Последний поход 1917: Ростовские волки

ПРОЛОГ

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Перед вами — роман. Роман о последней чести и первой отчаянной надежде. Он рождён из множества подлинных историй, документов и безвозвратно утраченных судеб офицеров, солдат, юнкеров и сестёр милосердия Белого движения, тех, кто встал на пути всесокрушающего хаоса 1917 года.

Прообразом «Ростовских волков» и их тернистого пути послужили судьбы реальных добровольческих формирований, чей подвиг оказался в тени истории: Отряда войскового старшины Чернецова, дроздовцев-партизанов, офицерских рот, чей костяк составляли всего несколько десятков штыков. Я бесконечно благодарен памяти этих людей и старался передать в книге не сухую букву хроник, а дух той эпохи — дух долга, обречённости и той самой последней чести, которую не смогли отнять ни революция, ни гражданская война.

Работая над повествованием, я сознательно позволил себе ряд художественных условностей, дабы собрать в фокусе одной судьбы — полковника Лисовского и его «волков» — ключевые трагедии и коллизии Гражданской войны на Юге России. Все основные исторические вехи — Октябрь 1917-го, формирование Добровольческой армии, Первый Кубанский («Ледяной») поход, бои за Ростов и Екатеринодар, гибель генерала Корнилова — выписаны с опорой на мемуары и архивные документы.

Однако некоторые события и судьбы являются плодом авторского вымысла, призванного усилить драматизм и целостность повествования. В частности, сознательно продлена литературная жизнь красного командира Р.Ф. Сиверса, исторически погибшего в 1918 году, чтобы его фигура стала сквозным олицетворением безжалостной силы, с которой столкнулись герои, и чтобы их личная война из борьбы за выживание переросла в осмысленное локальное противостояние белых («Ростовские волки») и красных (Сиверс).

Этот роман — не искажение истории и не политический манифест. Это попытка вглядеться в лица тех, кто, оказавшись в аду братоубийственной бойни, попытался сохранить в себе человека. Ибо в той войне не было победителей, а были лишь остатки России по разные стороны баррикад — и волки, ведомые долгом, по обе стороны фронта.

Все даты в романе приведены по юлианскому календарю ("старому стилю"), действовавшему в России в период описываемых событий.

Пролог

Румынский фронт. Октябрь 1917 года.

Землянка штаба 12-го пехотного полка была тесной и сырой. Воздух здесь застоялся, пропитавшись едкой смесью спирта, пороховой гари и сладковатого смрада гниющих бинтов. Полковник Лисовский сидел, согнувшись в три погибели, — его высокую, костлявую фигуру невозможно было разогнуть в этой норе, где даже потолок едва достигал полутора метров. Он склонился над разложенной на столе картой, покрытой слоем пыли. Уже неделю никто не отмечал на ней позиции — некому было.

— Ну что, ваше высокоблагородие, спирту будете? — хрипловатым шёпотом спросил есаул Кожухов.

Широкоплечий казак, проживший полвека в седле, но сохранивший медвежью силу и ярость молодого бойца, протянул потрёпанную фляжку. Его рукав украшала потускневшая нашивка за Брусиловский прорыв — некогда алая, теперь она казалась бурой, будто пропитанной старой кровью.

Лисовский хотел ответить, но вдруг отпрянул — за тонкими стенами землянки раздались дикие крики:

— За брата моего, суки! Всем офицерам — смерть!

Грохнул выстрел. Дверь с треском распахнулась, и на порог рухнуло тело старлея Кузьмина. Его глаза, широко раскрытые, ещё двигались, словно отказываясь верить, что жизнь уже покинула его.

В следующее мгновение в землянку ворвались трое солдат. На их гимнастёрках алели красные банты, а в глазах горела слепая ненависть. Один из них, щуплый блондин с перекошенным от злобы лицом, тут же навёл винтовку на Лисовского.

Кожухов среагировал быстрее — рванул полковника в сторону. Тот врезался в стену, и ржавый гвоздь вонзился ему в ладонь. Кровь хлынула ручьём, растекаясь по коже ровным крестом.

— Мы мертвы, — прошипел казак, прижимаясь к стене. Его голос был спокоен, но в глазах стояло холодное понимание. — Вчерашний приказ № 1… Нас всех в списках уже нет.

За их спинами с грохотом рухнул портрет Николая. Осколок стекла, сверкнув на лету, рассек карту фронта пополам — словно саму Россию.

Снаружи гремели выстрелы. Кто-то орал: «Революция!» Кто-то стонал. А в землянке стояла тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием обречённых офицеров и звенящим в ушах гулом надвигающейся смерти.

Кожухов медленно провёл рукой по кобуре — там лежал наган с одним патроном. Лисовский понял его мысль. Их участь была решена. Но сдаваться они не собирались.