в полный рост, и даже растрёпанные волосы и те плавно утонули в мягком свежевыпавшем снегу.

Ей было холодно, мокро и страшно. Последнее чувство оказалось сильнее остальных, и Валентина закрыла глаза в безумной надежде открыть их лишь на рассвете, когда все вампиры отправятся на заслуженный покой.

— Открой глаза и возьми мою руку, — голос графа Заполье был спокойный и холодный.

За две недели Валентина так и не научилась понимать по голосу, когда граф смеётся, а когда еле сдерживает гнев. Она открыла один глаз, затем второй, но увидела только кожаную перчатку и, приняв её в свою мокрую ладонь, тут же оказалась на ногах. Но не взглянула на своего спасителя, предпочтя изучать собственные сапоги.

— Добрый вечер, Валентина, — вампир на удивление отлично говорил по-русски.

Или она просто его понимала… Все может быть, только… Почему он? Когда она звала Дору…

Глава 3 "Разговор в ванной комнате"

Валентина пару раз включила и выключила фонарик, но поняв, что глаза её так и не освоились с мрачной темнотой коридоров фамильного замка графов Заполье, решила прокладывать себе путь электрическим солнечным зайчиком. Страх, вызванный неожиданной встречей с графом прошёл, оставив в душе лишь лёгкий налёт беспокойства, к которому она уже успела за две недели привыкнуть. Пересмотрев в детстве фильмов ужасов, Валентина четко уяснила для себя, что у сказок далеко не всегда бывает счастливый конец, потому относиться к происходящему как к некой театральной игре становилось все труднее и труднее, и временами псевдо-невеста душила в себе желание схватить ключи от Ситроена и умчаться обратно в Варшаву.

В эти три дня, вернувшись в мир людей, Валентина ежеминутно ловила себя на мысли вообще не возвращаться в замок. Казалось, сделать это так просто: всего лишь не сворачивай с дороги и ищи указатель на Будапешт, но в душе она понимала, что не нарушит договора с Дору, ведь тот прекрасно дал понять в первый же её день в замке, что только от неё самой зависит, окажется этот месяц сказкой или же фильмом ужасов.

— Ну что, так и будешь стоять? — улыбнулся Дору, когда она замерла на пороге ванной комнаты.

Купальня соответствовала остальному антуражу замка. Огромный камин занимал целый угол, и в нем сейчас громко трещали сухие поленья. Под закрытой деревянными ставнями окном в плетёных корзинах лежали полотенца. Посередине выстеленного деревом пола возвышалась огромная чугунная ванна, дно которой застилала ткань, а вокруг неё был натянут откинутый сейчас прозрачный балдахин.

Валентина так внимательно рассматривала комнату, словно впервые переступила её порог. Впрочем, она так его и не переступила, потому что ванна оказалась занята.

 — Залезай в ванну, — продолжал Дору вкрадчиво, будто гипнотизируя девушку. — И отогревайся, как велел тебе граф.

— Но там уже ты… — нерешительно начала Валентина, готовясь вернуться обратно в коридор, но все же была вынуждена переступить порог и затворить дверь.

— И что? В ней прекрасно умещаются два человека. Или ты со своим Стасом никогда не лежала в ванне?

Валентина знала эту ухмылку, только сейчас она не позволила ей расслабиться, а наоборот сковала холодом каждый мускул. Ей даже показалось, что тело её скрипит, словно у заржавевшего железного дровосека, когда она сделала первый нерешительный шаг к середине комнаты. И когда медленно подняла руку к волосам, вновь прокляла рубин.

— Тише, это же фамильная драгоценность! — усмехнулся Дору. — Право не знаю, что больше подействовало на отца: твоя игра или же моя щедрость. Но он верит в нашу любовь, как бы безумно это не звучало, — он перестал улыбаться. — Залезай скорее в воду, потому что отец прав, и завтра ты проснёшься с соплями, а лечить у нас их тут, как сама понимаешь, некому и нечем!

— Но… — Валентина наконец стащила с пальца перстень, и тот теперь висел на её волосах и жутко тянул к ванне, в которую тут же и упёрлось её колено.

— Ты что, стесняешься меня? — длинные ногти юного графа ловко высвободили из плена перстень, не уронив с головы девушки даже волоска.

— Ну типа того…

— Стесняться глупо. Мне сто пятьдесят лет. Меня женским телом не удивишь и не возбудишь. А бояться — глупее вдвойне. Мы же с тобой в одной связке. Залезай!

Дору надел освобождённый перстень себе на палец и стал разглядывать камень на свет керосиновой лампы. Валентина тем временем бросила на спинку деревянного кресла халат, который захватила из своей спальни, стянула мокрый свитер, не решившись снять его заранее, чтобы окончательно не продрогнуть в каменных коридорах. На пол упали джинсы, футболка…

Дору демонстративно намыливал губкой свои тонкие мальчишеские руки, даже краем глаза не глядя на обнаженное женское тело, чтобы пальцы его обладательницы не запутались в нижнем белье. Валентина благодарно вздохнула и перекинула ногу через край ванны. И тут же выдернула ее обратно.

— Я понимаю, что холода ты не чувствуешь, но и тепла тоже? Здесь же свариться можно!

— Привыкнешь, зато ноги об меня не обморозишь, — улыбнулся Дору и, ухватив девушку за руку, закинул в ванну.

— А ты действительно тёплый… — вскрикнула Валентина, встретившись с его коленкой.

— И тебя сейчас отогреем.

С этими словами он выжал губку прямо у нее над головой и звонко рассмеялся, вдруг на глазах превратившись в озорного мальчишку. Валентина никак не могла привыкнуть к таким метаморфозам: с ужасающей быстротой в зависимости от выражения лица менялся возраст вечно молодого вампира. Порой, когда Дору о чем-то задумывался, ей начинало казаться, что в его светлых волосах блестят седые нити, но с первой же улыбкой напускная серьёзность разбивалась об неудержимое молодое веселье. Вот и сейчас его смех был настолько заразительным, что ей стоило большого труда надуться, ведь он прекрасно знал, что она не собиралась мочить и так влажные волосы.

О да, вечно юный граф улыбался во всю свою белозубую улыбку то ли своей проделке, то ли её глупым мыслям и потом вдруг, схватив псевдо-невесту легонько за шею, утащил ее полностью под воду. Валентина еле вырвалась из его цепких рук и начала беспомощно хватать ртом воздух.

— Прости, я как-то не подумал, что тебе надо дышать… — выдал Дору скороговоркой. — Постараюсь больше не забывать, что ты живая.

Валентина, презрев боль от врезавшегося в шею чугунного обода, откинулась на борт ванны и краем материи стерла с глаз пену. Дору подался вперёд и осторожно откинул с её лица волосы.

— Мир, дружба, любовь… — зашептал он совсем тихо, словно их могли подслушивать.

Затем подхватил с пола два бокала, сунул нос в каждый из них и, поморщившись, протянул девушке последний:

— Горячее вино…

— Что там у тебя, я спрашивать не стану.

Валентина улыбалась, что и делала все две недели, ведь не в её положении было выказывать недовольство — раз вступила в запретный мир, так сиди и не чирикай. Дору лукаво подмигнул соседке по горячей ванне, явно наслаждаясь её пугливыми мыслями, и сделал глоток. Валентина последовала его примеру и задумчиво произнесла:

Глава 4 “Не хочу за тебя замуж”

Дору заметил, что у невесты от слез заблестели глаза, и игриво прикрыл рукой рот.

— Это была просто мысль. Она вылетела изо рта без моего на то разрешения. Если тебе не нравится такой сюжетный ход, мы не будем его использовать… Я думаю, что шоколад на моего отца подействует намного эффективнее очередного женского тела. Поверь, у него их было намного больше, чем у меня с Эмилем вместе взятых. Так что успокойся!

— Дору, — Валентина вновь запахнула халат. — Ты, ты должен был выбрать кого-то другого. Я не актриса, понимаешь? Я, я всего-навсего художник-кукольник, и вообще мне говорят, что я все делаю без души, не создаю ничего нового, просто. Просто копирую других… Я не могу надеть мини-юбку даже на сцену, я не могу… А когда мне надо было чуть ли не в купальнике выходить на просмотр… Я стесняюсь, я… Да у меня куча комплексов!

— Успокойся! — медленно, но чётко произнес вампир, и Валентина тотчас закусила губу. — Иди ко мне в комнату и сиди там, пока я не оденусь, чтобы ты чего лишнего обо мне не подумала. Иди!

Она ещё плотнее закуталась в черный халат и, выйдя в коридор, по стеночке сделала два неровных шага, чтобы спиной толкнуть дверь в комнату сына хозяина замка. Там горела керосинка, и Валентина облегчённо перевела дух, перешагнула через груду одежды и замерла подле кровати, почти полностью заваленной джинсами. Чтобы успокоиться, она принялась складывать их стопкой, заодно считая пары, но на двадцатой сбилась и начала сначала.

— Их всего тридцать семь. От скуки решил разобрать одежду.

Валентина отпрянула от Дору, выросшего подле неё будто из-под земли.

— Ну сколько раз просить тебя не приближаться ко мне бесшумно?! — зашептала она срывающимся голосом. — И вообще… А что это ты так быстро оделся?

— Я не торопился, просто ты долго считаешь… Вот, эти джинсы тебе подойдут, и эта майка, и вот тот свитер, — говорил юный граф, кидая на расчищенную кровать одежду из платяной комнаты. — Да у меня ещё и женское белье есть… Специально для тебя купил…

— Надеюсь, не стринги?

— Угадала! — и тут он перестал улыбаться. — Да что ты так вылупилась на меня?! Я все о тебе знаю. То, что ты во всем скромняга. А что сразу не отдал, так ждал, когда у тебя закончится чистая одежда. Не хотел заранее смущать тебя подарками.

Валентина оделась, поразившись, с какой точностью вампир, не видевший ее ни разу голой, попал в размер. Дору перенес все джинсы в шкаф и остался стоять в его дверях, оценивая результат своего шоппинга.

— С тобой угадать оказалось намного легче, — выдал он задумчиво. — С собой же я постоянно промахиваюсь, оттого у меня столько барахла. Надо все собрать и отослать в какой-нибудь приют. У меня все еще подростковый размер, — усмехнулся он как-то не очень весело.

Валентина кивнула, точно от нее требовали разрешение на сбор вещевой посылки, попыталась и не смогла отвести взгляд от бледного лица вампира. Совсем мальчик — сколько ему? Лет так шестнадцать или того меньше? Возможно, именно поэтому с ним не так страшно, как с его отцом. А сколько самому графу? Вполне вероятно, нет еще и сорока… Не было, когда он умер для людей и родился для тьмы.

 Она умоляюще посмотрела на вампира, прося отпустить ее. Тот улыбнулся и произнёс:

— Ну что я забыл?

Дору улыбался по-доброму, и Валентина, почувствовав наконец свободу, подыграла ему, выдавив из себя томно:

— Носки шерстяные…

— О… — протянул он и даже хихикнул. — Только не смей таким голоском говорить с отцом, а то я не смогу защитить тебя от его поцелуя.

Лицо Валентины тотчас сделалось серьёзным, и она вновь бы прокрутила в голове последнюю встречу с графом, произошедшую посреди заснеженного поля, но Дору вернулся из её комнату слишком быстро, и теперь вся её сила воли была направлена на борьбу с дрожащими руками, которые не желали натягивать на ноги тёплые носки. Дору тем временем присел рядом, чтобы немного подсушить полотенцем волосы. Он то задирал их вверх, то приглаживал за уши, недовольно качая головой.

— Ну это же безобразие, а не волосы! Тебе не то что косу нельзя заплести, но даже нормальный хвост не сделать! Зачем эти пряди на лицо? Ужас… Нет, я все же понимаю, почему Станислав тебя бросил.

Валентина сжала губы — ну зачем, зачем он постоянно напоминает ей про неудачную первую любовь? Она попыталась встать, но вампир проворно спрыгнул с кровати и еще в полете ухватил ее за ногу, затем перевернул обратно на спину и уселся ей на колени, захватив в плен своих тонких пальцев оба её запястья. Затем улыбнулся, медленно и неумолимо обнажая клыки, которые Валентина видела впервые. Она хотела бы вырваться, убежать, но лишь покорно закрыла глаза и принялась мысленно считать до десяти, двадцати, тридцати…

Когда никакой боли не последовало, она открыла один глаз, затем второй: Дору мило смотрел на неё, плотно сжав свои подведённые то ли самой смертью, то ли помадой фиолетовые губы. Руки его уже не держали её запястья, и Валентина легко выскочила из-под вампира и отползла к двери на безопасное расстояние, хотя чувство безопасности она оставила в съемной квартирке в Варшаве две недели назад, в чем сегодня окончательно убедилась.

Псевдо-невеста глубоко вздохнула и произнесла:

— Ты хотел меня укусить?

Вампир покачал головой.

— Если бы хотел, укусил бы обязательно… Я так… Показал тебе на практике, что перед вампиром ты бессильна. Так что если отец пожелает тебя укусить, он это сделает, не спрашивая твоего на то разрешения. А пока он этого не желает, его бояться не имеет никакого смысла. И запомни еще одну вещь — чем вы больше боитесь, тем нам больше хочется вас укусить. Усекла мысль?

Валентина кивнула.

— Теперь ты морально готова спуститься в гостиную, к отцу, — сказал он без всякой вопросительной интонации.

Валентина снова кивнула, хотя от нее этого и не требовалось.

— Я обещаю по возможности не нарушать твоё личное пространство… Целовать тебя не доставляет мне никакой радости, да и отец не поймёт откровенного проявления чувств, и я ему за это благодарен… Потому что мне наш спектакль тоже даётся с превеликим трудом. Но есть ли у меня выбор, если мой папочка решил закончить наши с Эмилем похождения женитьбой… Хорошо еще согласился, чтобы мы сами нашли себе невест. Правда, не рассчитывал, что мы будем искать среди смертных. Впрочем, женщины и после смерти остаются женщинами. К тому же, в округе все намного старше меня… Даже если выглядят на тринадцать.

Глава 5 "Будущий свёкр"

Александр Заполье сидел в кресле, закутавшись в женскую шаль, точно человек, чувствующий холод. Он сжимал в руках книгу, но смотрел поверх неё на огонь, и пустое сердце его скакало вверх и вниз в такт языкам пламени в камине. Он ждал, когда сын с невестой спустятся к ужину, чтобы счастливое лицо Дору вернуло ему нервное равновесие. Александр прокручивал в памяти события вечера и искал в своём поведении огрехи, которые могли вызвать панический ужас, промелькнувший во взгляде русской девушки.

Решение сына жениться на смертной привело графа в шоковое состояние, из которого он все искал выхода и никак не находил. За эти две недели он несколько раз пытался поймать Валентину одну, чтобы откровенно поговорить об её чувствах к Дору. Увы, жених, казалось, и на секунду не расставался с невестой. Невероятным было и то, что сама Валентина, презирая смертельный холод, каждый вечер ждала пробуждение Дору в фамильном склепе. Этот вечер не должен был стать исключением, но стал из-за несчастного сугроба.

— ААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!

Граф, вскочив с постели, так шарахнулся головой о крышку гроба, что та отлетела аж к окну, от которого Дору еле успел отскочить.

— Замолчите вы! Оба! — закричал граф, позабыв об аристократической сдержанности.

— Papa, я тут один, — прошептал ошарашенный сын.

Граф отнял от лица руку, которой тёр ушибленный лоб, и огляделся:

— Где Валентина? — спросил он с нескрываемым беспокойством в голосе.

— Её нет, — печально ответствовал сын.

Граф глянул в окно — за окном царила кромешная тьма. Когда же он последний раз спал до полной темноты? Пару веков назад, когда был живым человеком и не встречал в тот день в порту Дубровника корабли с товарами. Впрочем, после бессонных пятнадцати суток немудрено спать, как только что убитый. Если, конечно, рядом никто не визжит.

— Ты чего орал? — спохватился граф.

— Тины нет, вот я и нервничаю…

— Мальчик мой, прошу тебя, нервничай потише. Женщинам свойственно опаздывать.

Александр Заполье вылез из гроба, поправил пояс халата и направился к выходу из склепа, но сын перехватил его за локоть и дрожащим голосом спросил:

— Papa, а вдруг она не приедет?

— Как это не приедет? — спросонья тяжело было понять ход сыновних мыслей.

— А что, если она вдруг поймет, что не настолько сильно любит меня, чтобы прожить вместе целую вечность? Ведь может такое быть, ведь может? Вы же куда лучше меня знаете женщин. Вы были женаты, а со мной это в первый раз. Вдруг она меня не любит?

— Конечно же, она приедет, мой мальчик, — сказал граф, пытаясь сдержать улыбку. Горькую. — Тебя невозможно не любить. Как и твои деньги. И если она иногда все же смотрится в зеркало, то должна понимать, что ей несказанно повезло…

«И мне тоже», — добавил Александр уже про себя, отвёл в сторону руку сына и поставил ногу на лестницу, но Дору вновь уцепился за него, на сей раз схватившись за халат:

— Она будет держаться за тебя зубами, — процедил граф сквозь зубы, пытаясь освободиться.

— Papa… — тон обращения сразу не понравился графу, и он даже сощурился, будто вблизи не видел бледное вечно юное лицо старого уже сына. — Признайтесь, вы купили мою мать, как купили титул и замок ее предков, или она все же что-то к вам чувствовала?

Александр выпрямился. Рот его наполнился горькой слюной, напомнившей о нестерпимом вечернем голоде.

— Ты можешь только гадать, но никогда не можешь знать наверняка, что скрывается за улыбкой женщины, сколько бы искренней она тебе не казалась.

Повисла тишина. Неприятная. От нее веяло могильным холодом сильнее, чем от трех пустующих гробов.

— Я любил Брину, — отчеканил граф и отвернулся от сына, но Дору все не отпускал его.

— Papa, я люблю Тину, — голос тихий и серьезный, что для ветреного мальчишки нонсенс. — Это так, если вы ещё не поняли…

Граф в задумчивости вышел на улицу, пытаясь понять, что могло произойти с Дору за два месяца отсутствия в замке. Оба сына уезжали злые, и Дору даже бросил на прощание, что зря граф не выдал им по луку со стрелой — так было бы легче отыскать царевну-лягушку. Но ведь нашел, нашел! И говорит о непонятной любви, будто его приворожили. А вдруг так оно и есть?

Александр сглотнул совсем уж горький ком. Иначе это «нечто» не могло влюбить в себя повесу, прожигателя и жизни, и смерти за… наверное, всего за месяц. Любовь с первого взгляда не для стариков. А Дору молод только внешне. Двадцать лет разницы сказались у отца с сыном лишь на лице. А сейчас Дору ведет себя уж слишком по-мальчишески. Александр сжал правую руку в кулак и разжал, имитируя удары сердца. И с каждым мысленным ударом пальцы его двигались все быстрее и быстрее. Вот что он чувствовал рядом с Бриной Нодь. Он не мог дышать… Он сложил к ее ногам все свои богатства, от которых, после уплаты долгов, мало чего осталось, а что получил взамен? Сына, которого мать не любила. Невозможно любить ребенка, рожденного от нелюбимого мужчины. Возможно, поэтому Дору и вырос в абсолютно бесчувственного монстра. И монстр не может вдруг ни с того, ни с сего полюбить. Что-то тут не так, что-то не так… Он обязан поговорить с Валентиной. И если нужно — сказать свое твердое родительское «нет».

Милого дитя нет уже целый час? Снегопад вполне мог задержать ее в дороге, так что волноваться рано. Как рано и радоваться тому, что она может не вернуться. Похожа ли она на влюбленную девушку? Да откуда ж ему знать, как они выглядят… А вот Дору выглядит таким, таким… Александр не смог подобрать подходящего слова, потому что шекспировский набор любовных эпитетов не совсем подходил к славянскому вампиру.

— ААААААААААААА…

Граф чуть не оступился на крепостной стене, по которой прогуливался в задумчивости и полном одиночестве.

— Дору, ну хватит уже орать! — выкрикнул он с нескрываемым больше раздражением. — Ты ведешь себя, как умалишенный. Я свяжу тебя и брошу в гроб с кляпом, если не заткнешься!

Глава 6 "Свобода не продается"

«Интересно, который сейчас час?» — граф Заполье все никак не мог решиться скинуть крышку гроба: подозрительно тихо было в склепе. В итоге Александр решил повременить с пробуждением, закрыл глаза и стал ждать визгов «будильника». Тишина. «Проспал?» Или проспали оба? Слишком долго они беседовали вчера с сыном, лежа каждый в своем гробу. Конечно, граф предпочел бы усесться в кресло в кабинете, но шестое чувство подсказывало ему, что это единственная возможность поговорить по душам. По мертвым, но с живым жаром.

— Дору, сколько тебе лет? — начал Александр довольно зло, когда разбуженный сын попросил повременить с разговором до вечера.

— Двести четырнадцать со дня рождения, а со дня смерти посчитайте сами… Но, — добавил он вдруг с опаской: — Тина думает, что мне всего полтора века.

Граф усмехнулся.

— Да, ты определенно молод в ее глазах. Если ты скажешь мне, чем вызвана данная ложь, я буду тебе очень благодарен.

— Не хотел, чтобы она расспрашивала меня про Наполеона, — усмехнулся Дору. — Такой ответ вас устроит?

Граф снова усмехнулся.

— Или в крайнем случае не заставила перечитывать «Войну и мир» Толстого, опять же на предмет поиска неточностей. Зачем вы спрашиваете меня об этом, papa?

— Просто интересно… Это то, чем ты занимаешься в своих извечных отлучках из замка?

— Что именно? Танцы? Так рок-н-ролл давно устарел… Или вы снова не договариваете?

— Да собственно все это… Я не буду напоминать тебе про выигрыши в казино… Я понимаю, что вы бежали за человеческой кровью. Я имею в виду женщин. Ты так вел себя со всеми или… Валентина особенная?

— Тина особенная, — буркнул Дору. — Теперь я могу спать?

— Спи. Конечно, спи…

— Доброго вам дня, papa.

Но день не был добрым. В голове Александра беспрестанно крутилось мотто родного Дубровника: свобода не продается ни за какое золото. Но Брина продала ему свою свободу. Вернее мать, оставшаяся после смерти расточительного муженька по уши в долгах, не раздумывая ни секунды, вручила дочь обычному купцу, который просто назвался графом. Все они были там графья, без разбору, у кого карман оттягивало золото. Она продала бы дочь даже еврейскому ростовщику, если бы тому не приглянулась горничная молодой невесты. Все женщины продаются. Без разбора. Но стоит ли их всех покупать?

Александр осторожно приоткрыл крышку и выглянул наружу. Гроб сына был закрыт, а Дору сам никогда не убирал за собой постель. Граф поднялся и, спрыгнув на каменный пол, замер: на нижней ступеньке спал «будильник», завернувшись в лисью шубу. Голову девушки по-прежнему венчала шапка, которую испанцы давным-давно велели носить всем презренным евреям. Граф присел подле Валентины с намерением всего лишь забрать шапку, принадлежавшую сеньору Буэно. В ней его предок, сбежав от королевы Изабеллы, перебрался со всем своим золотом в Дубровник, и с тех пор шапка эта передавалась у них в роду от отца к сыну — но скупой ростовщик так и не впустил в свою жизнь женщину до самой смерти, так что шапка осталась в его вечном пользовании. Как Дору посмел ее взять? Надо было отчитать его утром, но ничего… Еще успеется…

Александр коснулся шапки, но не снял ее, а вместо этого осторожно отогнул воротник шубы, закрывавший девушке лицо, откинул непослушную короткую прядь льняных волос и тронул щеку пальцем — как же давно он не касался тёплой кожи человека. Предательское чувство, которое, как ему казалось, он сумел обуздать, поднималось из глубин мертвого тела с первобытной силой, во рту стало меньше места и… Александр молнией вылетел из склепа, взмыл в небо, распугав стаю ворон, и с неистовством принялся рассекать крыльями морозный воздух, чтобы заглушить звук человеческого сердца, все ещё поющий в ушах.

А Валентина тем временем продолжала безмятежно спать, даже не подозревая, какой опасности только что случайно избежала.

— Ты что, спишь? Здесь, на холоде? Да ещё в платье?

Дору говорил просто так — девушка не проснулась. Тогда он перекинул сонное тело через плечо, в два шага пересек дворик и запрыгнул в окно второго этажа, которое всегда заботливо оставлял открытым, чтобы не утруждать себя любимого прохождением через залы по пути в свою спальню.

— Просыпайся, спящая красавица, а не то я тебя поцелую без гарантии того, что ты когда-нибудь вообще проснёшься.

Валентина с трудом разлепила глаза и приподнялась на локтях.

— Где я?

— Там, где и следует быть моей невесте — в моей постели, — улыбнулся Дору.

Памятуя вчерашнее, Валентина упёрлась руками в холодную грудь вампира и отодвинула его от себя на расстояние вытянутых рук.

— Но я же пришла в другую твою постель, чтобы не нарушать никакие сценарии…

Она села на кровати, высвободилась из шубы и поёжилась, одёргивая задравшееся шерстяное платье.

— Я нашёл тебя спящей на ступеньках. Ещё бы немного, и ты бы там замёрзла насмерть.

— Да у вас там вытрезвитель, даже в твоей шубе. И в этой дурацкой шапке.

Валентина сорвала ее за лисий хвост и швырнула на кровать.

— Это старинная шапка. Я просто хотел позлить отца.

Валентина поёжилась и опасливо покосилась на Дору, шмыгая оттаявшим носом.

— Извини, что опять сценарий сорвала, но я ужасно вымоталась за последние три дня. Все ночи мы с тобой с ума сходим, а потом, не поспав и часа, я тащусь в город. Сама удивляюсь, как еще не въехала в кого-нибудь. Надеюсь, у пункта с опозданиями мы поставили галочку, и за эту неделю я высплюсь?

Дору кивнул.

— Я продрыхла весь день — Серджиу даже пару раз заглядывал проверить, жива ли я. Потом я, ни разу не скривившись, съела его овсянку, хотя стоило бы напомнить вашему горбуну, что в России мы предпочитаем есть по утрам гречневую кашу. Затем я перетащила из машины все сумки и пошла будить вас с графом. Правда, солнце что-то слишком долго не заходило, и я задремала. Ты же спишь, как сурок… А твой отец не побрезговал перешагнуть через меня и уйти, не пожелав доброго вечера, — наиграно насупилась Валентина, не найдя на лице Дору и намека на улыбку.

Глава 7 "Слезы людские"

Александр просчитался и материализовался за полметра до стены башни, так что еле успел ухватиться рукой за оконный выступ. По человеческой привычке вампир перевёл дух, подтянулся на руках, толкнул оконную раму и расположился на подоконнике отдыхать. В голове оставался сумбур. Был бы рядом сеньор Буэно, он бы сорвался на старике, даже метнул в него пресс-папье — старому ростовщику не привыкать со смехом относиться к разбушевавшейся клиентуре. А Александру действительно хотелось сейчас уложить замок в руины. И все из-за одной тёплой щеки…

Дверь в кабинет открылась — без стука мог войти только сын и войти слишком быстро. Полы неподпоясанного халата свешивались на улицу, и Дору не оставил сей факт без внимания.

— Papa… Вы что, летали?

Граф изобразил на лице подобие удивления.

— В своём ли ты уме! В моем ли возрасте летать да ещё зимой?.. Это твоё молодое дело парить в ночи…

— Ах, да, — усмехнулся Дору. — Я забыл, что мне всего сто пятьдесят лет… Хотите орешки? — он порылся в кармане и извлёк целую горсть. — Фундук, собственнозубно колол.

Граф схватил протянутые орехи и в миг отправил штук пять в рот. А когда на остром клыке хрустнул последний орешек, Александр с ужасом взглянул в довольное лицо сына — поймал, подлец! Но ореховому голоду после полёта нетопырем невозможно сопротивляться, поэтому граф разжал кулаки и примирительно спросил:

— Зачем ты пришёл?

— Papa, я не могу найти оставленный к чаю шоколад. Хотел спросить, может вы знаете, где он?

— Я чётко сказал — никакого сладкого. Ну не кукся, пожалуйста, мой мальчик! Ты ведь понимаешь, во что превратится после… — граф выбирал подходящее слово, — свадьбы… шоколад? Мы не можем позволить нашим инстинктам взять верх над разумом, если не хотим столкнуться с внешним миром. Человеческая кровь хороша как десерт. Но если каждый день питаться мясом хищников, озвереешь. И тогда твои дни сочтены. Твои дни, как человека… Бессмертного человека. А ты ведь человек, — Александр подался к сыну. — Ты прекрасно играешь на фортепьяно и поешь. Твои записи слушает полмира. Ты человек, Дору. И должен жить человеком.

— А вы зверь, papa? Нет? Отчего тогда не выходите из своего логова? Чего мучиться? Закопайте себя сразу вверх ногами, чтобы никогда больше не проснуться. Или это просто суеверие?

Александр в упор смотрел на сына и молчал.

— Рара…

Но он не позволил сыну сказать больше ни слова:

— Это тебя не касается. Хотя нет, касается, — прорычал граф. — Я сделал все, чтобы в этом замке вы были в безопасности. И хочу, чтобы вы как можно реже покидали его охранительные стены. А вы не цените мою заботу о вас — ни ты, ни Эмиль. Вам скучно со мной, не надо отнекиваться. Я знаю это. Я старый и скучный, я не создан для нового времени. Поэтому я и хотел, чтобы вы нашли себе жен, с которыми вам будет не скучно здесь, в безопасности. И не надо! — граф предупреждающе поднял руку. — Не надо говорить мне, что за вампирами больше никто не охотится. Это не так, и мы все это прекрасно знаем. Я не хочу потерять тебя. Тогда я действительно покончу с собой. Ты — единственное, что держит меня в жизни.

— Единственное… — Дору тряхнул головой, решив, что вот он, момент истины. — А вы не думали найти пару для себя? Мне больше не пять лет, обо мне не надо заботиться. Так что вам не мешало бы наконец позаботиться о себе. На моей матери свет клином не сошелся. Ничто не вечно под луной. И уж точно не любовь женщины, которая вас никогда и не любила.

— Не смей!

Граф замахнулся и дал сыну пощечину раньше, чем подумал о том, что Дору все равно ничего не почувствует.

— Ну вот, — ответил тот, даже не пошатнувшись. — В вас осталось что-то от человека. И вы еще что-то способны делать в первый раз. Например, поднять на меня руку.

— Уйди, Дору! Уйди и закрой дверь! Оставь меня в покое… У тебя есть, кем заняться…

— А у вас есть чем сегодня заняться в своем гордом одиночестве?

— Да, я пойду в библиотеку…

И граф размашистым шагом, даже не подвязав халат, прошел мимо сына и хлопнул дверью, оставив его в кабинете одного. Дору тут же сел за стол и закрыл глаза, вызывая на связь Эмиля. И вот, бледная тень уже сидит на стуле напротив дубового стола.

— Мне кажется, у нас ничего не выйдет, — прозвучал в ушах Дору голос брата.

— А я верю, что лед тронулся. Мы хорошенько его встряхнули. Он уже начал раздражаться, а это хороший знак. Медведь просыпается. И вообще, он читает стихи о любви. Представляешь? — мысленно ответил Дору Эмилю. — В крайнем случае, он просто ее убьет. Неужели тебе ее жалко? Больше чем отца, который дал тебе все, о чем ты даже мечтать не мог, дорогой наш профессор?

— Мне жалко денег, которыми я закрыл ее кредит. За них мне еще платить проценты Мойзесу.

— О чем мы с тобой говорим, Эмиль? О пяти тысячах евро?

Тень рассмеялась, да так сильно, что у Дору дрогнули барабанные перепонки.

— О жизни человека, если ты забыл. Обещай, что сотрешь ей память и вернешь в мир людей, если она не станет твоей мачехой. Обещаешь, что не закопаешь ее мертвое тело на кладбище. Обещаешь?

Дору тряхнул головой.

— Ты смешной, Эмиль. Ты все ещё такой человек… Человек… Я даже не успею глазом моргнуть, как она будет мертва. Кстати, — Дору с улыбкой откинулся на спинку отцовского кресла. — Они сейчас вдвоем в библиотеке. Я думал сначала послать туда отца спасать шоколад, но все сложилось как-то само собой и более удачно… Будто кто-то сверху нам помогает… Они впервые наедине, Эмиль. Впервые за столько лет Александр Заполье один на один с живой девушкой.

Тень вскочила, и Дору почувствовал неприятный спазм, будто прозрачные руки действительно могли его придушить.

— А-ну живо дуй туда! — сотрясал голос брата его барабанные перепонки. — Живо!

— Уймись, чудовище! — рявкнул Дору в голос. — Я пойду… Пойду…

Он вскочил из кресла и сделал шаг к двери, продолжая потирать шею. На стуле уже никого не было.

Глава 8 "Пятизвездочный замок"

Валентина смотрела на пустую лестницу и вспоминала, как впервые поднималась по ней с Дору. Удивленный взгляд блуждал по всем четырем сторонам света — вернее, тьмы. В руках вампир держал фонарик: довольно яркий в пределах обесточенной квартиры, в огромном замке он играл незавидную роль тусклого софита. Блуждающий электролуч высвечивал для краткого знакомства то цветные витражи сводчатых окон, то завитушки лестничных перил, то пасторальные гобелены на стенах, то свешивающиеся с потолка тяжелые круглые лампы с давно оплывшими свечами.

— А где паутина? — решилась на шутку Валентина, чувствуя, что бедное сердце трепещет уже высоко в горле. — В вампирский замке обязана быть паутина.

Дору шёл рядом, поддерживая за руку, и сейчас затормозил ее, заставив повернуться к нему лицом.

— Паутину я собственноручно перенёс в соседнее нежилое крыло — надеюсь, паучки остались довольны своим новым жилищем, хотя выселять бедных было слишком невежливо с моей стороны. Но что только не сделаешь ради живой невесты…

И у этой уже полумертвой невесты сердце заработало со скоростью пулемета — тртытута! Дорога из Варшавы в Бухарест и дальше по румынским снежным просторам заняла почти двое суток. Валентина чувствовала себя разбитой физически и абсолютно спокойной внешне. Вампир держал под контролем мозг, но вот душа порой вырывалась на свободу, где ее тут же сковывало нечеловеческим страхом.

— Из слуг у нас один-единственный живой горбун… Тут мы не отступили от канонов сказки, верно? И чтобы он мог со всем справляться самостоятельно, мы оставили относительно обитаемой лишь треть замка. Мой совет — даже не пытайся проникнуть в закрытые комнаты. Кроме пауков и паутины ты там ничего не найдёшь. Задохнешься и никто тебя не спасет.

Валентина сильнее стиснула пальцы, лежавшие на холодных перилах. Ладонь вспотела, и гостья удивлялась, как это дерево не покрылось в считанные секунды инеем.

— Я не собираюсь никуда ходить, — Зубы стучали как на морозе. — Ты собирался показать мне комнату…

Звук «у» совиным криком взмыл под самый потолок, и Валентина вздрогнула уже не только от холода.

— Мы приготовили для тебя башню. Но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в ней пленённой принцессой. Ходи куда хочешь. Здесь нет никаких секретов. Кровавых в том числе. Только паутина и пауки. Не ядовитые, так что можешь не дрожать. В башне мы протопили камин, так что спать будет относительно тепло, и все же, будь я живым, сапоги не стал бы снимать даже в кровати.

Валентина ответила улыбкой на улыбку. И потом спросила о том, что мучило ее все время длинного зачитывания прав принцессы — все обязанности они обсудили в дороге:

— Ты все время говоришь «мы»? А ведь ты ждал меня в городе и, как сказал, уже два месяца не появлялся в замке.

Дору, кажется, немного смутился.

— Это сделал для тебя отец, — почти что прошептал он, будто кто-то их подслушивал.

Валентина опустила голову, но не нашла никого внизу. Затем запрокинула до боли в шее — та же темнота.

— Я познакомлю вас завтра. Граф не желает доставлять тебе ещё больше неудобств, чем уже доставила дорога и вот… такие пятизвездочные апартаменты, — уже с неприкрытым смехом закончил Дору. Живой хохот звонким эхом покатился по перилам и замер в темноте и пустоте первых этажей. — Хочешь принять с дороги ванну? Серджиу нагрел колонку.

Губы Валентины дрогнули в подобие улыбки.

— Спасибо за заботу, но нет, не сегодня. Я ещё не настолько согрелась, чтобы раздеваться. Может, утром?

— Может, утром…

Дору потянул ее за локоть — легонько и при том твердо. Три последние ступеньки Валентина нащупала легко, а вот несколько метров по коридору дались ей с превеликим трудом. Окна залепило снегом, повалившим с темных небес, как только они подъехали к замку. Она с трудом различала собственные руки, а электрическая дорожка, бежавшая перед ней по длинной галерее, по яркости не могла соперничать даже с млечным путем.

— Вот моя спальня, — В желтом круге появилась огромная кованая дверная ручка и чуть выше ромбик-глазок. — Вернее будет сказать комната, — поправился Дору. — Это куда больше соответствует действительности. Но знакомство со склепом мы оставим до вечера. До твоей башни тридцать метров. Вернее, шагов.

И он начал считать. Вслух. И она считала вместе с ним, чувствуя, как с каждым шагом ей становится на душе все спокойнее и спокойнее, точно она наглоталась успокоительных.

Дору толкнул дверь и погасил фонарик. В спальне — а все пространство здесь действительно занимала массивная дубовая кровать под бордовым бархатным балдахином с золотой бахромой — горела керосиновая лампа. На прикроватном столике. Другая стояла на простом деревянном стуле. И, собственно все — на этом мебель, не считая прикроватной скамеечки, заканчивалась. Шкаф она обнаружила позже. Ничего, кроме окна с сиденьем в углублении не напоминало о том, что они находятся в башне. А все потому, что в одном отсеке — самом большом, была оборудована ванная комната с дополнительным камином, в другом оказался шкаф, а в третьем, самом крохотном — туалет. Вернее дырка с деревянным стульчиком — дачного типа.

— Не переживай. Запаха почти не остается, — усмехнулся Дору, поправляя свободной от лампы рукой пучок сухой ароматной травы, засунутый прямо в железный держатель для факела. — Это в дремучие века над дыркой развешивали одежду, чтобы убить блох. У нас блох нет. У тебя, надеюсь, тоже?!

На последнем вопросе Дору выпроводил гостью вон, плотно затворив дубовую дверь в туалет.

— Извини, у нас все тут такое. Электричества нет, а за мобильным интернетом приходится бегать на край леса.

В камине, располагавшемся в промежутке между гардеробной и входной дверью, продолжали тлеть угли, и Валентина с радостью и облегчением скинула куртку.

— До утра должно хватить тепла, а потом Серджиу поможет тебе найти теплое место в замке, чтобы скоротать день до нашего пробуждения. Боюсь, что всю ночь ты с нами не просидишь, — добавил он, задумчиво глядя в измождённое лицо гостьи. — Но через пару дней войдешь в ночной режим.

Глава 9 "Летучие мыши"

Валентина нерешительно постучала в дверь графского кабинета, когда так и не дождалась от хозяина замка заблаговременного приглашения войти.

— Оставь халат под дверью, дитя мое, — сказал граф после стука тихо, но твердо.

Валентина присела на корточки, чтобы аккуратно сложить на коленях халат, помня, что тот не мнется. Однако за чистоту пола она ручаться не могла.

— Это не та вещь, дитя мое, к которой надо относиться настолько трепетно…

Валентина чуть не плюхнулась на мягкое место, когда услышала голос графа прямо над головой, но над головой был только круг, который отбрасывала стоящая подле нее лампа. Граф, наверное, стоял у самой двери, но предпочитал разговаривать через дубовую преграду, не впуская постороннюю в свою вотчину. За две недели Валентина так и не побывала в графском кабинете.

— Я не могу его так бросить… — поднялась она на ноги. — Можно на секунду войти? Я не оторву вас надолго от дел.

Говорила она против воли. Из-за страха ослушаться Дору. А так бы с большой радостью бросила халат на пороге и убежала к себе в противоположную башню.

— Валентина, здесь не топили уже лет так… — голос графа дрогнул. — Давно… Брось халат и иди к своему… — граф снова запнулся. — Жениху.

Валентина вскинула голову, нервно сглотнула и прижала сложенный халат к груди, точно искала в нем силы для произнесения очередной лжи:

— Мы повздорили немного. Я не хочу спускаться в гостиную.

Пауза. Намного длиннее тех, что делал виновник этой трагикомедии.

— Тогда иди к себе…

Вот так, просто… Только зря оклеветала юного графа перед отцом.

— Из-за чего произошла ссора?

Она аж вздрогнула от неожиданности вопроса. К тому же в голосе графа вдруг впервые появилась заинтересованность, хотя он и оставался тихим.

— Из-за… Из-за… Летучих мышей!

Снова пауза. Будто граф Заполье собирался с мыслями.

— Имею ли я право узнать подробности вашей ссоры?

Валентина набрала в грудь побольше воздуха, напоенного зябкой храбростью.

— Имею ли я право войти?

— Заходи, — бросил граф без всяких пауз, и Валентина сразу толкнула дверь из страха, что даже одна секунда промедления может лишить ее последних крупиц смелости.

Петли ужасно скрипели, точно какое-то чудовище скрежетало зубами. Граф сидел в кресле за столом, до которого оставалось приличное число шагов. Валентина вздрогнула, но не от взгляда — граф смотрел в книгу — а от осознания того, как она просчиталась с расстоянием между ней и хозяином кабинета. Конечно, он мог отпрыгнуть от двери за секунду — с него станется.

— Оставь свет за порогом! — проговорил граф уже немного сердито, так и не оторвав взгляда от раскрытой книги. — Дверь не закроется. Положи халат на диван и… Можешь присесть, если хочешь…

Она не хотела, но была обязана остаться. С ним. На всю ночь. До рассвета. Для светской беседы. Да, да… Именно для нее! Другая ночь с ним ее не интересовала.

Диван не скрипнул — то ли не был старым, то ли она не касалась его пружин. В полутьме она вдруг превратилась в какое-то маленькое жалкое бестелесное создание, в котором весу-то было — всего пару грамм страха.

— Так в чем дело? — в голос графа вновь вернулось безразличие.

Да и какие чувства могли быть в этой темной глыбе, сидевшей шагах в десяти от дивана, слившись с массивным креслом в единое целое. Его внимание занимало чтение — чему удивляться, умению вампиров видеть в темноте даже печатные буквы? И Валентина не удивлялась, она боялась, сразу решив, что дело в ней — что граф действительно что-то к ней чувствует, что-то такое, что связывает человека и монстра — а именно голод.

— Я хотела нарисовать летучую мышь, — выдала она первое, что пришло на ум, не громче мышиного писка. Да и даже в шерстяной кофте, надетой поверх шерстяного платья, она еще минуту назад чувствовала холод, а сейчас уже обливалась горячим потом — и была мокрая, как та самая мышь, только без крыльев — полевка обыкновенная.

— Я по-прежнему не улавливаю сути вашей ссоры… — говорил граф по-прежнему спокойно и равнодушно. — У меня, конечно, самая богатая коллекция во всей Европе, но, увы, как тебе должно быть известно еще со школы, зимой летучие мыши спят.

— Спят… — она зажмурилась, хотя темнота того не требовала. Просто ей было заранее страшно произносить то, что она собиралась преподнести графу в качестве причины ссоры. — Но ведь вы не спите, и я хотела, чтобы Дору…

Она осеклась, на мгновение увидев две светящиеся точки, но вот уже граф снова уткнулся в книгу.

— Я собрал все вымирающие виды, — вдруг заговорил хозяин замка, хотя Валентина никак не ожидала продолжения именно этого разговора. — Только южноамериканских у нас нет, так как они не морозоустойчивые. Я, правда, думал поселить их в зимнем саду, но потом решил, что не имею права ограничивать свободу живым существам… Валентина…

Она замерла, перестав дышать?

— Ответь честно…

Да какая честность в океане лжи?!

— Тебе нравятся летучие мыши или тебя раздирает любопытство увидеть моего сына в образе летучей мыши?

Валентина вся сжалась, не в силах выбрать самый безопасный ответ.

— Или он рассказал тебе, что я летаю зимой?

Вот это был уже барабанный бой, с которым не в силах было соперничать ухающее сердце смертной девушки. Валентина вскочила и сжала перед собой руки, чуть не сложив ладони в молитвенном жесте.

— Я просто хотела рисовать! Я… я люблю мышей, — затараторила она и осеклась. — Я сделала прекрасных кукол… — стала искать она оправдание такой необдуманной фразе. — Именно они познакомили нас с Дору…

Это сообщение показалось графу интереснее книги. И Валентина зажмурилась уже по делу: керосиновая лампа — да что там лампа! — даже театральный софит не мог соперничать с яркостью вампирских глаз.

— Я с первого вечера хотел задать тебе этот вопрос, — отчеканил граф, и Валентина осторожно приоткрыла глаза, чтобы обнаружить привычную темень.

Глава 10 "Негорячий прием"

Валентина понимала, что страх не даст ей заснуть, пока не взойдет солнце, и даже не пыталась закрывать глаза. Просто грелась под одеялом, на сей раз по совету Дору даже не сняв сапоги. Она бы не смогла рассказать графу про знакомство с его сыном, не сгорев при первых же словах от стыда до горсточки ледяного пепла. До состояния ледышки она дошла как только вступила в их фамильный склеп.

В него можно было спуститься через домовую церковь — куда Дору, по понятной причине, решил ее не водить, или через двор по едва приметной лестнице, затерявшейся в арочной галерее, каменной пол которой местами напоминал каток. Ведущие в склеп ступеньки обледенели полностью, и Дору, схватив прислоненный к стене заступ, принялся сбивать лед.

— Все равно будь осторожна, — проговорил он, протягивая девушке руку.

Они начали спускаться — очень медленно. Проходи эта экскурсия летом — в невыносимую жару — склеп сравнялся бы с холодильником, а сейчас Валентина не почувствовала особого перепада температур. Впрочем, дрожала она вовсе не из-за холода, а из-за страха. Нос щекотал неприятный запах: она не выдержала и чихнула. Так громко, что аж подпрыгнула на месте.

— Запах тлена, что может быть прекраснее… — задумчиво протянул Дору.

И Валентина непроизвольно отступила к лестнице, но вампир поймал ее задубевшие даже в перчатках пальцы и потащил к трем саркофагам, закрытым, служившим сейчас постаментами для трех деревянных гробов. Открытых, точно для прощания. Или наоборот знакомства.

— Они сейчас пусты. И гробы и саркофаги. Отец перезахоронил всех родственников матери. Кого-то на кладбище, кого-то под пол.

— Это обязательно? — начала дрожащим голосом Валентина. — Ну, спать именно в склепе…

— Так спокойнее… — улыбнулся Дору, поднося электрический фонарь к гробу, чтобы показать гостье атласную обивку. — Конечно, постоянно приходится менять гробы, но наши слуги, если бы мы их отпускали, могли бы без особых проблем найти работу гробовщиками. Но мы их не отпускаем…

Валентина на мгновение отвернулась — глаза у юного вампира яркие, как фонари, и злые. Он ждет, когда она снова потребует от него гарантий, что не останется тут навечно, как делала всю дорогу. Сердце и так уже заходится, а впереди еще встреча со старым вампиром. А он будет куда страшнее бледного мальчика с отросшим блондинистым каре.

Валентина снова потянула носом, но ни запаха плесени, ни запаха тлена в морозном воздухе не чувствовалось. Но чем-то пахло. Очень сильно, и она снова чихнула.

— Розмарин. Средство от ведьм. Ты, наверное, ведьма в душе, вот и чихаешь…

Нет, она обычная смертная девушка, которую засунули в морозилку, где пуховик греет не сильнее майки.

— Завтра оденься теплее и на закате приходи сюда, я специально лампу оставлю у входа. Вон тот у окна — мой гроб. Постучи три раза в крышку, и я проснусь. Главное, не опаздывай — надо меня разбудить раньше, чем встанет отец.

— А может не надо? — Валентина уже стояла на первой ступеньке и держалась рукой за ледяную каменную стену. — Я не хочу сюда приходить…

—Ты уже сюда пришла, — прорычал вампир. — И будешь делать то, что я тебе велю. Иначе сказка из доброй превратится…

— Я поняла! — Валентина подняла руку и чуть не потеряла равновесие. — Можешь не продолжать, — и снова привалилась к стене.

— Улыбнись, Тина, — сам Дору улыбался в полный рот. С белыми не острыми зубами. — Твои глаза должны светиться счастьем. Ты по уши влюблена в графа Заполье, старшего сына графа Александра, и готова прожить с ним целую вечность, — он спрятал улыбку в рот и вытащил из кармана ветровки руку, чтобы вновь предложить Валентине свою поддержку. — Я понимаю, что тебе тяжело, но попытайся настроить себя на влюблённое состояние. Можешь порисовать днем — от этого улучшается настроение, верно?

Нет, от этого улучшается финансовое состояние, то есть уменьшаются долги. Она рисовала акварельные открытки, которые достаточно неплохо продавались онлайн, давая возможность худо-бедно сводить концы с концами и выплачивать проценты по кредиту за учебу.

— Я буду рисовать, — ответила Валентина, когда они прошли половину открытой галереи, глядя не на своего спутника, а на засыпанной снегом фонтан, величественным сугробом высившийся посреди дворика. — Я захватила с собой немного акварели.

Она будет рисовать открытки. Поздравительные — с днем рождения, с днем свадьбы… Чтобы потом продать их. Потом, когда она оставит вампиров в прошлой жизни.

— Поторопись, нас зовут…

— Что? — она думала о своем и ничего не слышала.

— Нас зовут. У меня очень тонкий слух. Поторопись.

Их не ждали — старого графа в столовой не оказалось. Должно быть, это слуга звал их к накрытому столу. Ее усадили спиной к пылающему камину. Отец жениха все не спускался и не спускался. И это беспокоило теперь не только гостью.

— Отец не придет? — спросил Дору у горбатого слуги, когда тот решил удалиться.

— Граф спустится после того, как ваша невеста закончит ужинать, — еще сильнее сгорбился старик, кланяясь молодому хозяину.

Хотя, приглядевшись, а в столовой из-за двух подсвечников на пять свечей каждый было достаточно светло, Валентина решила, что возраст горбуна вряд ли перевалил за полтинник, а поседеть в этом замке заблаговременно проще простого. Стол накрыли на две персоны: с одной стороны стояла тарелка с отбивной, тушеными овощами и ломтиком хлеба с бокалом вина, с другой — только бокал вина.

— Отлично, — Дору отодвинул для себя стул, приглашая Валентину начать трапезу. — Отец по всей вероятности испугался, что ты подавишься едой в его присутствии.

Валентина решила, что сейчас подавится от горячей фантазии, которая потекла вниз по позвоночнику бойким ручейком.

— У тебя нет ничего, кроме вина? — начала она осторожно.

— Представь себе, Тина, у меня даже вина нет…

Валентина сглотнула подкативший к горлу ком и принялась изучать содержимое тарелки, не горя особым желанием попробовать его на зубок. Зубки тут имелись у других. Очень и очень острые.

Глава 11 "Героиня фильма ужасов"

Валентина проснулась далеко за полдень, когда Серджиу достаточно настойчиво постучал в дверь, напомнив, что живым людям необходимо принимать пищу горячей хотя бы раз в сутки. Поднос с едой он оставил на пороге, не став дожидаться, пока хрупкая гостья справится с тяжелым засовом. С едой она справлялась тоже долго, потому что овсянка стояла ей уже поперёк горла, как и с чувством страха, не отпускавшим ее ни на минуту даже во сне.

В итоге Валентина схватила альбом с красками и принялась перемещаться по замку в поисках вдохновения и спокойствия, но последнее не нашлось даже в библиотеке. Зато получился целый альбом интерьерных зарисовок. Особенно она гордилась прорисованным солнечным светом, струящимся в высокие окна. Валентина сама поразилась, какой же красивой может быть антикварная мебель, прошедшая реставрацию хотя бы при помощи художественной кисти.

Смеркаться начало слишком быстро, и лишь поэтому Валентина оставила альбом на столике, куда граф Александр обычно клал свою книгу, не думая при этом поразить его своим талантом акварелиста, который у нее несомненно имелся. Подтверждением сему факту служило то, что она зарабатывала акварелями на жизнь и время от времени даже повышала на открытки цену без каких-либо потерь в продажах.

Если граф заинтересуется альбомом, это даже хорошо — может даже станет поводом перекинуться за ужином парой фраз, а сейчас надо поспешить в склеп. На удивление, именно в там, где ее обычно больше всего трясло, Валентина почувствовала моментальное облегчение. И даже ломота в костях, преследовавшая ее весь день, в холоде и мраке склепа бесследно исчезла — возможно, надо было ещё днем бросить рисование и, укутавшись потеплее, прогуляться по заснеженному саду.

— Отойди, а то зашибу ненароком, — послышался из гроба недовольный голос Дору.

Размышляя над своим нынешним состоянием, Валентина потеряла счёт времени и непростительно долго простояла, облокотившись на гроб юного графа, так что после окрика отскочила пулей и случайно ударилась локтем о соседний.

— Простите, граф, — извинилась Валентина довольно громко и вообще отошла на лестницу, потирая руку.

Можно было и не забираться так высоко — не станет же Дору кидаться крышками, а если она боялась графа, то голодный вампир дотянется до жертвы за секунду и никакой шарф, хоть бы она накрутила его по самые глаза, не станет преградой для острых клыков.

Дору скинул крышку и сел, потягиваясь — ничего необычного. Она не стала возвращаться, потому что знала, что он поднимет ее в воздух и с лестницы, закружит и потребует, чтобы она криком сообщила ему про свое головокружение. Все обычно — ей это надоело не меньше графа Александра. Потом его сын заставит ее на той же громкости рассказать ему весь день, вплоть до степени съедобности приготовленной горбуном овсянки. И она покорно принялась рассказывать — вернее, кричать про рисунки. Но граф все не просыпался и не просыпался. Тогда Дору опустил девушку на пол и, заметно вздрогнув, без всякого предупреждения открыл отцовский гроб

— Как давно ты здесь? — повернул он к Валентине обеспокоенное лицо. — Ты пришла до заката?

Она кивнула — все, как всегда. И на этот раз она точно не засыпала.

— Он что, не приходил ночевать?

Валентина приподнялась на цыпочки и заглянула в гроб — впервые: пусто.

— Серджиу! — закричал Дору так громко, что Валентина заткнула уши, вдруг разом прочувствовав то, что должен чувствовать вампир с обостренным слухом, когда рядом с его гробом визжит смертная.

— Дору! — крикнула она с лестницы, но когда выскочила во двор, его уже и след простыл. — Ангел тебя дери!

Весь день светило солнце, было морозно, и сейчас луна прекрасно справлялась с ролью фонаря. Медленными шажками, то и дело останавливаясь, Валентина самостоятельно дошла по галерее до двери, ни разу не поскользнувшись и не обернувшись. Наверное, жертвы тоже легко ощущают спиной опасность, и вот сейчас Валентина чувствовала, что сзади ее нет — опасность впереди.

— Где Дору? — спросила она горбуна, который поджидал ее в гостиной.

Вместо ответа Серджиу строго сказал:

— Я попрошу вас подняться к себе и запереться.

— Это еще почему? — спросила Валентина, чувствуя озноб, хотя гостиную к ужину, как обычно, прилично протопили — специально для нее.

— Сейчас не время задавать вопросы. Это приказ вашего жениха. И вот вам еще, — горбун вытащил из кармана большое церковное распятие и протянул девушке. — На всякий случай.

Обычно горбун говорил по-русски медленно, явно вспоминая каждое слово, но сейчас слова вылетали из него, как из пулемета — видимо, речь им была отрепетирована. Валентина сжала распятие и поспешила к лестнице, но горбун, удивив заодно и неожиданной прытью, догнал ее и за локоть потащил в сторону.

— По другой лестнице, пожалуйста.

— Да что происходит? — только на первом пролете железной винтовой лестницы сумела спросить почти шепотом Валентина. — Объясните мне наконец!

До этого она боялась, что горбун выдернет ей руку, замешкайся она хоть на секунду.

— Ваш жених все вам объяснит, — ловко ушел от ответа горбун и так же ловко перелетел через несколько ступенек, а она уже запыхалась его догонять.

Наконец горбун отпер, как оказалось, всегда закрытую вторую дверь в ванную комнату и пропустил девушку перед собой.

— Помните, что вам следует немедленно запереться? — Валентина кивнула. — У нас у всех будет тяжелая ночь.

— Серджиу…

— Никаких вопросов!

И горбун захлопнул дверь прямо перед ее носом.

— А что делать с распятием? — выкрикнула Валентина из ванной комнаты.

— Надеюсь, вам ничего не придется с ним делать, — голос горбуна наложился на скрежет поворачиваемого в замочной скважине ключа, который на пару со словами заставил Валентину задрожать еще сильнее. — А так действуйте, как герои фильмов: держите распятие перед собой и ни в коем случае не оборачивайтесь.

— А оно на него подействует?

Глава 12 "Еврейская агуарьенте"

— Где отец?!

Дору чуть не опрокинул горбуна в камин, в котором тот ворошил дрова.

— Успокойтесь, Ваша Милость! — горбун на всякий случай выставил перед собой кочергу. — Его Сиятельство с прошлой ночи у себя в кабинете и просили его не беспокоить, пока они сами не выйдут к вам.

Не дослушав слугу, Дору в два прыжка одолел лестницу и понёсся в отцовскую башню. Однако у двери кабинета притормозил, одёрнул футболку и тихо-тихо постучал костяшкой указательного пальца по толстому дереву.

— Перестань колотить в дверь и с каких это пор ты вообще стучишь…

Таким тихим голосом отец никогда с ним не говорил и, побелев ещё сильнее, Дору толкнул дверь и вошёл в кабинет. Граф лежал на диване, закрыв лицо руками. В пиджаке, с болтающимся на боку шейным платком и в сорочке с растревоженным воротом. Халат одиноко лежал на полу. Дору замер в нерешительности.

— Papa, вы нездоровы?

Граф поморщился.

— Дору, вампиры не болеют. Последний раз ты задавал мне этот вопрос более двухсот лет назад, и тогда я думал, что объяснил тебе причину своей бледности…

Голос оставался тихим. Дору даже показалось, что отец постанывает между словами.

— Но тогда… Что с вами? Вы не спустились в склеп…

— Да? Ты что, заметил моё отсутствие? Я думал, ты без остатку поглощён своей… э… невестой.

Граф попытался приподняться, но снова упал на валик дивана. Дору подобрал с пола подушку и заботливо вернул ее отцу под голову, затем присел у него в ногах и недоуменно обвел взглядом кабинет. Все казалось на своих местах: на столе раскрытая книга, листы бумаги, перьевая ручка и… Глаза Дору непроизвольно расширились — бутыль, содержимого которой он никогда не пробовал, но точно знал ему название — агуарьенте, а проще говоря — самогон, собственноручно приготовленный сеньором Буэно, стояла сейчас пустой рядом с массивным пресс-папье.

— Да, да… Не смотри так, мой мальчик, — граф не отнимал ладоней от лица, потому что и так прекрасно знал, к чему сейчас прикован взгляд его сына. — Я не думал, что не смогу остановиться… И вообще не думал, что это окажет на меня подобный эффект.

— Вы пьёте? Пьёте самогон? Этим вы занимаетесь, когда на всю ночь запираетесь у себя в кабинете?

— Нееет, — простонал граф. — Я впервые попробовал его в своей жизни и не-жизни тоже. Решил понять, почему наш ростовщик его пьёт. Мойзес говорил, что от самогона мысли проясняются и на душе становится веселее. Но с учётом того, что души у нас как бы нет, то… Хотя сейчас мне кажется, что у меня нет уже и тела.

— Papa, ну как вы могли слушать этого… Этого жида! Он же еврейский вампир, а что еврею хорошо, то хорвату смерть…

— О, сейчас у меня действительно одно желание — умереть и уже окончательно, — простонал граф Заполье.

— Может, вам кровопускание сделать?

— Ты что, собираешься меня укусить? — граф даже открыл лицо.

— А это как вы сами решите, — передёрнул плечами Дору. — Кровопускание — это ведь самое верное средство от головной боли!

— Мой мальчик, медицина ушла далеко вперёд.

— Да неужели! — горько усмехнулся Дору. — Тогда позвольте спросить у Валентины пару обезболивающих таблеток для вас.

Он хотел подняться, но железная хватка отца удержала Дору на месте.

— Нет, нет… Только не это, я не хочу её видеть… То есть я хотел сказать, что не хочу, чтобы она меня таким видела. Я еле успел спрятать бутыль, когда она вчера принесла халат. Я не мог даже доползти до двери, чтобы закрыть ее… Слушай, где-то тут должен быть пергамент, которым я спасался от …

Граф не закончил, но по встревоженному взгляду сына понял, что тот догадался, о чем идёт речь.

— Вы его все ещё храните?

— Конечно, у нас же ещё один еврей дома остался. Не будем же мы ещё раз корпеть над древнееврейским словарём, — граф прикрыл ладонью глаза и опять застонал. — Посмотри на третьей полке возле окна. Сундук не открывай, там распятия, а пергамент должен быть где-то рядом — я там все ненужное храню…

Граф вновь закрыл лицо обеими ладонями, и по лбу его пробежали две болезненные морщинки.

— Нашёл!

Дору вернулся к дивану и потянулся к отцу, чтобы обмотать ему шею, но тот волевым жестом остановил его.

— Ну подумай ты хоть немного! Там же есть имя Серафимы, зачем оно нам сейчас?! Иди вычеркни его и напиши Мойзес Буэно, оно есть на подкладке шапки, которую ты без спроса дал Валентине. Будто не понимаешь, что он зло во плоти и на всех его вещах лежит проклятие… Нельзя было давать шапку Валентине, нельзя…

— Оставьте, papa, свои суеверия… Вы же на двери церкви уже звезду Давида выбили. Может быть, хватит…

— Прекрати! — прорычал граф. — Ты ничего не понимаешь… Для тебя все хиханьки да хаханьки. Ты ничего не понимаешь…

Дору подошел к двери и позвал Серджиу, а когда горбун явился, велел ему сходить в башню Валентины за лисьей шапкой и заодно сказал, чтобы девушка всю ночь оставалась у себя. Горбун мигом обернулся, и тогда Дору, закрыв кабинет на ключ, сел за отцовский стол, развернул потускневший от времени пергамент и стал расправлять кожу длинным ногтем.

— Papa, но я не умею читать древнееврейские письмена. Я только рисовал, что говорил мне аптекарь.

— Но ты ведь знаешь, что там написано: «Моя мама предупреждала меня никогда не связываться с Серафимой Сапожниковой!» Так вот — последние два слова и зачеркивай, поверх латиницей пиши имя нашего ростовщика, оно испанского происхождения, это не суть важно…

— А почему мы её имя написали со строчной буквы?

— Дору, бог ты мой… Евреи пишут справа налево!

— А я вам говорил, что не желаю учиться у еврейки ни музыке, ни русскому языку! У евреев все шиворот-навыворот, даже воспитание детей! Вот, вычеркнул!

— А как бы я подходил к ней, будь у нее на шее крест?!

— Так лучше б и не подходили…

Дору снова присел на диван и опять потянулся к шее отца.

— Ну начинай ты уже соображать! У меня же голова болит! Ко лбу мне приложи пергамент! Ко лбу!

Глава 13 "Древняя кровь со специями"

Валентина так и уснула с распятием в руках, прямо на полу, свернувшись калачиком, поэтому, когда утром услышала стук, не сразу поняла, что надо сделать. Зажав распятие под мышкой, она отодвинула задвижку и распахнула дверь, но никого за ней не увидела. В коридоре было темно, как ночью, и если бы спальня не была залита сейчас солнечным светом, Валентина бы ни секунды не сомневалась, что на дворе ночь. Нет, все очень просто — ставни на окнах закрыты — все до единой.

— Крайне не осмотрительно распахивать среди бела дня дверь настежь, когда за ней стоит вампир.

Валентина машинально выставила перед собой распятие и оглянулась — день, точно день. Посмотрела вперед — тьма. Графа не видно, но ведь она отчетливо слышала его голос. Да? Может, голос ей приснился. Сейчас день…

— Ладно, ты превратишь в пепел меня, но что будет, если на моем месте ненароком окажется твой любимый Дору?

Он здесь. Совсем рядом. Хотя… может быть и далеко.

— Что вы здесь делаете? — с трудом выдавила из себя Валентина.

— Жду, когда ты выйдешь ко мне, — в голосе графа слышалось мало скрываемое раздражение. — Выйди и закрой дверь. Распятие можешь оставить при себе. Мне так даже спокойнее.

— Мне не велено выходить к вам… — пролепетала Валентина и сумела захлопнуть дверь, но на задвижке ее руки замерли.

— Валентина, что за детские игры? Стол давно накрыт. Я уже пять минут стучусь к тебе…

— Я не слышала, — прошептала она, все еще пытаясь задвинуть засов, и тот наконец поддался.

— Зачем ты заперлась? — граф рычал. — Тебе распятия мало? Или мое общество настолько тебе противно? Тогда я велю принести тебе еду в комнату и собственноручно заколочу эту дверь, чтобы ты точно не вышла из неё и случайно не встретилась со мной.

— Что вы здесь делаете? — Валентина отступила от двери, продолжая держать распятие перед собой. — Вы должны спать…

— Должен. И с удовольствием был бы сейчас в склепе, а не под твоей дверью. Но так уж получилось, что этот день мне придется провести на ногах. И я очень бы хотел, чтобы ты составила мне компанию за столом. Не в качестве блюда, если ты так безумно этого боишься.

— Да, я боюсь, — не стала скрывать свой страх Валентина. Да его было и не скрыть. — Где Дору?

— Он спит. Пожалуйста, доверься мне. Я не причиню тебе вреда. Бери распятие и смело выходи в коридор. Я буду ждать тебя в кабинете.

Валентина припала ухом к двери и действительно услышала удаляющиеся шаги. Граф, должно быть, нарочно стучал каблуками, потому что обычно двигался бесшумно.

— О, боже…

Она чуть-чуть, с помощью расчески, привела себя в божеский вид, умылась, жалея, что в кувшине не святая вода и, вооружившись распятием, вышла из комнаты, не зная толком, нарушает запрет Дору или все же нет.

— Благодарю…

При звуке графского голоса она ринулась обратно в спасительную башню и с размаху шарахнулась плечом в закрытую дверь.

— Валентина, ну разве так можно…

Она вгляделась в темноту, потирая ушибленное плечо, и заметила темный силуэт, стоящий у стены на полпути к соседней башне.

— Я подумал, что ты выйдешь без фонарика, и вернулся. Ты ведь вышла без фонарика, верно?

Она кивнула, признавая, что сглупила, и тут же почувствовала, а не увидела — разглядеть чего-либо в коридоре было сейчас невозможно — перед собой руку. Рука оказалась в перчатке.

— Благодарю, — теперь благодарила она.

— Следуй за мной!

Но следовать не получилось — она бежала. Заметив это, граф остановился и пошёл медленнее.

— Ты должна меня простить, я уже сто лет не общался ни с одним живым человеком.

— Ничего, пробежка перед едой подстёгивает аппетит. Вдобавок я согрелась.

— И перестала меня бояться?

— Нет! — она вырвала пальцы и снова взялась обеими руками за распятие.

Граф отступил на шаг.

— Ты невыносима, Валентина. Тебе нравится причинять мне боль? Очень по-семейному…

— Простите… Но вы ведь сами сказали, чтобы я взяла распятие.

— Сказал. Пойдем. Осталось сделать всего два шага.

И граф через секунду распахнул дверь своего кабинета, пустив в коридор поток света. Искусственного. Там горело несколько керосиновых ламп и пылал камин.

— Здесь немного душновато, потому что давно не топили, но мы не задержимся здесь надолго, верно?

Она кивнула и бочком, держа распятие за спиной, протиснулась мимо графа в дверь.

— Достаточно тепло? — гостеприимный хозяин указал на камин. — Я могу ещё подкинуть.

— Нормально, у меня свитер шерстяной.

Она в нерешительности стояла посреди кабинета, потому что тарелка с едой стояла напротив хозяйского кресла. Вампир улыбнулся одними губами, обошел огромный дубовый стол и приглашающе отодвинул громоздкое кресло с резной спинкой.

— Это самое удобное кресло во всем замке. Прошу.

— А вы?

— Стол для еды понадобится только тебе, а я посижу на диване. Подальше от распятия.

И действительно присел на диван, где в халате сразу стал выглядеть на своем месте.

Валентина села в кресло.

— А вы ничего не будете есть? — спросила она, невольно вздрогнув.

— Я уже поел, благодарю за беспокойство.

Она невольно поправила рукой распятие, которое положила на салфетку рядом с ножом. Надо было начинать трапезу, но есть совершенно не хотелось. Взгляд зацепился за книги, которые аккуратной стопочкой возвышались на краю стола. Названия были на итальянском, испанском, латыни, греческом, даже на арабском…

— Обалдеть! — выдохнула она. — Сколькими языками вы владеете?

— Долго перечислять. Наверное, всеми основными, на которых написана классика мировой литературы.

— Я понимаю, что у вас было все время на свете, чтобы их выучить…

— Не так много… — перебил граф, взбивая подушку. — В семнадцать я лишился отца и мне пришлось возглавить его торговое дело. В Дубровнике мы имели особую привилегию от Османской империи для торговли. Мне нужно было знать для этого восточные языки. За спиной были конкуренты-венецианцы — пришлось учить итальянский. Потом мы все ждали Наполеона. Кто-то ждал Александра. В общем-то особой разницы не было, сдать город французам или русским. Французы, конечно, были предпочтительнее, потому что они католики, как и мы, но моя жена была наполовину сербкой и приняла католичество только для вида, чтобы нас обвенчали, так что в итоге мы перебрались в православную Румынию, откуда был родом ее покойный отец. Впрочем, неужели тебе все это интересно?

Глава 14 "В комнате с закрытыми ставнями"

Валентина против воли вцепилась в протянутую графом руку — та обжигала с силой искусственного льда. Однако сколько бы ни пыталась, Валентина не смогла высвободиться до самой двери в свою комнату — нет, она больше не называла так башню — в отведенную ей темницу. Горбун обо всем позаботился: ставни закрыты, портьеры задернуты. У кровати горит керосинка. Одна.

— Дай Серджиу десять минут, — проговорил граф, оставляя дверь открытой настежь, — и он принесет сюда жаровню с углями. И чай с мятой для тебя.

— А что мы будем делать потом? — спросила Валентина, уже не чувствуя страх с той остротой, как ощутила его в кабинете, когда горбун вырвал из ее рук распятие.

Граф сейчас выглядел абсолютно спокойным, даже завязал кушак халата. Из горьких воспоминаний остался лишь еще более горький привкус на губах — безумно хотелось верить, что пила она не настолько древнюю кровь, как уверял граф. Одной мысли о вампирском напитке хватило, чтобы горло вновь сжало неприятными позывами. Так что же граф надумал, собственноручно отконвоировав ее в башню? От мыслей на эту тему окончательно перехватило дыхание.

— Что делают в спальне люди, если они не муж и жена? Спят.

Первая часть фразы заставила ее похолодеть, а вторая вернула в тело спасительное тепло без всяких обещанных углей.

— Мы будем спать, — повторил граф, махнув рукой на кровать, украшенную распятием. — Каждый на своей половине. Ты читала про бедных Тристана и Изольду? — И когда Валентина кивнула, продолжил: — Простой меч, сама понимаешь, мне не поможет.

— А распятие?

Они стояли шагах в пяти друг от друга и от кровати.

— Оно помогает, или ты не заметила? — губы графа дрогнули в улыбке, а у Валентины затряслись от страха.

— Не заметила, — проговорила она по слогам.

— Ты ведь до сих пор жива…

Валентина хотела отступить, но граф сам отвернулся, уперся руками в кровать и уставился на распятие, точно на маятник. И вдруг упал на колени. Только вздрогнуть Валентина не успела — граф всего лишь решил вытащить из-под кровати сундук. Деревянный, небольшой… Но тащил он его на середину комнаты с перекошенным лицом, а потом, совсем как кошка, отпрыгнул от сундука и принялся потирать руки, точно обычный человек, отморозивший пальцы.

— Открой его.

Валентина осторожно, бочком, подошла к сундуку и откинула тяжелую крышку.

— Там под Библией ночная сорочка. Надень ее…

Валентина достала священную книгу, окованную серебром, икону Божьей матери с младенцем, опять же в серебряном окладе, затем взяла в руки сорочку — ужасно тяжелую.

— Она прошита серебряными нитями. Не обращай внимания на запах. Я не буду говорить, сколько она пролежала в сундуке. Надевай… Выбора у тебя все равно нет…

— Что это значит? — Валентина прижала сорочку к груди, морщась от неприятного, но не сильно стойкого, гнилого запаха.

— То и значит, — голос графа сделался глухим. Он отошел к стене и тяжело опустился на стул. — Я хочу тебя обезопасить от себя. Можешь еще и икону поставить в изголовье… Что ты улыбаешься?

Голос вампира дрогнул от злости, а у нее сильнее дрогнули губы — она не улыбалась, она пыталась не разреветься от страха, с которым не могла совладать.

— Отчего бы вам просто не уйти? — едва слышно прошептала потенциальная жертва.

Граф ударил себя по коленкам, и Валентина увидела, как белые ногти собрали в пучок серую брючную ткань.

— Неужели б я не ушел, если б мог! — он смотрел прямо в ее влажные глаза. — Твой запах влечет меня… Безумно… Лучше уж я буду гореть от близости серебра, чем от голода, ломая двери в твою спальню. Помоги мне, дитя мое, пережить этот день, — голос вампира вновь сделался бархатным, в нем даже зазвучали умоляющие нотки. — Нам с тобой надо всего несколько часов продержаться… До пробуждения Дору… Что так долго?

Граф снова рычал, но в этот раз на слугу, который застыл на пороге с подносом. Запах кофе забивал мятный аромат обещанного ей чая.

— Зачем вы пьете кофе? — спросила Валентина, по-прежнему держа серебряную рубашку у самой груди.

Граф залпом осушил поданную слугой чашку и только тогда ответил — прежде закинув еще ногу на ногу.

— Баю-баюшки-баю, — пропел он с улыбкой, но очень низко. Прямо-таки басом, точно медведь шел по клавишам фортепьяно. — спи мой милый во гробу… Мне надо уснуть, — граф резко поднялся и шагнул к кровати. — А я выспался и совершенно не хочу спать.

— Но кофе…

Он обернулся.

— Это вас, живых, кофе бодрит, а нас, мертвых, усыпляет… Смешно, верно? — спросил он без всякой улыбки и, запрыгнув на кровать, лег поверх одеяла прямо в ботинках. — Валентина, можешь не снимать даже свитера. Рубашка налезет на тебя и так. Но если хочешь раздеться, то не смущайся меня, я уже закрыл глаза.

И все равно снять она решила только свитер, а рубаху надела уже после выпитого чая, который слишком быстро остыл. Потом она с иконой под мышкой вскарабкалась на кровать и легла под одеяло.

— Отодвинься еще чуть-чуть, — попросил тихо граф.

— Вы все равно меня чувствуете? — спросила Валентина с опаской, отползая к самому краю.

— Боюсь, что ты будешь чувствовать меня… И замерзнешь даже под одеялом и с жаровней.

— Мне не холодно, — ответила Валентина правду и поправила рукой упавшую прямо ей на лицо икону, сунув ее поглубже в зазор между подушками.

— Конечно, — хмыкнул граф. — Ты же раскаленный утюг. Я уже говорил тебе это…

И замолчал. Надолго. Валентина даже успела обрадоваться, что вампир действительно уснул от кофе, но тут граф заговорил вновь:

— Валентина, прошу, не смотри на меня во сне. Зрелище, скажем так, не из приятных…

Вновь наступила тишина. Гробовая. И Валентина с трудом сумела без шума проглотить подкативший к горлу кислый ком — наверное, сгусток выпитой ею крови.

— Вы меняетесь?

— Уже нет, — снова смешок. Совсем тихий. — Красота и спокойствие смерти — это только первые три дня. Сама понимаешь, они давно канули в лету. И дело не в том, что я буду спать — дело в том, что ты будешь ко мне так близко, что…