Последний кадр

Глава 1 — Тишина

Они учили меня, что самое страшное — это крик. Когда кто-то кричит, значит, случилось что-то ужасное: началась война, пришел пожар, упал самолет. Тишина, говорили они, — это покой.

Они врали.

Самое страшное — это тишина. Та, что наступает после того, как перестаешь ждать. Когда понимаешь, что стук каблуков в коридоре — это не мама пришла с работы, а соседка сверху. Что телефон молчит уже третий день не потому, что села батарейка, а потому что некому звонить. Тишина — это не покой. Это когда сердце еще бьется, а мир вокруг уже умер.

Меня зовут Вера. Мне тридцать лет, и я убиваю время по субботам.

За окном моросит дождь, хотя синоптики обещали солнце. Они всегда обещают солнце. Наверное, это тоже такая работа — врать людям, чтобы они не переставали ждать. Я стою у окна в своей маленькой квартире на пятом этаже и смотрю на серое небо. Оно низкое, тяжелое, давит на крыши домов, как старая ватная одеяло, которое клали на грудь, когда болеешь. Только я не болею. Я здорова. Я просто считаю дни.

Суббота.

В шкафу висит платье. Оно висит там уже семь лет, и я надеваю его только по субботам. Темно-синее, с длинными рукавами и воротником-стойкой. Он сказал, что этот цвет делает мои глаза похожими на море перед штормом. Тогда я засмеялась и сказала, что море не может быть перед штормом, оно просто море. А он ответил: «Всё может, если присмотреться». Он любил говорить красиво. Сейчас я надеваю это платье и смотрю в зеркало. Мои глаза действительно похожи на море перед штормом. Только шторма всё нет. Семь лет штиль.

Я крашу губы. Красной помадой, хотя он говорил, что красный — это слишком вызывающе. Я крашу именно потому, что он так говорил. Потому что если бы он был жив, я бы стерла ее сразу после первой же его фразы. Но его нет, и я имею право носить что хочу. Даже если это право — просто жест отчаяния перед пустотой.

В прихожей звякают ключи. Я беру маленькую черную сумочку, проверяю, на месте ли кошелек и билет. Билет я купила еще в среду. Он любил среду. Говорил, что это день равновесия: половина недели прошла, половина осталась, и можно притвориться, что у тебя есть выбор — сдаться или идти дальше.

Я выхожу из квартиры и закрываю дверь на два оборота. Лифт не работает — сломался еще в прошлом месяце, и никто не спешит чинить, потому что жильцы на первых этажах не пользуются, а тем, кто выше, лень жаловаться. Я спускаюсь пешком. Пять лестничных пролетов. На каждом этаже пахнет по-своему: на пятом — капустой, на четвертом — котами, на третьем — сыростью, на втором — табаком. Первый пахнет свободой.

На улице ветер. Он гоняет по асфальту обрывки газет и целлофановые пакеты, заставляя их танцевать какой-то безумный, бессмысленный танец. Я поднимаю воротник плаща и иду к автобусной остановке. Можно было бы вызвать такси, у меня достаточно денег. Но он любил автобусы. Говорил, что в автобусах видно настоящую жизнь. Я тогда крутила пальцем у виска, а он смеялся и тыкал меня носом в грязное стекло, показывая на старушку с сумками или на парня с гитарой.

Автобус приходит ровно через три минуты. Я знаю это расписание наизусть. Сажусь у окна, как раньше. Кондукторша — полная женщина с усталыми глазами — уже не спрашивает у меня билет. Она только кивает. Она привыкла. Я езжу этим маршрутом каждую субботу семь лет. Наверное, она считает меня сумасшедшей. Или очень одинокой. Или и то, и другое.

Город проплывает за стеклом, размазанный дождем. Мокрые витрины, спешащие люди, лужи, в которых отражаются вывески. Когда-то мы с ним придумывали истории про каждого прохожего. Вон тот мужчина в сером пальто — он инженер, который изобрел вечный двигатель, но никто не верит, и теперь он носит чертежи в портфеле и никому их не показывает. А та девушка с зонтиком — она на самом деле принцесса, сбежавшая из дворца, потому что ей надоело выходить замуж за принца, который храпит.

Я смотрю на пустое сиденье рядом со мной. Оно мокрое от зонтика, но я всё равно кладу ладонь туда, где могла бы лежать его рука. Холодный дерматин. Ничего не чувствую.

Кинотеатр называется «Экран». Старое здание с колоннами, которое чудом не снесли и не переделали в торговый центр. Внутри пахнет попкорном и пылью, на стенах висят афиши фильмов, которые я уже никогда не посмотрю. Я подхожу к кассе.

— Добрый день, — кассирша улыбается. Она молоденькая, наверное, студентка, подрабатывает по выходным. Она здесь недавно, всего несколько месяцев, но меня уже запомнила. — Как обычно?

— Да, — я протягиваю деньги. — Один билет.

— На дневной сеанс, зал номер три?

Я киваю. Она пробивает билет и протягивает мне маленький розовый квадратик.

— Приятного просмотра.

Я отхожу от кассы и слышу, как она говорит кому-то за спиной: «Странная тетка, каждую субботу приходит одна, всегда на одно и то же время». Мне не обидно. Я действительно странная тетка. Я та, что всегда покупает один билет.

Зал номер три — маленький, всего на пятьдесят мест. Сюда ставят старое кино, фестивальные премьеры, которые никто не смотрит, или фильмы на языке оригинала без перевода. Сегодня — французская драма. Черно-белая. Я сажусь на свое место — шестой ряд, место у прохода. Слева от меня пусто, справа — молодой парень, который через десять минут уснет и будет сладко посапывать.

Гаснет свет.

И в темноте, когда на экране начинают бежать титры, я закрываю глаза. Я не смотрю кино. Я никогда его не смотрю. Я слушаю.

— Ну как тебе? — спрашивает голос в моей голове. — Интересно?

Он сидит слева. Я чувствую его присутствие так отчетливо, что кажется, если открою глаза — увижу. Темные волосы, легкая небритость, глаза, которые смеются даже когда губы серьезны. Он в той самой клетчатой рубашке, которую я ненавидела, потому что она была старая и выцветшая, а он любил, потому что в ней удобно.

— Не знаю, — шепчу я, не разжимая губ. — Я же еще не смотрела.

— А ты смотри. Это же французы. Они умеют про любовь.

— Они умеют про смерть, — поправляю я.

Глава 2 — Дневник

Неделя — это семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Я научилась считать это время с тех пор, как суббота стала единственным днём, который имел значение. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница — просто серая масса, которую нужно пережить, чтобы снова оказаться в тёмном зале, где он сидит рядом.

В понедельник я хожу в библиотеку. Это моя работа, хотя слово «работа» звучит слишком громко для того, чем я занимаюсь. Я выдаю книги, принимаю книги, расставляю книги на полки. Иногда разговариваю с читателями, но чаще молчу. Библиотека — это такое место, где тишина считается нормой. Здесь никто не спрашивает, почему ты не улыбаешься. Здесь все не улыбаются.

Во вторник я прихожу домой и долго стою под душем, пытаясь смыть с себя день. Горячая вода обжигает кожу, но это лучше, чем холод внутри. Я смотрю на свои руки и вспоминаю, как он держал их в своих. У него были тёплые ладони. Даже зимой, когда мы гуляли по набережной, и ветер продувал насквозь, его руки оставались тёплыми. Я думала тогда, что это навсегда. Что так будет всегда.

В среду — день равновесия, как он говорил, — я позволяю себе смотреть фотографии. У меня их немного. Мы не любили фотографироваться, считали это банальным. Глупые были. Сейчас я бы отдала всё за одну лишнюю фотографию, за один лишний кадр, где он смеётся или смотрит в объектор, щурясь от солнца. Но у меня только три. На одной мы в кафе, он тянется через стол, чтобы поправить мою прядь волос. На другой — на набережной, тот самый день, ветер и мои растрёпанные волосы. На третьей — он спит у меня на коленях, уставший после съёмок, а я смотрю на него и улыбаюсь. Эту фотографию сделала я сама, тайком. Он потом ругался, говорил, что спящие люди похожи на покойников. Я закрываю рот ладонью и не говорю, какими словами отзывается во мне это сравнение сейчас.

В четверг я мою полы. Зачем-то. Квартира и так чистая, но движение помогает не думать. Тряпка скользит по линолеуму, вода в ведре темнеет, я смотрю в это мутное зеркало и не вижу своего отражения. Только разводы грязи.

В пятницу я выбираю платье. Не то, синее, а то, в котором пойду в субботу. У меня их несколько, но я всегда выбираю одно. Оно висит в шкафу отдельно, на плечиках, которые он купил в ИКЕА. Мы тогда полдня спорили, какие лучше — деревянные или пластиковые. Он говорил, что деревянные благороднее, а я смеялась и говорила, что пластиковые практичнее. Купили деревянные. Они скрипят, когда я снимаю платье. Скрипят так, будто жалуются.

А потом наступает суббота.

Я просыпаюсь рано, хотя можно было бы поспать. Солнце ещё не встало, за окном серо и тихо. Город спит, и только птицы начинают свои первые, неуверенные трели. Я лежу на спине и смотрю в потолок. Там есть трещина, похожая на карту какой-то выдуманной страны. Мы с ним однажды лежали вот так же и придумывали, какие города могли бы там быть. Он назвал один город «Вераград». Я засмеялась и сказала, что это слишком пафосно. А он ответил: «Ничего. Пафосно — это когда для других. А это для нас».

Я встаю, иду на кухню, варю кофе. Одну чашку. Раньше я варила две, по привычке, и только когда кофе остывал, понимала, что вторую выпить некому. Теперь я научилась не делать лишнего. Одна чашка, одна ложка, одна тарелка. Один человек.

За окном начинает просыпаться город. Сначала редкие машины, потом первые автобусы, потом люди с собаками, потом дети, которых ведут в школу. Жизнь идёт своим чередом, и только моя стоит на месте. Как те часы в гостиной, которые сломались семь лет назад, и я так и не починила. Они показывают четверть пятого. Время, когда он ушёл.

Я одеваюсь. Сегодня я решила надеть не синее платье, а другое. Тёмно-зелёное. Он любил этот цвет, говорил, что он успокаивает. Я не знаю, зачем я меняю платье. Может быть, хочу, чтобы он заметил. Может быть, хочу, чтобы удивился. Хотя какой в этом смысл, если его всё равно нет.

Автобус приходит по расписанию. Кондукторша сегодня другая, молодой парень с наушниками. Он даже не смотрит на меня, просто протягивает руку за мелочью. Я сажусь на своё место, смотрю в окно. Город мелькает, как кинолента, которую прокручивают слишком быстро. Дома, деревья, люди. Всё сливается в одно серо-зелёное пятно.

Кинотеатр сегодня выглядит иначе. Солнце освещает колонны, и они кажутся золотыми. На ступеньках сидят голуби, лениво перебирая лапами. Я подхожу к кассе.

— Добрый день, — кассирша та же, студентка. Сегодня она без очков, и глаза у неё большие, серые, немного усталые. — Как обычно?

— Да, — я протягиваю деньги. — Один билет.

— Сегодня японское кино, — говорит она неожиданно. — Очень грустное. Предупреждаю.

Я смотрю на неё. В её голосе не просто констатация факта, а что-то ещё. Предупреждение? Предостережение? Или просто человеческое участие, которое так редко встречается в этом городе?

— Спасибо, — говорю я. — Грустное — это нормально.

Она кивает и отдаёт билет. Я отхожу и слышу, как она молчит. Сегодня она ничего не говорит про меня странной тетке за спиной. Может быть, потому что никого нет. Может быть, потому что поняла что-то.

Зал номер три. Шестой ряд, место у прохода. Справа от меня сегодня никого, слева — пожилая пара. Они сидят, держась за руки, и я отворачиваюсь, потому что на это больно смотреть. Не от зависти. От чего-то другого. От воспоминания.

Гаснет свет.

На экране начинается фильм. Японский, чёрно-белый, с титрами. Двое. Он и она. Он уезжает на войну, она остаётся ждать. Он пишет письма, она читает. Потом письма перестают приходить. Она всё равно ждёт. Годы. Десятилетия. Она стареет, седеет, превращается в тень у окна, а всё смотрит на дорогу, откуда он должен вернуться.

Я закрываю глаза.

— Красиво снято, — говорит голос слева. — Смотри, какой свет. Они умеют работать со светом, японцы.

Я не открываю глаз. Боюсь, что если открою, он исчезнет. Но сегодня что-то другое. Сегодня я чувствую его иначе. Ближе. Отчётливее.