Последний лепесток любви

Пролог

Утро в Хиллоу-Коттедже выдалось особенно ясным. Воздух был чист, прохладен и напоён ароматом влажной земли и весеннего жасмина. Сад, раскинувшийся позади дома, пробуждался от сна медленно, с достоинством, словно каждая ветвь, каждая капля росы знали себе цену. Над клумбами, ухоженными, хоть и не пышными, как в графских владениях, лениво летали пчёлы, а у каменной скамьи распустились первые розы, обещая буйство цвета в грядущие недели.

На этой самой скамье, под тенью старой яблони, сидела юная особа, одинокая, как часто бывает с девушками её положения. Её звали Амелия Хейл.

Кареглазая красавица с задумчивым выражением лица, она держала в руках томик в мягком переплёте. Обложка была потёрта, страницы кое-где надорваны — книга переходила из рук в руки, но для Амелии она была сокровищем. В ней заключались все её мечты, страхи, надежды. Это была история любви — возвышенной, невозможной и, разумеется, благородной. Такую любовь юная леди могла только прочесть в романе. Или... когда-то надеяться испытать.

Она не сразу заметила, как взгляд её перестал следовать за строками. Книга лежала раскрытой, но мысли её скользнули прочь — туда, где память, без спросу и жалости, возвращала её к прошлому.

Прошло всего семь лет , а казалось — целая жизнь.

Шестнадцать... — вспоминала она. — Какая это была весна! Я была ещё глупа, не видела мира, не умела различать фразы сказанные ради вежливости и те, что рождались из чувства. Я верила в искренность каждого взгляда и честность каждого слова. Тогда я ещё не знала, что любовь может обмануть, что за улыбкой может скрываться пустота.

Тогда она только прибыла в дом своей тётушки, леди Агаты Грейсон. Той весной всё казалось новым — длинные коридоры поместья, аккуратный сад с белыми лавочками, размеренный уклад жизни, и, конечно, общество. Там она впервые услышала музыку бала, впервые надела платье, сшитое специально для приёма, и впервые увидела его...

Но до него, до того взгляда, должно было пройти ещё несколько дней. Тогда она была просто юной мисс Хейл — тиха, вежлива и, как считала её кузина Джулиана, «уж слишком романтична для деревенской девушки».

Амелия вздохнула, закрыла книгу и подняла глаза к небу — чистому, как и её сердце тогда, в ту первую весну.

Глава 1

...Она была тогда совсем другой. Шестнадцать лет, душа полна ожиданий, сердце — надежд. Мир ещё не успел стать холодным, а люди — жестокими. Всё казалось возможным.

В тот весенний день карета скрипела по гравийной дорожке, оставляя позади обочины, поросшие колокольчиками. Амелия прижимала к груди дорожную сумку и в который раз поправляла шляпку, хотя та сидела безупречно. Чем ближе подъезжали к дому леди Агаты, тем сильнее сжимался у неё живот.

Сердце стучало у самого горла. Это было её первое путешествие в одиночку, первая разлука с родителями, и первая встреча с тётей, о которой она знала лишь по письмам матери. Мать отзывалась о сестре сдержанно — без осуждения, но и без привязанности.

Когда карета наконец остановилась у ворот, Амелия отдёрнула занавеску. Дом был построен из серого камня с поросшими мхом углами, крыша тёмная, скатная, с двумя дымоходами. Он выглядел крепким и старым, но не особенно большим. За домом виднелся сад — аккуратный, но сдержанный, как будто даже цветы в нём держались приличий.

Кучер подал ей руку, и она сошла с подножки, прижимая к груди шляпку — на случай, если ветер решит пошутить. Прежде чем она успела позвонить, дверь отворилась.

На пороге стояла женщина в бежевом платье с застёгнутым до горла воротом и чёрной лентой на шее. Волосы были убраны безупречно, взгляд — пронизывающий, рот — сжат в тонкую линию.

— Мисс Хейл, — произнесла она, чуть кивнув. — Полагаю, вы не слишком устали с дороги? Или молодость нынче хрупка?

— Нет, миледи, спасибо. Я в порядке, — быстро ответила Амелия, опустив взгляд.

— Это радует. Мы не любим обмороков в холле. Проходи. Чемоданы... надеюсь, у тебя их не слишком много?

— Только один большой и эта сумка.

— Похвенно. Скромность — добродетель , особенно в одежде и нравах.

Амелия шагнула в дом. Внутри пахло воском, чаем и немного — лавандой. Прихожая была тёмной, с дубовой отделкой, и казалась чуть слишком просторной для столь немноголюдного дома.

— Мой супруг, сэр Реджинальд, сейчас в библиотеке. Он не выносит шума после обеда, — сказала леди Агата, направляясь вперёд лёгким, почти бесшумным шагом. — Надеюсь, ты не склонна к музыкальным порывам в неположенное время?

— Нет, миледи.

— Впрочем, немного фортепиано — допустимо. В рамках. Только, умоляю, не играй сентиментальных баллад — они действуют на нервы.

Они остановились в холле.

— Спальню тебе выделили в северном крыле. Вид из окна... ну, не на розарий, но, полагаю, тебе будет достаточно. Обед в шесть. Прислуга скажет, когда спуститься.

— Благодарю вас, миледи.

Леди Агата смерила её взглядом — не враждебным, но оценивающим. Словно перед ней была не племянница, а новая вазочка на камин.

— Ты довольно... простенькая. Но, надеюсь, с головой у тебя всё в порядке. Книга важнее локонов. Хотя не стоит забывать и про причёску — всё же ты юная леди, а не гувернантка.

Амелия невольно залилась краской. Хотела бы она ответить — но воспитание не позволяло.

— Я постараюсь не разочаровать вас, миледи.

— М-м. Посмотрим, Амелия. В этом доме не поощряют пустых обещаний.

С этими словами леди Агата развернулась и исчезла за двойной дверью, оставив Амелию одну посреди чужого дома, с дрожью в руках и лёгким стуком в висках.

"Так началось моё пребывание в Хиллоу-Коттедже. Я пришла туда с книгами в чемодане и сердцем, полным надежд. Мне казалось, всё ещё впереди. Я ошибалась."

Глава 2

Через пару минут горничная проводила Амелию по узкому коридору на втором этаже. Стены были увешаны гравюрами с охотничьими сценами и видами английской провинции — всё строгое, без излишков. Они остановились у деревянной двери с потёртой бронзовой ручкой.

— Ваша комната, мисс, — тихо произнесла служанка, приоткрыв дверь.

Комната оказалась небольшой, но опрятной. Узкая кровать с высоким изголовьем, покрытая белоснежным стёганым покрывалом, стояла у окна. Сбоку — туалетный столик с овальным зеркалом и резным деревянным стулом. У стены — комод, шкаф и небольшой письменный стол с чернильницей. Под ногами — старенький ковёр в тускло-зелёных тонах. Окно выходило в сторону сада, но не на розарий, как упомянула леди Агата, — скорее, на хозяйственный двор и оранжерею.

Амелия вошла несмело, словно боясь оставить след.

— Чемодан поднимут через минуту, — добавила горничная и, опустив глаза, удалилась.

Она осталась одна.

Дверь тихо закрылась. Шёлест ткани, скрип половиц — и снова тишина. Амелия сделала шаг к окну, провела ладонью по краю подоконника. Лёгкий слой пыли — почти незаметный, но говорящий о том, что эту комнату не занимали часто.

Вскоре появился чемодан. Сама Амелия разложила его на кровати и принялась разбирать вещи. Простые платья, пара книг, дорожный несессер... Всё аккуратно, по привычке, приученной матерью. Каждый предмет напоминал ей о доме — о покое, о запахе выпечки по утрам, о голосах сестёр, спорящих за настольной игрой.

На самом дне чемодана лежал небольшой, плоский свёрток, обёрнутый в плотную ткань. Амелия развернула его — и в её руках оказалась фотография в деревянной рамке. Старая, но любимая.

На ней — вся семья. Отец, с пронзительным взглядом и тонкими чертами; мать, строгая, но с такой мягкостью во взгляде, что даже на снимке это ощущалось. По бокам — две старшие сестры, Мэри и Джин, каждая с высокой причёской и лёгкой полуулыбкой. Возле них — Элеанор, младшая, ещё девочка, с лукавым выражением и завитыми локонами.

Рядом стоял Роберт — старший брат, уже в возрасте, почти сорокалетний, солидный, в безупречном костюме. Его лицо дышало уверенностью, и Амелия всегда чувствовала за ним силу, которую невозможно было поколебать.

Но больше всего её внимание привлекал малыш на переднем плане — Чарльз. Пятилетний, в белом воротничке, с мягкими кудрями и слегка округлыми щеками. Он смотрел в объектив с тем выражением, каким смотрят дети, ещё не научившиеся играть на публику — просто, открыто, искренне.

Амелия улыбнулась. Провела пальцем по лицу младшего брата, аккуратно, как будто боялась потревожить его.

— Ты, наверное, сейчас опять ищешь свой медный барабан, — прошептала она, слегка склонив голову. — А мама ворчит, что ты разбудил отца.

Она легко засмеялась — совсем тихо, как если бы повторяла чей-то шутливый рассказ. Смотря на фотографию, она не чувствовала печали — только тепло. Она ещё не успела соскучиться. Её путь только начинался, и всё — и скука, и боль — ещё были впереди.

Поставив рамку на туалетный столик, Амелия подошла к окну. Внизу сад окутывался мягким светом позднего полудня. Где-то щёлкнула створка, на миг донёсся звон фарфора со стороны столовой. Всё здесь было чужим, и всё ещё могло стать своим.

Прошло несколько часов, и когда в коридоре раздался вежливый, но бесстрастный стук, Амелия уже сидела у окна, склонившись над книгой, которую так и не начала читать. Горничная чуть приоткрыла дверь:

— Мисс, леди Агата просит вас к обеденному столу.

Амелия кивнула и поднялась. Время в комнате тянулось медленно, и теперь, когда настал первый настоящий выход в свет этого дома, она почувствовала, как в животе поселилось лёгкое, еле уловимое волнение.

У её гардероба не было ничего вычурного — лишь несколько скромных платьев, сшитых матерью перед отъездом. Для обеда она выбрала неброское светло-серое платье из тонкой шерсти, с аккуратным воротничком и застёжками на спине. Оно подчёркивало её талию, не привлекая при этом излишнего внимания. Простое, чистое, уместное — именно такое, какое, как считала её мать, подходит молодой девушке в чужом доме.

Перед зеркалом она поправила причёску — длинные каштановые волосы были собраны в гладкий пучок, с несколькими выбившимися у висков прядями, которые она аккуратно пригладила. Шляпка была ни к чему, духи — тем более. Она знала: лучше появиться слишком просто, чем слишком нарядно.

Задержавшись на секунду, Амелия взглянула на своё отражение.

Лицо её нельзя было назвать эффектным, но в нём было нечто мягкое, спокойное, почти домашнее. Большие карие глаза с лёгкой задумчивостью, прямой нос, аккуратные губы. Смуглый тон кожи — след южных корней по материнской линии — придавал её лицу живость, выделял её среди бледных, выхоленных дочерей лондонского общества.

Её красота не бросалась в глаза, но заставляла смотреть второй раз — и запоминать.
Она сама ещё не знала, что её кроткое выражение, эта сдержанная невинность, и есть её главное обаяние.

«Довольно, — сказала она себе. — Ты здесь не ради балов. Будь достойной».

С лёгким выдохом она вышла из комнаты и направилась вниз, туда, где её ждали леди Агата и первый настоящий ужин в Грейстоун-Мэноре.

Глава 3

Амелия ступала по лестнице осторожно, стараясь не производить шума. Грейстоун-Мэнор казался особенно тихим в эти предвечерние часы: ни голосов, ни шагов, только редкий скрип половиц и лёгкий запах пыли, цветов и вычищенного серебра.

Слуга провёл её в столовую — вытянутое помещение с длинным, но скромным обеденным столом, сервированным с утончённой строгостью. Всё в комнате говорило не о роскоши, а о порядке и порядке во всём: фарфор прост, салфетки аккуратны, приборы выложены безукоризненно.

Леди Агата уже сидела во главе стола, в том же холодном спокойствии, что и днём. Рядом с ней — мужчина лет пятидесяти с седеющими висками и добродушным, но уставшим лицом. Он был в жилете, без сюртука, и держал в руках газету, которую сразу же отложил при её появлении.

— Мисс Хейл, — сказал он, поднявшись и слегка поклонившись. — Добро пожаловать. Я — сэр Реджинальд, ваш дядя. Рад, что путь прошёл благополучно.

— Благодарю вас, сэр. Очень рада вас видеть, — ответила Амелия с лёгким реверансом.

— Надеюсь, Агата не успела вас напугать, — добавил он с кривоватой улыбкой.

— Если кто и пугает юных девушек, так это внезапные шутки мужчин в доме, — холодно заметила леди Агата, не отрывая взгляда от тарелки. — Присаживайся, дитя.

Амелия опустилась на указанное место. Её сердце всё ещё билось чуть быстрее, чем следовало бы, но она сохраняла ровное выражение лица, как учили дома.

Леди Агата оглядела племянницу молча. Её глаза прошлись по платью — серому, скромному, без украшений — по причёске, гладко зачёсанной, по лицу. Амелия почувствовала, как будто кто-то поднёс к ней линейку и начал измерять каждый изгиб — не с любопытством, а с равнодушной требовательностью.

— Я надеялась, что ты выберешь для ужина что-то более... подходящее.

Амелия подняла глаза.

— Простите, миледи?

Леди Агата внимательно смотрела на неё, держа вилку с кусочком цыплёнка, но не торопясь с движением.

— Это платье, — произнесла она, как бы лениво, — напоминает мне о гувернантке моей кузины. Или... быть может, о какой-нибудь кухарке по воскресеньям. Очень добропорядочно. Очень... приземлённо .

Амелия порозовела, но голос её остался ровным

— Это одно из лучших моих платьев, миледи. Мама считала его подходящим.

— Конечно. В провинции, возможно, вкус ещё не дошёл до Лондона. Или хотя бы до Бата.

Сэр Реджинальд кашлянул и попытался вставить

— По-моему, весьма достойный выбор для юной девушки. Скромно — но аккуратно.

— Аккуратность — это прекрасно, — согласилась леди Агата — но женщины не завоёвывают своё место в мире аккуратностью. И, Амелия, ты не обязана одеваться как дочь викария, если претендуешь быть леди.

— Я вовсе не претендую, — мягко ответила Амелия, опуская взгляд в тарелку.

Леди Агата прищурилась — она заметила и тон, и попытку ускользнуть.

— Тогда тебе стоит определиться. Здесь, в Грейстоун-Мэноре, я намерена воспитать из тебя молодую леди, а не серую тень на лестнице. Привычки крестьянок и дочерей третьесортных помещиков нужно оставить за воротами.

— Простите, — произнесла Амелия сдержанно, чувствуя, как слова тёти впиваются, будто тонкие иглы под кожу.

— Прощение не требуется. Требуется вкус. И чувство меры.

Амелия кивнула. Лицо её оставалось спокойным, но внутри поднялось лёгкое, едва уловимое жжение.

— Впрочем, — продолжила леди Агата, не отрываясь от тарелки, — у тебя миловидные черты. Слишком мягкие, конечно. Но мужчинам, склонным к сентиментальности, это может показаться трогательным.

— Я не стремлюсь быть трогательной, миледи.

Леди Агата на миг замерла, подняла бровь — но не возразила.

Сэр Реджинальд кашлянул и, словно желая изменить тему, спросил

— Полагаю, ты читаешь? Какого рода книги ты предпочитаешь, Амелия?

— В основном романы, сэр. И немного истории. Мне особенно нравятся книги о людях — их чувствах, ошибках...

— Ах, — кивнул он, добродушно, — значит, реалистка.

— Или фантазёрка, — вставила леди Агата с тонкой улыбкой. — Все девушки в шестнадцать уверены, что жизнь — это роман. До первой главы, в которой не предлагают руки.

Амелия не ответила. Она только опустила взгляд на свою тарелку, чувствуя, как слова леди Агаты оставляют тонкие, но ощутимые следы — как уколы холодной иглы

Глава 4

Через несколько минут дверь отворилась. В комнату вошла молодая девушка лет восемнадцати , красивая , изящная , грациозная и уверенная , с осанкой, достойной большого приёма. Это была Джулиана , её кузина , дочь тетушки Агаты . Её платье — нежного зелёного оттенка — подчёркивало глаза и светлые волосы, уложенные в изящный узел. Движения её были отточены, а выражение лица — чуть усталое, чуть капризное, как будто весь день прошёл под тяжестью ожиданий.

— Прости, мама. Воздух был чудесный, я решила пройтись, — сказала она небрежно и, заметив Амелию, слегка склонила голову.

— Я так полагаю это моя кузина из... я уже не помню, как называется эта часть страны.

— Нортгемптоншир, — мягко ответила Амелия, поднявшись.

— Да, точно. Что-то с «норт». — Джулиана слегка улыбнулась, не особенно к ней обращаясь. — Я — Джулиана , приятно познакомиться.

Амелия сделала вежливый реверанс.

— Очень приятно, Джулиана. Я... рада познакомиться.

Джулиана посмотрела на неё внимательно. Она присела, слегка приподняв подбородок, и, не глядя на Амелию, обратилась к матери

— Платье у неё интересное. Скромность — новая мода?

— Платье у неё — отголосок деревенской морали, — холодно ответила леди Агата. — Но мы поработаем над этим.

Амелия не ответила. Она сосредоточилась на еде — чтобы не сказать лишнего, не показать дрожь в голосе, не выдать себя.

Обед продолжался в звенящей, правильной тишине, которую нарушали только звон посуды и сдержанные замечания леди Агаты о приготовлении мяса и подаче соуса. Амелия старалась есть аккуратно, не торопясь, но чувствовала, как взгляд тётушки то и дело останавливается на ней, оценивая, будто взвешивая её поведение.

Наконец, леди Агата отложила салфетку и произнесла

— Завтра с утра ты начнёшь занятия.

Амелия подняла глаза, немного удивлённо

— Да, миледи. А... во сколько?

— В восемь. Никаких поздних подъёмов. Девушка, уважающая себя, не позволяет себе лежать до полудня, даже если она на каникулах — тем более, если нет.

— Понимаю, — кивнула Амелия, сдержанно.

— Ты будешь заниматься французским, основами истории, каллиграфией и немного — музыкой. Фортепиано у нас в гостиной, но, умоляю, играй только в отведённое время. Утро и ранний вечер. Мы не в пансионе.

— Да, миледи.

— Также ты будешь вести журнал. Каждый день — краткий отчёт о прочитанном, услышанном, замеченном. Привыкай наблюдать и формулировать. Девушка с умом и без состояния должна уметь обращаться со словом — это её единственное оружие в обществе.

Сэр Реджинальд откашлялся, без попытки вмешаться. Джулиана откинулась на спинку стула, с интересом наблюдая за разговором, словно за спектаклем.

— Танцы мы пока отложим, — продолжала леди Агата. — Ты ещё не привыкла к столичному стилю. А крестьянский шаг — он слышен с первого такта.

Амелия кивнула. Боль от замечания промелькнула, но она её не показала.

— Хорошо, миледи. Я постараюсь соответствовать.

— Постараться — мало, — сухо заметила тётка. — В этом доме нет места лености, растерянности и мечтательным взглядам в окно. Всё, что тебе пригодится в жизни, ты выучишь здесь. Всё, что тебе мешает — оставишь за дверью.

На мгновение повисла пауза. Джулиана подняла бокал с водой, глядя на Амелию с лёгким прищуром.

— У нас будет весело, — сказала она, и было непонятно — насмешка это или угроза.

Амелия снова ответила вежливой полуулыбкой. Но внутри уже почувствовала — ей предстоит пройти больше, чем просто обучение. Это был экзамен на выживание.