Последний рыцарь короля

ПРОЛОГ 1.

- Что ты наделал?! – впервые за период своего существования сорвался Светлый. – Как мы теперь будем дальше плести Линию?

Он заплакал, сжимая в руках голову мертвой женщины. Его белая рубашка была испачкана ее кровью, красивое лицо искажено болью.

- Я не знаю!!! – Темный тоже весь дрожал. – Почему ты спрашиваешь меня об этом? Мы вдвоем виноваты, не я один.

Пальцы Темного нежно поправили золотистые локоны умершей, словно он не хотел признавать, что ее больше нет.

- Надо найти выход, иначе все начнет рушиться, слышишь? – Светлый слегка тряхнул его за плечо. Темный поднял на него взгляд:

- У нас только один выход.

И Светлый в ужасе отшатнулся от него, догадавшись, что он предложит.

ПРОЛОГ 2.

Весна в Москве всегда начинается внезапно: всё лежит снег, дует ветер, бежит белой змейкой поземка, холодно. Потом вдруг в воздухе начинает появляться едва уловимый запах весны, сложенный из свежего аромата южного ветра, с явными нотами тающего снега. Начальная нота – влажная прохлада, переходящая в ноту сердца, – предчувствие скорых перемен, прекрасных и непременно счастливых, а шлейфом звучит припекающее солнце. Легкое движение парфюмера-природы – и весенняя эйфория охватывает город.

Весеннее настроение бурлило в аудиториях университета М. Стоило открыть окно, как уже мало кто был способен слушать скучные лекции, все мысли устремлялись прочь из храма наук, на солнечную улицу, где так весело чирикали птицы. Катя спрятала на окне за жалюзи букет красных тюльпанов, и, когда Мария Августовна вошла в аудиторию, мы все затянули «Веселого дня рождения» на французском, приятно удивив ее букетом и подарком.

Мария Августовна достала несколько коробок шоколадных конфет, и мы, сбившись в тесный круг, болтали на французском и русском обо всем на свете. Слово за слово, речь зашла о трудностях языка. Я рассказала, что поначалу меня особенно забавляло, что слова на французском пишутся зачастую длиннее, чем звучат. Вот, например, слово «много» во французском произносится как «боку» (4 звука), а пишется в 8 букв (!) – «beaucoup».

Мария Августовна нисколько не удивилась – французский язык у меня третий, до него я начала учить испанский, где все четко пишется так, как произносится, поэтому француженке был понятен мой праведный гнев по поводу непредсказуемости французской орфографии.

- Ольга, возможно, ты просто не хочешь присмотреться к французскому поближе? – спросила она. – Не забывай, что французский, как и твой любимый испанский, основан на латыни, а значит, у них есть много общего. Конечно, общность эта сейчас малозаметна, но в XI – XIII веке, в период, когда бытовал старофранцузский, основанный на разговорной латыни, она была более явной. Ты бы удивилась, если б услышала французов того времени, настолько гремучей была смесь латыни и французского. Они сами порой сильно путались, и, чтобы избежать непонимания, дополняли свою речь красноречивыми жестами.

- А что непонятного могло быть? – Вадик набил конфетами рот и говорил невнятно.

- Ну, если ты помнишь, - с достоинством сказала Катя, - в те времена Франция была раздроблена, и короли подчас были слабее, чем знатные люди из Провинций. Каждый жил немного сам по себе, и поэтому вполне вероятно, что язык в разных провинциях мог иметь свои нюансы.

- Но ведь королевство было? Значит, централизованная власть должна была объединять людей? – Наташа произнесла это просто так, чтобы поддержать разговор. Было видно, что ей не особо интересна судьба французского языка в стародавние времена.

- Все вовсе не так просто, - возразила Мария Августовна, - в те времена существовало великое множество диалектов, а на севере Франции даже чувствовалось немецкое влияние, но никакой из этих диалектов не победил диалект сердца Франции – Иль-де-Франс.

- Где Париж? – пробубнил Вадик, дожевывая конфеты.

- Да.

- А когда же французский начал приобретать современную форму? – спросила Катя. Она на французском была самая умница, ей, похоже, он нравился, как мне нравился испанский.

- Можно сказать, что во второй половине XIII века французский становится более похожим на то, что сейчас называют нормой языка. Это случилось, потому что королевская власть становится централизованной, север Франции начинает подчинять себе юг, а затем и другие страны. Например, в английском языке очень заметно влияние французского, но вы это знаете и без меня, вы же учите историю английского языка.

- Да уж, - поежилась Саша, - учим. Ничего не понятно, а особенно, зачем все это знать, если все это давно закончилось.

- Ну, хотя бы для того, - улыбнулась Мария Августовна, - чтобы вы могли ответить, если однажды кто-нибудь из ваших студентов задаст вам вопрос по истории языка. И потом, вы будущие лингвисты, переводчики, преподаватели – какую бы специальность вы не выбрали, везде нет-нет да понадобится знание истории языка.

- А может, ты, Сашка, возьмешь да и попадешь в средневековую Англию! – загорелся Вадик. – Сможешь поговорить с ними, так чтобы они не заподозрили, что ты не из их времени. А если будешь плохо учиться, тебя возьмут и сожгут на всякий случай. Как ведьму.

- Тебя бы куда-нибудь послать! – рассердилась Саша. - А то больно разговорчивый стал!

- Не надо его никуда посылать, - возразила Мария Августовна, - он мне должен сдать долги за первый семестр.

- Лучше сожгите! – откидываясь назад, пробормотал Вадик. Ему не слишком нравилось учиться, он не ловил от этого кайфа, как ловят многие девчонки и очень редко ребята. Мы с Катей были отличницами, кто-то сказал бы, ботанами, но это не так. Мы не зубрили, мы учились с удовольствием, а Вадика больше привлекала философия и психология, к языкам он относился прохладнее. Хотя, когда надо, он мог быть очень красноречивым, поэтому блистал, как правило, на экзаменах, все остальное время предпочитая особо не напрягаться.

После французского мы собирались под предводительством преподавателя истории Николая Палыча пойти в музей на открытие выставки, посвященной европейскому искусству Средних веков. Нас собралось человек двадцать. Я пошла, чтобы составить компанию Кате, Вадик – чтобы составить компанию нам. Уже при входе в музей он со всего размаху хлопнул себя по голове.

ЧАСТЬ 1. И настали темные времена… ГЛАВА 1.

- Пошли отсюда! – в страхе попятилась я от портрета, хватая застывшую Катьку за рукав.

- Ва-вадик! Посмотри… - Катя в ужасе указывала на мой портрет, и глаза на картине, казалось, с сочувствием смотрели на нее.

- Ну чего вы там! – недовольный тем, что его отвлекли от изучения камина, отозвался Вадик и, бросив взгляд на картину, умолк.

- Елки-палки! Да что за чертовщина здесь происходит… - наконец нашел в себе силы пробормотать он, на всякий случай сравнив мое испуганное лицо со спокойным лицом на портрете.

Сверху на нас пролился свет, и, подняв головы, мы увидели темный силуэт барона фон Гаутштазе.

- Вижу, что вы уже успели познакомиться с портретом моей племянницы, - произнес его спокойный голос, от которого у меня мороз пробежал по коже.

- Какой еще племянницы! Это же Ольга! – воскликнул Вадик.

- Барон! Объясните, в конце концов, где мы и что происходит! – чуть не плача, произнесла я.

- Где Артур? Как мы сюда попали? – задала более конкретные вопросы Катя.

Барон, оперевшись на перила и подавшись вперед, освещал нас канделябром, который он держал в руках, и с нескрываемым удовольствием разглядывал наши растерянные лица. Потом он начал медленно спускаться по лестнице, и его голос гулко раздавался по темной зале.

- Вряд ли вы мне поверите, если я скажу вам правду, - улыбаясь, начал он.

- А вы попробуйте! – предложил Вадик.

- Что ж, возможно, попробовать действительно стоит. Мы находимся в Неаполе, в доме моей племянницы, донны Анны Висконти, урожденной д'Эсте.

- Где?! – думая, что не расслышала его, спросила я.

- В Неаполе, - спустившись, наконец, к нам и подойдя вплотную, повторил барон.

Секунду я соображала, напрягая мозги, но так и не поняла, в чем суть его шутки.

- Это тот, что в Италии? – спросил Вадик хриплым шепотом.

- Вы смеетесь над нами, барон? – спросила я. – Давайте закончим этот фарс. Где мы находимся?

- Я же говорил, что если я скажу вам правду, вы мне не поверите, - барон достал из кармана бумагу, скомкал ее и, опустившись на колени перед камином, зажег от свечи. В камине полыхнул ласковый огонь, когда вспыхнула бумага. Затем барон подошел к портрету и развернул его к камину, так, чтобы он был лучше освещен.

Мы стояли в ожидании объяснений. Барон был сумасшедшим, это было ясно - но все же как ему удалось перенести нас в этот дом? Я украдкой достала из сумочки сотовый, намереваясь позвонить хоть куда-нибудь и позвать на помощь. Может, этот псих еще и маньяк? Иначе как объяснить у него наличие моего портрета? Телефон не ловил сеть.

Не поворачиваясь к нам, барон заговорил, и от неожиданности я чуть не уронила сотовый:

- Здесь сеть не ловит, Ольга, можете не пытаться.

- У меня роуминг, - увидев, что я пыталась позвонить, сказала Катя и достала свой телефон.

- И роуминг здесь не работает, - спокойно ответил барон.

- Если мы в Италии, в Неаполе, как вы говорите, - издевательски сказала Катя, перезагружая телефон, - то он поймает сеть.

- Здесь нет сети!!! – потеряв терпение, вскочил барон, Катя вздрогнула, я выронила сумку. – Здесь нет роуминга!!! – продолжал орать барон. – Потому что нет спутников!!!

- В Неаполе нет спутников? – Катя самодовольно усмехалась, ожидая, когда включится телефон. – Вы шутите, барон!

Барон замолчал, отвернулся и продолжил растопку камина. Я поежилась от холода.

- Ну, что так долго? – спросил Вадик, беря телефон из рук Кати.

- Он ищет провайдера.

- Какого провайдера? Он же вообще ни хрена не ловит!

- Не понимаю… - Катя уставилась в экран телефона, пытаясь наладить связь. Я, устав стоять, прошлась по зале и, выдвинув тяжелый стул, села. Я мало что понимала. Все казалось бредом – вся эта ситуация в потемках, при свете нескольких свечей и начинающего разгораться камина. Мне казалось, что я проснусь, и до пробуждения остается несколько мгновений.

- Может, зажжем свет? - спросил Вадик, робко приблизившись к барону.

- Какой свет? – устало произнес барон. – Здесь нет ни электричества, ни водопровода. Мы же находимся в XIII веке!

- Он болен, Вадик, - объяснила я, увидев выражение изумления на лице друга. – Он сумасшедший!

- Выслушайте меня, - поднимаясь, проговорил барон. – Мы действительно находимся в Неаполе и сейчас действительно XIII век. Просто примите это пока на веру. Я отыскал вас в XXI веке только затем, чтобы вы помогли мне в одном деле. Мне жаль, что пришлось прибегнуть к обману, но вы бы никогда не поверили человеку, который предложил вам путешествие во времени. Поэтому оставалось заманить вас сюда и поставить перед фактом.

- Где Артур? Он что, участвует в этом розыгрыше? – спросил Вадик, и я подумала, что это, возможно, действительно розыгрыш, и приободрилась.

Барон вышел в боковую дверь под лестницей и вскоре вернулся с черными плащами.

- Оденьтесь и прикройтесь, чтобы случайный прохожий не увидел ваш несовременный наряд, - бросая нам плащи, сказал он. Я завернулась в теплый плащ с удовольствием, потому что порядком замерзла в этой темной каменной зале. Следуя за бароном, мы прошли по коридору в прихожую, оттуда, придерживая тяжелую дверь, вышли на улицу. Свежий теплый воздух приятно овеял лицо, и я окончательно пробудилась, сбросив с себя остатки сонливости. В свете зарождающегося утра наши пораженные взгляды остановились на горном ландшафте с силуэтом незнакомого города: с холма, на котором располагался дом, можно было разглядеть узкую синюю полоску моря на горизонте справа.

ГЛАВА 2.

Шел сентябрь 1247 года. Король Франции Людовик IX, получивший впоследствии прозвище Святой, готовился к седьмому крестовому походу.

Крестоносное движение, начавшееся в конце XI века, трудно было назвать успешным. Самый первый крестовый поход, который начался с пламенной речи Папы Урбана II, можно считать самым грандиозным из всех, что были предприняты. Разрозненные силы мусульман не могли сопротивляться напору крестоносцев. Захватывая крепости одну за другой, рыцари прошли Сирию и двинулись в Палестину, где летом 1099 года штурмом взяли Иерусалим. В захваченном городе крестоносцы устроили жесточайшую резню, улицы Святого города были завалены трупами жителей и залиты кровью, а защитники Гроба Господня рыскали по городу, растаскивая все, что можно было унести. Вскоре после взятия Иерусалима они создали на территории восточного побережья Средиземного моря четыре государства, но в XII веке под натиском начинавших сплачиваться мусульман крестоносцы стали терять свои владения одно за другим. Стремясь противостоять неверным, в 1147 году рыцари предприняли второй крестовый поход, который закончился неудачей. Последовавший за ним в 1189 году третий поход тоже закончился бесславно, несмотря на то, что его возглавили три великих короля-воина: германский император Фридрих Барбаросса, французский король Филипп Август и английский король Ричард Львиное Сердце. Барбаросса утонул в самом начале похода при переправе через горную речку, французские и английские рыцари постоянно враждовали между собой, и в итоге освободить Иерусалим так и не удалось.

Четвертый крестовый поход и вовсе оказался позором для рыцарей Европы: они отправлялись в него, движимые чистым желанием освободить Святой город, а закончили тем, что разгромили и разрушили Константинополь, подчиняясь самым низменным из страстей человеческих: зависти, жадности, стремлению к наживе.

В 1212 году, после падения Константинополя, дети Германии и Франции двинулись в поход за освобождение Иерусалима под предводительством десятилетнего мальчика по имени Никлас. Он уверял всех, что видел во сне ангела, возвестившего: вместе со своими маленькими последователями Никлас освободит Святую землю от язычников-сарацин, море расступится перед ними, как это было с еврейским народом, который вел Моисей, и они перейдут по нему сухими ногами. Конец этого похода был печален: многие дети погибли от голода в пути, море перед ними не расступилось, а коварные дельцы продали выживших в рабство. Этот поход потряс всю Европу – он напомнил об истинном предназначении крестового похода, о высокой цели борьбы христиан с неверными. Но, увы, новая попытка вновь оказалась неудачной: во время шестого похода императору Фридриху II удалось освободить Иерусалим, однако неверные через 15 лет вернули себе утраченное.

После стольких неудач и провалов всем было ясно, что вряд ли какой-нибудь государь отважится рискнуть властью, казной, жизнью своих рыцарей ради призрачной надежды освободить Иерусалим. К тому же теперь у европейцев нашлись враги поближе, чем далекие сирийцы и турки: в начале XIII века монгольские татары под предводительством Чингисхана нахлынули почти на всю Азию. Впоследствии бесчисленные орды этих варваров перешли Волгу и заняли восточную часть Европы. Фридрих, император Священной Римской Империи, написал тогда одновременно всем христианским монархам, убеждая их объединить силы против этого народа, но каждый их них был так занят своими собственными делами, что близость столь большой опасности не внушала никому желания вооружиться. "Если варвары придут к нам, - говорил Людовик Святой своей матери королеве Бланке, - то или они нас пошлют в рай, или мы их отправим в ад". Все, что могли сделать христиане, это умножить молитвы и повторять во всех церквях слова: "Господи! Избави нас от ярости татар!"

Весь Восток был потрясен их нашествием; ни одна страна, ни один народ не могли сохранить мир и покой . Хорезмийцы, изгнанные преемниками Чингисхана из Персии, овладели Иерусалимом, в который только что возвратились христиане; все христианское население было предано мечу. Европейцы обратились к Папе за помощью против хорезмийцев, против греков-схизматиков, против мусульман; сам он вел ожесточенную войну с Фридрихом, а Европе угрожало нашествие татар. Папа не отступал ни перед какою опасностью и решился вооружить весь христианский мир против всех врагов сразу. Для этой цели он созвал в Лионе вселенский собор.

Собор этот был открыт 28 июня 1245 года. Папа, пропев "Veni, Creator Spiritus" ("Приди, Дух Создателя!"), произнес речь, содержанием которой были пять скорбей, которыми он был терзаем, уподобленные пяти ранам Спасителя мира, распятого на кресте. Первой скорбью было вторжение татар, второй - раскол в Греции, третьей - нашествие хорезмийцев на Святую землю, четвертой - успех еретических учений, пятой, наконец, - противостояние с Фридрихом. Хотя папа и упомянул о монголах в начале своей речи, собрание обратило на них мало внимания: татары отступили перед опустошениями, произведенными ими самими, и удалились из Венгрии, которую они превратили в пустыню. Главнейшие же заботы отцов собора были о Константинополе и Иерусалиме. Проповедан был крестовый поход с целью освобождения того и другого; собор постановил, что духовенство будет уплачивать двадцатую часть, а папа и епископы - десятую часть в пользу крестового похода.

Также на Лионском соборе издано было несколько постановлений для воспрепятствования успехам ересей; но все это было не главной заботою Иннокентия IV. Из пяти великих скорбей, о которых он упоминал в своей речи, противостояние с Фридрихом принимал он ближе всего к сердцу. Напрасно император обещал через своих посланников остановить вторжение монголов, восстановить в Греции владычество латинян и пойти самому в Святую землю; напрасно клялся возвратить Святому престолу все, что отнял, и загладить свою вину перед Церковью. Папа, имевший основания не доверять искренности его обещаний, был неумолим и не захотел отвратить "секиру, готовую поразить". Он приговорил Фридриха к отлучению от Церкви, лишил его императорской власти и запретил навсегда повиноваться ему. Отлучение могущественного императора произвело эффект разорвавшейся бомбы: все были глубоко потрясены решением Папы, даже противники Фридриха пожалели его.

ГЛАВА 3.

В девять часов утра хозяйка дома напротив особняка Висконти заметила дым, идущий из каминной трубы. Она знала, что дон Висконти, потеряв жену, по просьбе короля Неаполитанского присоединился к крестовому походу французского короля, и вместе с ним в поход отправились все слуги. Женщине показалось странным, что в доме кто-то есть.

Она прошлась перед особняком, заглядывая в окна, и наконец решилась постучаться в дверь. Ей открыли. На пороге стояла служанка, вытиравшая руки о передник.

- Добрый день, - с улыбкой обратилась соседка к девушке.

- Добрый день, сеньора! – девушка выглядела сонной. Соседка попыталась вспомнить, видела ли она ее в доме раньше, но девушка опередила ее вопрос. Посчитав, что сеньора, видимо, знакома с ее хозяйкой, девушка пригласила ее войти.

В доме сновали слуги, девушки мыли пол, двое парней вешали на место портрет хозяйки дома.

- Вы извините, госпожа, у нас немного не прибрано. Просто мы только сегодня взялись за уборку дома: сеньора Висконти приехала вчера вечером и не хотела, чтобы ее тревожили.

Соседка почувствовала холодок в желудке. Разве она не слышала своими ушами, что донна Анна погибла от рук разбойников? Разве не видела, как убитый горем дон Висконти после символического отпевания донны Анны в соборе в траурных одеждах и с крестом, нашитым на плаще, покидал свой дом, отправляясь в поход?

- Но разве сеньор Висконти не потерял свою жену? – спросила она.

- Да, я слышала об этом печальном событии, - кивнула девушка, - но, к счастью, донна Анна не погибла, она чудом спаслась от рук бандитов.

- Не может быть! Но где же она сейчас? – соседке не терпелось увидеть сеньору Висконти. Она уже предвкушала, как будут удивлены сегодня кумушки на рынке, когда она расскажет им эту историю.

- Вот донна Анна, - девушка показала наверх. Соседка повернулась и в самом деле увидела хозяйку дома, стоящую на лестнице. Женщина от удивления открыла рот: сеньора Висконти действительно была жива! Но все же что-то в ней изменилось за эти дни… Соседка прищурилась, чтобы получше разглядеть ее.

- Сеньора Сфорца! – донна Анна медленно спускалась по лестнице, и длинный подол волнами спадал со ступеней позади. Она была одета в красное платье, похожее на то, что было на портрете, который слуги повесили над камином. Соседка невольно сравнила оригинал и копию – портрет действительно был нарисован рукой талантливого художника. Донна Анна была довольно худощавой, стройной, хрупкой женщиной лет двадцати. Она не была похожа на смуглых итальянок, скорее, напоминала северный тип – светлые волосы, бледная кожа, холодноватая сдержанность в движениях.

Сеньора Сфорца не успела открыть рот, чтобы поприветствовать донну Анну, как наверху в галерее появился человек в черном, которого женщина раньше никогда не видела. Он радостно вскинул руки и воскликнул:

- Сеньора Сфорца! Какой приятный и неожиданный сюрприз! Анна так переживала, что дон Висконти уехал, забрал всех слуг, ни одного знакомого лица, моя девочка совсем одна… Вы явились очень вовремя!

Он сбежал по лестнице вперед Анны и очень галантно поприветствовал сеньору.

Соседка впала в замешательство. Она впервые в жизни видела этого человека, а он приветствовал ее, как знакомую. Она перевела вопросительный взгляд на донну Анну, но та молчала и лишь, подойдя ближе, мило улыбнулась. Человек в черном заботливо помог Анне сесть, отодвинув для нее кресло. Потом, взяв под руку сеньору, отвел чуть в сторону и заговорил вполголоса:

- Пусть вас не удивляет молчаливость моей племянницы, она столько пережила в последнее время!

- Так вы дядя донны Анны! – наконец догадалась сеньора.

- Ну, конечно! Сеньора, должно быть, уже забыла, что мы нередко виделись с вами в доме донны Анны.

- Виделись? – она напрягла память, глядя в честные, голубые глаза странного человека. И чем больше она вспоминала, тем яснее рисовались перед глазами картины их встреч, хотя до этого момента она была уверена, что не знает его. Внезапно вспомнилось и имя.

- Герцог д'Эсте! – произнесла она неуверенно, глядя ему в лицо.

- Совершенно так! Всегда к вашим услугам, моя любезная сеньора!

Тут заговорила донна Анна, и соседка отвлеклась, чтобы еще раз посмотреть на нее. К ее искреннему удивлению, служанка и донна Анна говорили на чужом языке, обсуждая, видимо, что приготовить на обед. Поймав вопросительный взгляд сеньоры, герцог д'Эсте пояснил:

- Моя племянница всегда плохо говорила по-итальянски, ведь вы же знаете, сеньора, что она выросла в Провансе. А после того происшествия в горах она была так напугана, что забыла его напрочь. Когда я нашел ее, бедняжка даже меня не сразу признала. Но ничего, она уже поправляется, ведь она вспомнила вас сама.

- Но что же случилось? – сгорала от любопытства сеньора. Донна Анна действительно казалась измученной, испуганной, бледной, но вместе с тем выглядела моложе и беззащитнее, чем раньше. Сеньора заметила, как похудела донна Анна, как дрожали тонкие белые пальцы, когда она говорила со служанкой. Она путалась в словах, запиналась – видимо, и на ее французский тоже подействовало потрясение, пережитое в горах.

- Это страшная история, сеньора Сфорца! – герцог покосился на донну Анну, потом, наклонившись неприлично близко к сеньоре, быстро заговорил:

ГЛАВА 4.

Для нас начались тяжелые дни. Барон, который отныне просил называть себя герцогом Вельфом д'Эсте, был беспощаден. Мы зубрили наизусть молитвы на латыни, поговорки и крылатые фразы, модные в то время. Каждый день он заставлял нас писать чернилами на толстой бумаге, по которой перья странно и отвратительно скрипели. Чистописание выводило меня из себя – я вечно оказывалась вся перепачкана чернилами по уши, Николетта убивалась над безнадежно испачканными платьями, и отчаяние девушки так угнетало меня, что я взяла за правило писать за столом, положив свернутую в несколько раз ткань на колени и обмотав правую руку по плечо.

Вид у меня при этом был глупейший, и я порой сама смеялась над собою, когда была в хорошем настроении. Но это бывало редко. Герцог хотел, чтобы я как можно скорее запомнила все подробности жизни донны Анны до того происшествия. Меня порой удивляло, как дядя, с которым донна Анна так мало общалась, воспитанная вдали от него, может так много знать о ее жизни. Каждый день для меня начинался с пытки: я перечисляла всех родственников донны Анны и ее мужа, их возраст, привычки, состояние. Герцог заставлял меня запоминать все мелочи средневековой жизни: от того, как держать себя за столом, до того, как ложиться спать.

Поездки на лошадях поначалу приносили только боль и муку, но постепенно становились приятнее, хоть Герцог и не давал нам расслабиться, постоянно рассказывая что-нибудь из «современной» истории, чтобы мы были в курсе событий, происходящих в мире.

Неаполь поражал нас своей живописностью и удивительной легкостью: при взгляде на город казалось, что это прекрасный мираж. Несмотря на то, что он был основан очень давно, Неаполь больше походил на легкомысленного повесу, чем на старика. Такое впечатление создавал, по крайней мере, Везувий, мрачно напоминавший о трагедии Помпей. Казалось безрассудством основать город у подножия этого вечно дымящегося вулкана. Однако, как объяснял нам Герцог, почва здесь была благодатной, виноградник рос отлично, да и о печальной судьбе Помпей здесь уже давно забыли. Нас так и подмывало посмотреть поближе на останки древнего города, но Герцог остудил наш пыл, сказав, что раскопки Помпей начнутся только пять веков спустя. Морской воздух создавал впечатление, что мы находимся на курорте, и мы часто спускались к морю, чтобы покататься верхом вдоль пустынных пляжей. Мы с Катей даже пару раз искупались, взяв с собой из дома простыни, но без купальников было довольно неудобно, поскольку мы все время боялись, что нас увидят. Зато Герцог потешил Катю, свозив ее на могилу Вергилия, который был похоронен на одном из холмов Неаполя. Катя постояла возле могилы поэта, о котором в свое время делала доклад, и заявила, что у нее очень странное ощущение – что она стоит у могилы друга. Да, легкость греческих и римских поэтов была куда приятнее тяжелого и немного мрачноватого Августина, чьи сочинения Герцог заставил нас прочитать.

Еще больше проблем возникало с провансальским. Мы с трудом привыкали к его чуждому звучанию и странным формам, с трудом запоминали новые слова. Вадик как ни бился, так и не смог ничего запомнить. Герцог облегчил его участь, решив, что Вадик станет англичанином. Учебник, который оказался у Вадика в тот день в портфеле, оказал нам неоценимую услугу: с его помощью мы повторно прошли курс латыни, теперь уже с большим вниманием, чем в университете – еще бы, ведь нам придется, как всем знатным людям того времени, на ней молиться и украшать беседу крылатыми выражениями!

Веселье разразилось в тот день, когда Герцог, пригласив уличных музыкантов, решил научить нас придворным танцам. На деле это оказались вовсе не танцы, а медленное хождение по зале под заунывную музыку. Мы так тупили, пытаясь запомнить хоть одну фигуру, что смеялись не умолкая. Особенно приятно было видеть кислую мину Герцога, мы славно отыгрались на нем за все мучения с языками и письмом.

Весть о том, что нам придется вскоре поехать на Кипр и там встретиться с Николо Висконти, чтобы в присутствии короля и двора опровергнуть весть о гибели донны Анны, мало обрадовала. Я слабо представляла, чего именно хочет добиться Герцог. Он хотел, чтобы я играла роль донны, но как тогда раскроется факт убийства, я не понимала.

Герцог не вдавался в подробности, а продолжал изматывать нас заданиями.

Когда Вадик узнал, что у него будет возможность встретиться с рыцарями, собирающимися в поход, он потерял покой и сон. Сама мысль о скорой встрече с теми, о ком он некогда сделал доклад по истории, вселяла в него стремление изучить все подробности куртуазного поведения, и в этом он вскоре преуспел больше нас. Его витиеватые фразы поначалу нас смешили, но по настоянию Герцога мы вскоре были вынуждены говорить таким же слогом.

Герцог д'Эсте был странным человеком. Он то постоянно общался с нами, выматывая до такой степени, что мы доползали до кроватей и валились спать от усталости, то исчезал куда-то на целый день, и мы слонялись по особняку, не зная, чем заняться. Поначалу его отлучки нас очень волновали и беспокоили, было страшно оставаться в доме со средневековыми людьми, как мы их называли между собой. Но единственное, в чем мы были уверены, что герцог вернется не с пустыми руками. Он привозил нам с Катей новые платья и плащи, мелкие вещи обихода, даже украшения. Откуда он все это брал, было загадкой, но постепенно мы привыкли к его отъездам, освоились в доме и даже иногда приказывали слугам на староитальянском, постепенно привыкая к этой новой и необычной жизни. Вадик постоянно был рядом с нами, поддерживая в трудные минуты, но все же он был счастлив, в отличие от нас. День, когда герцог привез ему меч и щит, надолго лишил нас его компании – он теперь пропадал во дворе, тренируясь с мечом. Заметив на щите герб, Катя спросила герцога, чей он, и тот, нисколько не смутившись, ответил, что то был фамильный герб Уилфридов.

ГЛАВА 5.

Герцог не скрывал своего нетерпения во время подготовки к отъезду, вместе с тем он очень нервничал, не раз предупреждая, чтобы мы были очень осторожны во всем, что говорим и делаем, и помнили все, чему он научил нас, потому что теперь предстоял самый жестокий из всех возможных экзаменов – жизнь. Здесь нет заранее известных вопросов, нет определенного времени, после которого можно позабыть все, что учил. Здесь постоянно надо быть настороже, в напряжении, думать, действовать мгновенно и четко, и если за ошибку на экзамене снижают оценку, то ошибка в реальности иногда может обойтись намного дороже и, быть может, ценой ее станет жизнь.

После того, как мы благодаря герцогу д'Эсте узнали эпоху, в которой оказались, ощущение безопасности и твердой почвы под ногами исчезло задолго до того, как мы сели на корабль.

Перед началом путешествия мы, как истинные средневековые жители, отправились в собор Святого Януария, возведенный в Неаполе совсем недавно. Это был первый день, когда мы вышли непосредственно в город. Добираться решили пешком, чтобы посмотреть на Неаполь, жителей, почувствовать атмосферу времени, как выразился Герцог. Вадик вел под руку Катю, я шла впереди с Герцогом. Собор был одним из немногих монументальных сооружений Неаполя, в те времена этот город, хотя и большой, но оставался относительно бедным, дома были простыми, одноэтажными и двухэтажными, над нашими головами в узких улочках болталось на веревках мокрое белье, дорогу постоянно перебегали маленькие дети, одетые так же, как и взрослые, отчего казались смешными карликами. Не самым приятным впечатлением от пешей прогулки были крысы, которые открыто сновали по улицам, никого и ничего не стесняясь. На меня эти зверьки не произвели особого впечатления, а вот Катя всякий раз, как крыса перебегала ей дорогу, охала.

Было забавно смотреть на людей того времени: они были немножко другими, но не сразу бросалось в глаза, что именно отличало их от наших современников. Я бы сказала, что были грубее лица, а простые прохожие проще выражали свои эмоции, не задумываясь особо о своем поведении. Одежда, конечно, сильно отличалась даже от той, какой я ее видела на выставке в музее. Вадик и Герцог выглядели очень смешно в коротких штанишках дома, но перед выходом на улицу они надевали поверх более длинные кафтаны, к которым прилагался плащ на застежках. Катя с врожденной грацией, как будто делала это с детства, передвигалась по улице, ничуть не путаясь в юбках, и поддерживала шлейф платья в руке. Мне эта непринужденность в движениях давалась с большим трудом. Я то и дело наступала на подол, спотыкалась, а уж о том, чтобы красиво нести шлейф, не было и речи. Герцог с удовольствием напоминал мне, что донна Анна славилась плавностью и женственностью движений. Я молчала, потому что была слишком сосредоточена на том, чтобы плавно не улететь лицом в грязь. Да еще замужние дамы обязаны были покрывать свои волосы и голову, поэтому на голове у меня было тонкое льняное покрывало, закрывающее не только голову и волосы, но и почти весь подбородок, поднимаясь к щекам. Герцог объяснил, что это необходимо, поскольку донна Анна была очень благочестива и строга к себе. Скрепя сердце, я дала согласие на подобный маскарад. Дома в этом наряде необходимости не было, но мы шли в церковь, поэтому и Катина голова была в этот день покрыта.

Величаво и никуда не торопясь (я еще по дороге раза два наступила на юбку) шли мы по Неаполю, и Герцог сжимал мне пальцы всякий раз, как я должна была поклониться знакомым. Все казалось проще, чем я ожидала, и я уже почти не нервничала. Казалось, что нет ничего проще, чем отсидеть мессу и делать вид, что молишься, а заодно поглядеть на других.

Меня приветствовали многие - видимо, стараниями сеньоры Сфорца о чудесном избавлении донны Анны от гибели знал уже весь город.

- Не наклоняйте голову так низко, когда приветствуете кого-либо, - тихо сказал мне Герцог. – Это излишне. Не забывайте, что вы из аристократической семьи, более древней, чем весь этот город. Вы можете позволить себе гордость и легкое презрение к людям более низкого сословия.

Как единственный критик, Герцог поправлял мою игру, но я иногда позволяла себе импровизации, которые выводили его из себя. Первое время я прикалывалась над слугами, удивляя их несдержанностью или порывистостью поведения: могла, например, подхватив юбки, взбежать по лестнице вместо того, чтобы чинно и плавно подняться наверх, но со временем эти вспышки стали угасать. Герцогу постепенно удалось привить мне величавость, благородство, сдержанность. Совсем не такой, как казалось мне, должна была быть женщина, выросшая на юге Франции. Но я твердо решила, что лишь играю роль донны Анны, может, Оскара я за подобную работу не получу, но радовал сам процесс тщательного воссоздания образа. Я представляла себе настоящую донну Анну, продумывала до мельчайших подробностей ее поведение и представление о мире, старалась почувствовать этот странный мир так, как его чувствовала она. Образ оказался сложнее, чем у Кати и Вадика, ведь приходилось учитывать и то, какой была настоящая донна Анна. Процесс ее воскрешения волновал меня, как волнует художника, который видит на чистом холсте линии будущей картины, или скульптора, который угадывает в изломе глыбы мрамора будущую статую, или актера, который вдыхает в свое тело суть другого существа и мыслит, ходит, говорит и чувствует, как оно.

Я с трудом преодолела в себе страх, когда в первый раз пошла спать в комнату донны Анны. Мне все казалось, что ее дух проявит себя; было неуютно лежать в кровати, где до меня спала эта женщина, смотреться в зеркала, в которые смотрелась она. Этот страх был выше меня - страх перед смертью и всем, что ее касается, и я делала всякий раз усилие над собой, отправляясь спать, но Герцог был непреклонен: я должна спать там, где спала Анна. Это неуютное ложе со слишком мягкими матрасами изматывало, и вместо того, чтобы отдыхать и пополнять силы во сне, я вставала разбитой и измученной. В конце концов я взяла за привычку спать рядом на небольшом диване, свернувшись клубочком, но от этого положения начала болеть спина, и я была вынуждена вернуться на постылое семейное ложе четы Висконти.

ГЛАВА 6.

Настал день «икс», как его называл Герцог. Рано утром я поднялась с кровати совершенно разбитая, не испытывая никакого желания куда-либо ехать. С одной стороны, хотелось поскорее оказаться дома, насладиться радостями цивилизации, с другой стороны, меня тяготило мрачное предчувствие. Мне казалось, что Николо Висконти не составит большого труда доказать, что я не его жена. К тому же помимо него там было очень много людей, которые знали донну Анну: прислуга, друзья Висконти и, вполне возможно, знакомые донны Анны из Прованса, ведь главным организатором похода была Франция.

Крестоносцы и король уже высадились в Лимассоле, и сейчас в столицу острова Никозию стекались все рыцари, пожелавшие принять участие в походе. Мы должны были прибыть в Лимассол 2 декабря – спустя два месяца после нашего появления в Неаполе.

Я спустилась в гостиную, где в сумерках зарождающегося утра за столом завтракали Катя и Вадик.

- Мне кусок в горло не лезет, - жалобно пробормотала Катя, копаясь в тарелке с холодной курицей, - что-то мне не хочется никуда ехать.

- Не знаю, почему вы так настроены, - возразил Вадик, с аппетитом доедая второй кусок. - Нам осталось совсем немного до возвращения обратно, а вы расклеились за шаг до успеха.

Я, вздохнув, молча принялась за еду. Просто удивительно, как мы все трое так прекрасно общались, будучи совершенно разными. Вадик – абсолютно жизнерадостный тип, не унывающий никогда, всегда настолько оптимистично настроенный, что порой это начинало действовать на нервы. Катя – рационально мыслящая, склонная к тщательному обдумыванию каждого своего слова или действия, с точки зрения Вадика, слишком медлительная и вдумчивая. И я между ними болтаюсь, как… я пропустила в мыслях не слишком хвалебное сравнение. Я вообще с трудом подпускаю к себе близко людей, но с ними, хоть и не сразу, сдружилась и крепко.

- Вы поели? – показался наверху Герцог. – Слуги уже загружают повозки вещами. Отец Джакомо ждет нас на пристани. Пора.

- Ой, что-то мне совсем не хочется, что-то я совсем не хочу… - шептала Катя, пока мы приближались к порту, и уже можно было увидеть корабль, на котором нам предстояло отправиться в путь.

- Мы что, реально на нем поплывем? – Вадик готов был сойти с ума от восторга.

Я лишь обреченно вздохнула и плотнее закуталась в плащ, глядя на довольного Герцога. Глаза его светились торжеством, словно он уже предчувствовал близость расплаты за смерть племянниц. Я вдруг подумала, не продал ли этот человек душу дьяволу, чтобы совершить путешествие во времени. Он был всегда немного отстранен, как бы весело нам ни было, что сохраняло дистанцию между нами. Несколько таинственный и скрытный, Герцог в своих вечно темных одеждах, с лукавой улыбкой сам походил на воплощение темных сил. Но вместе с тем, он был добрым, отзывчивым, общительным и до такой степени интересным человеком, что я иногда забывала о том, что, по-хорошему, мы должны обижаться на него за то, что он нас сюда притащил и впутал помимо нашего желания в свое темное дело.

Опираясь на тяжелую трость с железным набалдашником, инкрустированным лунными камнями и белым жемчугом, Герцог помог нам сойти на пристань, а грузчики принялись выгружать вещи из повозок. Следом подъехала повозка с Николеттой и остальными слугами, которые сопровождали нас в поездке.

Я впервые в жизни видела вживую деревянный корабль и поразилась его размерам и мощи. Его подогнали совсем близко к берегу, протянули к нему трапы и, откинув крышку люка в его борту, загружали в трюм огромные тюки с вещами, провизией, бочки с водой и вином, а также заводили лошадей.

- Ну, как вам лодка? – с деланным пренебрежением спросил Герцог, смеясь над нашим изумлением. – Венецианское торговое судно – одно из самых популярных в наше время.

Красавец-корабль с розовато-алыми от рассвета свернутыми парусами, пузатенький, с двумя высокими мачтами гордо ожидал начала путешествия и вызывал у нас с Катей не только восхищение, но еще и страх. О морских путешествиях того времени мы знали лишь одно: в море мы можем встретиться с пиратами, и сейчас, когда мы смотрели на этот гордый, но довольно беззащитный корабль, нам казалось, что едва пропадет с горизонта берег, как стаи охочих до наживы пиратских кораблей нападут на нас и потопят этого добродушного толстяка. «Толстушку», - поправила я себя, прочитав на корме имя корабля: «Санта Анна».

- Этот корабль построили в Венеции специально для Неаполя. Капитан корабля, Джиральдо Модерони, выделил нам три каюты – одну для донны Анны, вторую – для семейной четы Уилфрид, третью – для меня.

Вадик на слова «четы Уилфрид» прыснул и засмеялся: положение женатого человека никак не укладывалось у него в голове.

- Кать, а чем заниматься будем по вечерам? – спросил он, ухмыляясь, у Кати. Та спокойно повернулась к нему и невозмутимо, голосом, полным достоинства, произнесла:

- Не знаю, как ты, а я намерена с пользой провести время на этом корабле, - и, заметив блеск в глазах Вадика, добавила: - поэтому я буду жить в комнате донны Анны.

- Только будьте осторожны все трое, - предупредил Герцог. – С нами будут путешествовать рыцари, которые присоединились к походу, поэтому начинаем играть свои роли с этого момента. Прошу не забывать о языках, на которых будете общаться, и именах. Отец Джакомо теперь все время будет рядом с вами, донна Анна, пожалуйста, не доводите его своими странностями и экстравагантными выходками. Будьте сдержанной, это принесет нам удачу.

ГЛАВА 7.

Во дворце Никозии царила праздничная суета: с минуты на минуту ожидался приезд графа Альфонса Пуатьерского, брата Людовика ІΧ. Кипр стал для крестоносцев пунктом встречи, здесь король ждал всех, кто пожелал примкнуть к армии Креста, прежде чем обрушиться на Египет. Остров был идеальным местом для сборов и к тому же последним христианским пристанищем – дальше простирались земли, захваченные мусульманами. Король Кипрский уговорил Людовика остаться здесь на зиму, чтобы все рыцари могли успеть собраться к началу похода, сам он тоже принял вместе со своими прелатами и знатными владетелями острова крест и пообещал королю примкнуть к его святому предприятию, если армия Креста отложит свой отъезд до весны. Людовик согласился, но очень скоро пожалел об этом: прелесть климата и продолжительная праздность породили нравственную испорченность и ослабление дисциплины в армии крестоносцев, а невоздержанность и жара привели к болезням многих пилигримов. Многие знатные феодалы начали роптать на то, что продали свои земли и разорились, чтобы последовать за королем в крестовый поход; щедрых подарков Людовика было недостаточно, чтобы успокоить эти жалобы.

И все же пребывание короля Французского на острове не было бесполезным для христиан на Востоке. Он примирил множество враждующих группировок того времени, прежде всего тамплиеров и иоаннитов.

Глава ордена тамплиеров Гийом де Соннак был личностью темной и не до конца понятной не только королю Людовику, но и самому Папе. О магистре де Соннаке на Востоке ходили весьма противоречивые слухи. Говорили, что новый магистр тайно поддерживал отношения если не с султаном, то по крайней мере с его эмирами; в этом он следовал обычаям ордена Храма со времени Робера де Красна. Воспользовавшись длительным пребыванием Людовика на Кипре, глава тамплиеров попытался наладить отношения некоторых из эмиров с французским королем, возможно, чтобы начать переговоры или организовать нужную диверсию в мусульманском лагере. Вместо того, чтобы воспользоваться переговорами и привлечь на свою сторону оружие и людей, Людовик резко отверг предложение магистра. Он горячо порицал Гийома де Соннака и запретил ему без разрешения принимать турецких посланников.

«Ибо невозможно представить, чтобы король, отправившийся на войну с неверными, вошел в союз с мусульманами», - сказал Людовик. Многие из рыцарей и священников поддержали решение короля, подозревая магистра в том, что тот заключил договор с неприятелем. Злые языки шептали, что магистр ордена Храма и султан Египта заключили столь добрый мир, что оба велели отворить себе в чашу кровь. Иоанниты, прежде враждовавшие с тамплиерами, решили усугубить ситуацию, начались ссоры между двумя орденами, и королю пришлось призвать в помощь всю свою мудрость и терпение, чтобы помирить враждующие стороны, поскольку разлад в духовных орденах означал разлад среди воинов. В свете предстоящего похода подобное разрешение конфликта оказалось весьма кстати. Он заставил иоаннитов и тамплиеров поклясться в том, что они примирятся между собою и не будут иметь других врагов, кроме врагов Иисуса Христа.

Горячие генуэзцы и вспыльчивые пизанцы также постоянно и яростно препирались между собою; обе стороны готовы были решить свой спор оружием, и ничто не могло остановить позора междоусобной войны в христианском городе. Мудрое посредничество Людовика восстановило между ними мир. Было улажено много других неурядиц. Французский монарх являлся для всех кем-то вроде ангела согласия. Предсказания, распространившиеся даже до Персии, возвещали, что один франкский государь в скором времени освободит Азию от неверных.

Всю ночь в Лимассол прибывали корабли, и вереницы рыцарей, с лошадьми и вещами, устремлялись в Никозию и соседние города, чтобы там расположиться на зиму. Стоял декабрь, отправление планировалось не раньше, чем через два месяца.

Король, отстояв службу, вернулся из храма в благом расположении духа. Его жена, королева Маргарита, в сопровождении своих дам пересекла сад. Впереди, кривляясь и кувыркаясь, бежали карлики и шуты, их веселые шутки и фокусы вызывали смех у женщин, а звон от колокольчиков, нашитых на их яркие одежды, разносился по саду. Завидев короля, дамы поприветствовали его, он же, поклонившись в ответ, проследовал в зал, где его ждала группа шампанских рыцарей, прибывшая накануне. Среди них был Жан де Жуанвилль, который собрал под своим знаменем двенадцать рыцарей, взяв их на содержание, не имея достаточно доходов. К тому времени, как они прибыли в Никозию, у него и вовсе не оставалось денег, чтобы оплатить их службу и проживание, и Жан находился в растерянности. Рыцари уже предупредили его, что если он не добудет денег, они его покинут, и в тот день Жан был в полном отчаянии, о котором, впрочем, он никому и словом не обмолвился, когда со своей командой был представлен королю.

- Сир Жуанвилль, - сказал король, когда ему представили Жана, – я хочу просить вас об услуге, которую, надеюсь, вы сочтете возможной мне оказать.

- Я к вашим услугам, сир, - ответил Жан. Он не представлял в тот момент, чем может пригодиться королю, с которым не был знаком.

- Я прошу вас стать моим сенешалем и поступить ко мне на службу, - ответил король.

Жан де Жуанвилль встрепенулся и всмотрелся внимательнее в лицо короля. Возможно ли было, чтобы он как-то узнал о том, что Жан нуждается в деньгах? Или этот король действительно оправдывает те многочисленные легенды, что о нем ходят, и в самом деле обладает даром провидца?

- Я буду счастлив служить вам, сир, - сказал Жуанвилль, воспряв духом, - но, боюсь, что вы не знаете, кого берете.

- Я знаю о вас достаточно, чтобы доверять вам. Вы можете считаться у меня на службе с этого момента, - и король велел выдать опешившему Жуанвиллю 800 ливров.

ГЛАВА 8.

- Так что же за радостную весть вы привезли, граф? - спросил Карл Анжуйский. Он указал рукой в перстнях на свою свиту и спросил, глядя на брата, для кого из его рыцарей предназначена эта новость.

- Не спешите, брат мой, - откидываясь в кресле и самодовольно улыбаясь, ответил Альфонс. – Сначала я выпью вина за здоровье всех супруг ваших рыцарей, - и, подняв свой бокал, он поприветствовал им рыцарей Карла.

- Думаю, что ты не знаешь, Альфонс, о страшной трагедии, которая постигла одного из моих друзей, что служит у меня. Твоя приветственная речь лишь усугубит его страдание. Незадолго до отъезда его жена вместе с сестрой пропала в лесу недалеко от Неаполя, скорее всего, став жертвой разбойников.

Альфонс, казалось, не слушал брата, цедя вино и разглядывая рыцарей Карла. Наконец его взгляд остановился на сумрачном лице одного из них. Мужчина невысокого роста, широкоплечий, с мускулистыми руками, смотрел на него из-под густых черных бровей. Его лоб был низким, на него падали тонкие черные кудряшки. Глаза были большими, миндалевидными, очень красивыми. Нос приплюснутый, маленький, губы тонкие и бесцветные. Весь он производил впечатление широкого и мощного силача, готового к атаке и сражению. В отличие от остальных, он был одет в черные одежды с нашитыми на спине и груди красными крестами.

- Дон Висконти, не правда ли? – спросил Альфонс, глядя на него. – Это вы потеряли жену?

- Да, сир, - глухо ответил Николо Висконти, поднимая голову, - моя жена, к великому сожалению и скорби, погибла.

Голос его дрогнул, и он умолк.

- А ведь счастливая новость, которую я привез, предназначается именно вам, дон Висконти, - Альфонс поднялся и, подойдя к толпе придворных и рыцарей, вывел оттуда женщину, при виде которой Николо Висконти почувствовал, как леденящий ужас охватывает его.

- Ваша жена жива!

Висконти не мог двинуться с места, беспомощно глядя, как к нему через всю залу движется призрак жены. Она была одета в незнакомое синее платье, на голове была белая манишка, но ее лицо он узнал бы из сотни похожих лиц. Округлое, с высоким лбом, тонкими бровями, светлыми глазами с длинными ресницами, маленьким, соблазнительным ртом. Ямочка на щеке от улыбки и то же божественное величие в движениях, что всегда завораживало публику. И сейчас весь зал замер, глядя на донну Анну, идущую под руку с Альфонсом. Она смотрела на мужа с укором и улыбалась, словно не понимая, почему он не рад ей.

В толпе придворных Герцог благодарно кивнул Анвуайе: это он познакомил донну Анну и графа Пуатьерского тем утром в дороге, и это знакомство обеспечило донне столь эффектное появление на публике.

- Это не моя жена! – в отчаянии крикнул дон Висконти, испугавшись, что она подойдет к нему близко. Донна Анна вздрогнула и остановилась. Все смотрели сейчас на них, замерев в ожидании.

- Это не моя жена! – повторил дон Висконти, с надеждой глядя на Карла Анжуйского.

- Но, дон Висконти, мне кажется, что это и есть донна Анна, - негромко, пытаясь успокоить его, сказал Карл.

- Вы поступаете крайне вызывающе, дон Висконти, - заметил Альфонс Пуатьерский, оставляя руку донны и подходя к Николо. Он ожидал вовсе не такой реакции, полагая, что счастливое возвращение женщины добавит обеду привкус праздника.

- Говорю вам, это не она! Моя жена умерла! Как жестоко шутить со мной такие шутки! Кому как не мне знать, моя она жена или нет!

- Полноте, дон Висконти, - заговорила мягко донна на французском. – Кому как не вам знать, что я ваша жена. Вы немного удивлены, это верно, я не смогла предупредить о своем спасении, но я надеялась обрадовать вас.

- Это ведьма! Она приняла облик моей жены! – выкрикнул Николо и почувствовал, как его горло сдавила невидимая рука. Земля ходила ходуном под ногами, готовая разверзнуться и проглотить его. Донна была коварным демоном – иного объяснения происходящему он найти не мог.

- Прекратите, дон Висконти! Вы оскорбляете донну Анну, - заявил граф Пуатьерский.

Донна стояла, белая как мел, оскорбленная внезапным отказом мужа признать ее, рокот толпы нарастал, Альфонс Пуатьерский понимал, что сюрприз оборачивается драмой.

- Пусть кто-нибудь подтвердит, что эта женщина – моя жена!!! Кто-то, кто знает ее так же, как я.

- Я готов подтвердить, что это донна Анна, - из толпы монахов вышел одетый в скромную рясу отец Джакомо. – Я ее духовный отец, я знаю ее даже лучше, чем вы.

- Отец Джакомо!!! – Николо был больше, чем удивлен. Пораженный, он отступил назад. Однако вскоре он заставил себя подойти к донне Анне, чтобы разглядеть ее как следует. Женщина смотрела на него, не колеблясь, смотрела открыто и смело. Она была бледна, от волнения кисти сжаты в кулаки, дыхание нервное и частое, но взгляда не отвела, глаз не опустила.

- Да, ты похожа лицом на мою жену, но это еще не доказательство. Посмотрим, какие у тебя волосы! – и он, схватив манишку, сорвал ее с головы донны.

По зале пронесся вздох удивления – ни один мужчина не позволял себе подобного обращения с дамой, послышались возгласы протеста. Но Николо сам уже пожалел об этом: по плечам и спине незнакомки рассыпались золотистым каскадом кудрявые волосы Анны.

- Но это невозможно, - прошептал он, отступая назад и сжимая в руках манишку. В глазах женщины он прочел секундную вспышку превосходства и насмешку, которая уничтожила его. Но почти в то же мгновение она с грустью произнесла:

ГЛАВА 9.

В Никозии бурлила жизнь: рыцари буянили по вечерам, напивались и шатались по городу, будя почтенных жителей. Утром в соборах они стояли хмурые и злые, пока священники вновь и вновь читали им нотации о недостойном поведении воинов Христовых, а мы зевали, потому что не высыпались из-за их нестройного пения по ночам. Но для рыцарей предстоящий поход был не столько велением сердца, сколько возможностью помахать мечом и награбить добра. Они были профессиональными воинами и кидались в любую драку, если им за это платили.

Вадик быстро понял, что идеальный рыцарь - неустрашимый воин, преданный вассал, защитник слабых, благородный слуга прекрасных дам, галантный кавалер – существо идеальное и созданное как образец для подражания. На самом же деле большинство рыцарей были далеки от этого идеала. Они были неустойчивы в бою, нарушали данные обещания, были алчными грабителями, кичливыми невеждами и дикими насильниками. И в то же время именно вокруг них вращалась вся история Средневековья. Мы окунулись в этот дикий мир идеалистов, не придерживавшихся созданных ими образцов, и вместе с разочарованием от того, что история оказалась далека от правды, вдруг стали воспринимать этих странных людей как живых, принимая их несовершенство. Кто, собственно, может назваться совершенным? Это был бы не человек, а святой!

- Вчера Герцог наконец раскрыл мне все свои планы, - говорила я Кате во время прогулки по полям под охраной Вадика и Августа, которые шли позади нас, болтая о рыцарских турнирах. – Мало того, что Висконти должен признаться в убийстве донны Анны и Клементины и раскрыть нам место их захоронения, так я еще должна развестись, забрав таким образом все, чем донна владела отдельно от мужа. Мне все время кажется, что именно это и волнует Герцога – деньги, хотя, наверно, нехорошо так о нем думать. И еще есть темная история с ожерельем.

- Что за история? – заинтересовалась Катя. И я рассказала ей все, что знала.

Один из родоначальников клана д'Эсте был путешественником и купцом. В то время как один из его братьев, Обер, воевал с германскими графами и упрочнял позиции на землях Веронской области, он путешествовал по странам и торговал, увеличивая богатство семьи. Однажды он купил у одного ювелира на Востоке 204 великолепных изумруда разной величины и формы. Отдельные камни достигали величины спелой сливы, а другие были больше похожи на капельки росы. В другом городе он заказал сделать из этих камней ожерелье, соединив камни между собой тончайшей золотой нитью, и сотворил украшение, не имеющее аналогов в мире. Купец д'Эсте якобы сам нарисовал ювелиру будущее ожерелье, которое приснилось ему накануне ночью. Когда д'Эсте вернулся из путешествия, он подарил ожерелье своей невесте, но жена Обера позавидовала красивому украшению и вознамерилась сжить со свету свою новую родственницу. Эта история закончилась трагически: братья поссорились, купец вскоре умер от лихорадки, которой заболел еще будучи на Востоке, жена его умерла при родах. Так украшение перешло в руки жены Обера вместе с ребенком. Но она его никогда не надевала – раскаявшись в зависти и в том, что желала гибели женщине, она убрала ожерелье и больше не доставала. Впоследствии оно передавалось по наследству старшей дочери в семье и попало к донне Анне. Она его тоже не носила и всегда хотела избавиться от ненужного украшения.

- Дальше следы сокровища теряются, но это целое состояние: если муж донны не вернет его законному владетелю из фамилии д'Эсте, Герцог вряд ли вернет нас в Москву. По крайней мере, он дал мне это понять.

- Какие печальные истории связаны с этой семьей, такое ощущение, что им всегда не везло, - грустно сказала Катя. Она в последнее время стала впадать в меланхолию, подолгу размышляла о чем-то, скучала и грустила. Прежде радовавшие ее уроки французского и латыни, прелесть практики в устаревших формах языка, придававших привычному «франсэ» очарование Средневековья, уже не увлекали. Герцог замечал это и старался сделать Кате что-нибудь приятное, словно пытаясь извиниться за то, что ей пришлось застрять в этом безумном времени.

Несмотря на хорошее отношение к нам Герцога, я понимала, что он добр, пока мы играем по его правилам. И чем больше я думала обо всей этой истории с донной Анной, тем больше в ней сомневалась. Очень нехорошее, мерзкое подозрение проклюнулось в душе и мгновенно расползлось по ней ядовитым плющом. Действительно ли он взял нас сюда, чтобы вывести на чистую воду Висконти? Или же исключительно для того, чтобы завладеть имуществом донны? И может ли так быть, что вовсе не Висконти – убийца? Ведь он совсем не походил на человека, который убил жену. Да, он был потрясен сначала ее воскрешением, потом взбешен, что ему подсовывают жалкую копию донны, чтобы лишить наследства. Но это вовсе не доказывает его вину. Что если меня использует настоящий преступник? В самом деле…

Предположим, что Анна как-то перешла дорогу своему дяде, и он ее убил. А теперь ему понадобился двойник донны, чтобы завладеть ее имуществом. И Август мог быть с ним заодно. Ведь что-то они обсуждают время от времени вполголоса. Думать об этом было мучительно, но я понимала, что даже если это все правда, выхода у меня нет. Только во власти Герцога вернуть нас назад. И кем бы он ни был, придется играть по его правилам. Плющ сомнений травил душу, но друзьям я и словом не обмолвилась, ведь это бесполезно. Мы же всего лишь марионетки в его театре. Оставалось только подчиняться. Леска дергалась, и донна Анна улыбалась. Леска дергалась, и донна Анна плакала. А внутри, съежившись от страха, тоски по дому, усталости от ежедневного притворства, жила Ольга.

Два дня спустя после своего неудачного явления Висконти я возвращалась с Катей из церкви, расположенной неподалеку от дома. Мы спустились с каменных ступеней храма и шли, взяв друг друга под руки. Катя в тот день была одета в изумрудное платье с золотистой вышивкой, а на мне было белое платье с черным орнаментом, красивое и очень тяжелое. Мы собирались вскоре поехать во дворец на разбор нашего дела с Висконти. Этот безумец потребовал суда, чтобы разобраться, его я жена или нет. Герцог велел нам выглядеть на все сто, чтобы ни у кого не закралось даже тени сомнения, что я не донна Анна. Вместо привычной строгой и простой накидки Николетта выбрала полупрозрачную легкую накидку и закрепила ее на голове обручем. Мы обсуждали предстоящее событие и ужасно нервничали, поскольку подозревали, что Николо не позволит просто так воскреснуть своей жене: наверняка он готовил мне очередное испытание.

ГЛАВА 10.

Так как Святую землю подчинил себе султан Негем-эд-дин, было решено напасть на Египет. Убить змея лучше в его логове, как выразился Роберт Артуасский. Людовик ІΧ в письменном обращении к султану Египетскому объявлял ему войну. "Спеши, - писал он ему, - поклясться мне в подчинении, признать власть христианской Церкви и воздать торжественное поклонение Кресту; иначе я сумею добраться до тебя в самом твоем дворце; воины мои многочисленнее песка в пустыне, и сам Бог повелел им вооружиться против тебя".

Арабские историки свидетельствуют, что султан не мог читать без слез обращение французского властителя, но, тем не менее, на полученные угрозы он отвечал другими. Конечно, Людовик немного преувеличил насчет количества воинов, которые «многочисленнее песка в пустыне». Но в данном случае запугать противника было не лишним.

Следующим шагом было совещание, на котором король советовался со своими маршалами и братьями о плане нападения на Египет. Нас, понятное дело, на это совещание никто не пригласил, поэтому мы отправились вслед за королевой и ее дамами в сад, где веселились согласно средневековым обычаям; то есть все веселились, а мы за ними наблюдали, как наблюдают чокнутые биологи за пляской блох на дне стеклянной пробирки. Они для нас были уникальными экземплярами, которых мы разглядывали с любопытством.

Нас на каждом шагу ожидали новые открытия и порядки, противоречившие здравому смыслу человека из ΧΧІ века. Однажды, когда за королевским ужином зашел разговор о недавних судебных разбирательствах, я чуть не подавилась от смеха, услышав, как кто-то из священнослужителей с серьезным лицом рассказывал, как недавно в его городе состоялся суд… над крысами!!! Как же мне было нелегко, когда я, пытаясь выглядеть сочувствующим слушателем, давилась от хохота и внимала печальной истории крыс!

Итак, история, леденящая душу: было в этом городе много крыс, и вели они себя ужасно: везде бегали, портили запасы, обгрызали все, даже однажды обгрызли статуи святых в соборе! – это стало последней каплей в чаше терпения жителей и священнослужителей, и на крыс подали в суд. Судьи, внимательно рассмотрев дело, решили, что поведение крыс действительно является вопиющим нарушением всех законов, и приговорили грызунов к изгнанию из города. Приговор был зачитан на двух главных площадях города.

- И что, помогло? – весь красный от усилия казаться серьезным, спросил Вадик. Герцог метнул на него грозный взгляд, но священник не заметил подвоха и, вздохнув, ответил, что, к великому сожалению, крысы не вняли подобному внушению, и тогда пришлось подвергнуть крыс церковному проклятию.

Проклятые крысы не слишком расстроились из-за того, что оказались отлученными от Церкви. А вот нам потом сильно влетело от Герцога за то, что мы так смеялись над этим судебным процессом. Он пристыдил нас, объяснив, что в подобных судебных процессах проявляются особенности средневекового мировоззрения. Согласно миропониманию людей того времени, между человеком и животным не было существенного различия. Поля рукописных книг украшали миниатюры, изображавшие сцены, которые показались бы странными: обезьяны играют в шахматы, а дикие собаки связали несчастного охотника и несут его на суд и казнь. Животный мир был словно подобием мира людей, похожим и непохожим одновременно. Человек находился внутри природы, словно всматриваясь в нее, искал в ней, как в зеркале, свои черты.

Время шло, мы все глубже постигали особенности этого времени и с бóльшим спокойствием воспринимали забавные неожиданности, встречавшиеся на нашем пути. И даже более того, чисто из любопытства, из постоянного желания пробовать все новое и необычное участвовали в различных обрядах, и чем больше мы взаимодействовали с обществом, тем глубже наша жизнь проникала в историческое русло реки Время, в которое мы попали так неожиданно.

Как-то еще в Неаполе я сказала отцу Джакомо, что могу верить только в то, чему есть доказательства, мне словно не хватает чего-то для того, чтобы быть настоящей христианкой. Я боялась, что мое откровение его шокирует, и удивилась, когда он ответил вовсе не так, как я ожидала.

- Я мог бы сказать, что вера не требует доказательств. Это так. Но понять это пока что сложно. Дочь моя, ты хорошая христианка. Но настоящая вера приходит с преодолением трудностей и испытаний. Ты встала на этот путь, но пока идешь по нему наощупь. Настанет день, и ты сама станешь доказательством, как и многие из нас.

Когда я в первый раз поймала себя на том, что я действительно молюсь в церкви, а не делаю набожный вид, я была удивлена. За время пустого бормотания молитв я успела их выучить наизусть, и пальцы сами перекладывали бусинки четок, зная очередность и количество повторений. Но я молилась! Молилась искренно и страстно, произнося слова со смыслом и любовью. Я не могла сидеть на скамье рядом с остальными и чувствовала необходимость уединиться, уходила в боковые ниши-часовни, где стояли статуи святых. Перед ними всегда была скамеечка, обитая бархатом, на которую можно было преклонить колени. И я молилась там, вдали от всех, иногда доводила себя до состояния экзальтированности, проливала слезы перед печальными ликами и ощущала, как становится необыкновенно легко на душе.

Я не могла объяснить душевной перемены внутри себя. Сначала я ссылалась на смирение – мы столько времени пробыли в Средневековье, что успели привыкнуть к порядкам и обычаям этого времени, и наше миропонимание во многом изменилось. Но это же не могло привести к тому, что ежедневные молитвы стали приносить мне столько удовольствия! Тогда я решила, что слишком глубоко вошла в образ донны и совершала обряды, искренно веруя, потому что того требовал мой персонаж. То есть искренно молилась донна, а не Ольга. Спустя еще некоторое время я уже не знала, где я, а где Анна. Это были два сиамских близнеца, две души внутри одного тела, и отсоединить одну без опасности задеть другую не представлялось возможным. И очень скоро одна из них стала преобладать над другой.

ГЛАВА 11.

Однажды, направляясь из мрачной столовой в солнечный кабинет, я узнала причину Катиной мечтательности и меланхолии. Я задумчиво листала книжку с миниатюрами, когда услышала смех Герцога и его быстрые шаги. Не знаю почему, но я мгновенно спряталась за дверью, словно меня помимо моего желания толкнула туда какая-то сила.

- Вы действительно думаете, что я настолько коварен? – спрашивал Герцог, влетая в столовую из коридора и резко оборачиваясь к следующему за ним человеку. Он тряхнул головой, и черные волосы упали на лоб, глаза блестели, рот кривился в насмешливой улыбке.

- Да, - услышала я тихий голос Кати и вскоре увидела ее медленно входящей в комнату. Она остановилась напротив Герцога, нерешительно поглядывая на него. Герцог снова хрипло засмеялся, и я увидела, как Катя вздрогнула.

- И вы действительно думаете, что я дьявол? – лукаво спросил он, подходя к ней и ласково дотрагиваясь руками до ее плеч.

- Сам Сатана не может быть изощреннее вас, - тихо сказала Катя, стараясь не смотреть на него.

- Вы обвиняете меня черт знает в чем из-за того, что я всего лишь ироничен? Или из-за того… - и Герцог приподнял Катино лицо за подбородок так, чтобы она смотрела на него, - что вы влюбились в меня?

Я застыла как вкопанная. Неужели Катя способна влюбиться в Герцога? Неужели все это время она мучилась именно из-за своей симпатии к нему - а я-то думала, она скучает по дому!

Я прислушалась. Катя помолчала, потом, словно собравшись с силами, спросила:

- Что вам до меня? Ведь вы привыкли только делать мне замечания, а хвалить Ольгу… Да и Ольгой-то ее уже не назовешь… - Катя ухмыльнулась. – Она вошла в свою роль так, что не может из нее выйти. А вы поощряете это! Вы строите преграды между нами!

- Вы злитесь, потому что ваш муж стал поклоняться иной даме?

- Вадик ведет себя, как ребенок, - устало проговорила Катя, – но меня больше беспокоит Ольга.

- Или то, что я, как вы выразились, поощряю и хвалю ее, а не вас? – глаза Герцога пытливо всматривались в Катино лицо, и он насмешливо щурился.

- Оставим эту тему, - вырвавшись из его рук, сказала Катя.

- Мне кажется, я совершил ошибку и увлекся, - печально сказал Герцог. – Мне нравилось играть с вами, но я, видно, зашел слишком далеко. Скажите мне сейчас, Катя, скажите честно, вы влюблены в меня? Поэтому вы так сердитесь на всех?

- Какое самомнение! – засмеялась Катя, но мне показалось, что она сейчас разрыдается. – Любить вас! Вы изощренный и лукавый тип, вас нужно бояться!

- Да, совершенно верно, - расплывшись в улыбке, заметил Герцог. – Но именно потому, что я такой плохой, вы и смотрите на меня? Вам же неинтересно общаться с моим святым братцем, вы тянетесь ко мне, Катя, Катя, Катенька…

- Замолчите! Я должна передохнуть! Вы мне всю душу перевернули! Чудовище! – она поспешила прочь от него, но он ее поймал. Я хотела крикнуть, но звуки застряли в горле.

- Вы не простите меня за это никогда, - поворачивая к себе Катю, сказал Герцог, - но только так я смогу помочь вам.

Он прижал ее к себе и, крепко держа ее голову, запустив свои белые пальцы в темные волосы Кати, поцеловал. Я, наверно, в тот момент была похожа на крабика Себастьяна из мультфильма «Русалочка»: у меня от удивления отвалилась челюсть. Их поцелуй продолжался довольно долго, и Катя поначалу пыталась сопротивляться, но вскоре крепко обняла Герцога за плечи.

«Лукавый! Лукавый змей!» - гневно полыхая от стыда, думала я. Но самым невероятным казалось то, что я чувствовала ужасную, колючую зависть к Кате, словно в глубине души хотела оказаться на ее месте, в крепких и нежных руках Герцога. Наконец он отпустил ее. Катя тихонько отступила в сторону.

- Идите к себе, - приказал тихо Герцог. – Поспите, вам станет легче.

Катя развернулась и убежала прочь. Свет из кабинета озарял профиль Герцога, который смотрел ей вслед, задумчиво крутя на пальце темный перстень.

- Я само совершенство, не правда ли? – спросил он то ли самого себя, то ли меня, потому что я почему-то не сомневалась, что он знал о моем присутствии. – Я спас бедную девочку. Мне стоит поставить памятник, - и он засмеялся тихим хриплым смехом, зловещим и таинственным.

Я постояла еще некоторое время в своем убежище, когда он ушел, потом тихонько вышла. Подниматься к Кате в комнату не решилась. Меня мучила совесть за ту зависть и ревность, что я испытала несколько мгновений назад.

Я переживала только за Катю, за то, как она будет теперь вести себя с Герцогом. Впоследствии, когда Катя нашла в себе силы рассказать мне о том происшествии (ох, как непросто мне было делать вид, что я о нем не знала), она сказала, что после того, как поднялась к себе в спальню, она упала на кровать и уснула необыкновенно счастливой. Когда же она проснулась, то исчезло чувство тревожной и мучительной любви к Герцогу, страх, смешанный с удовольствием при звуках его голоса, больше не терзал ее, она словно забыла о своем увлечении. Она помнила про поцелуй, но для нее он стал означать не начало романа (как она надеялась до сна), а его счастливое завершение. Так что впоследствии Катя общалась с Герцогом спокойно, даже шутила и так же участвовала в словесных дуэлях, но больше не испытывала страсти. И была ему за это благодарна.

ГЛАВА 12.

Было очень жарко, и когда я наконец вошла в полумрак дома, прижалась к прохладной стене с облегчением. Катя сидела в кабинете, она заложила закладку в книгу, которую читала, и я рассказала про визит к королю.

Она ждала меня одна: Вадик пропадал в компании графини Артуасской, которая разгоняла скуку поклонением Уилфрида. Нам с Катей Вадик казался шутом, которого графиня держала при себе специально, чтобы позабавиться. Вадик действительно вел себя странно, полностью посвятив себя служению этой Даме. Не то, чтобы графиня была некрасива… но все же мы решили, что главным побуждением к подобному поведению является не красота графини, а желание Вадика во всем следовать пресловутым рыцарским кодексам.

- Донна Анна, - в дверях кабинета показалась Николетта, – к вам пришел герцог Бургундский. Передать ему, что вас нет?

С герцогом Бургундским я виделась в последний раз на похоронах Клементины. Мы не разговаривали, а лишь кивнули друг другу в знак приветствия. Что могло привести его вновь к дверям моего дома? Ведь я думала, что холодность, с которой я всякий раз встречала его, должна была герцога оттолкнуть.

Герцог Бургундский вошел в кабинет, поклонился мне, потом Кате и, к моему удивлению, сел возле нее сразу, как только я пригласила его присесть. Любопытно…

Я устроилась в самом дальнем кресле, чтобы посмотреть, как он выйдет из такого положения. Но было похоже, что он пришел не ко мне, а к Кате. По его изысканным и путанным фразам я не сразу распознала, в чем состояла суть дела, а когда поняла, то, вскочив, пересела сама поближе, чтобы участвовать в беседе.

Неслыханно! Вадик настолько увлекся своей игрой в рыцари, что попросил де ла Марша взять его под свое начало! Видимо, на это его толкнули постоянные упреки графини Артуасской, говорившей, что ей прислуживает не рыцарь, а паяц. Де ла Марш, уже достаточно обремененный рыцарями, не стал брать Вадика, но и отказывать ему не посмел – все же Вадик был единственным англичанином, прибывшим на остров, и, хоть и не был рыцарем, тренировался со всеми наравне. Хитрый граф поручил его герцогу Бургундскому, а тот, прекрасно понимая, что Вильямом Уилфридом движет желание понравиться графине Артуасской, решил прийти к его жене, чтобы узнать ее мнение по этому поводу. Если Катя откажет, то откажет и герцог, таким образом, Вадик окажется в еще более смешном положении, чем прежде. Но если он станет оруженосцем герцога, то впоследствии тот посвятит его в рыцари, и Вильям будет служить герцогу и Франции, сможет присягнуть на верность королю, участвовать в походе, служить своей Даме…

Катя слушала его спокойно, с непроницаемым лицом и восхитительным достоинством, а я еле сдерживала себя, чтобы не встрять в их разговор. Ясно было, что Катя попросит герцога отказать Вадику, но как?

- Благодарю вас, герцог, за то, что вы сочли необходимым узнать мнение супруги Вильяма, - раздался Катин голос, когда герцог умолк и наклонил голову в знак того, что она может повелевать им. – Думаю, что будет несправедливым лишать моего супруга удовольствия служить вам и французской короне…

Я и герцог удивленно уставились на Катю. Моя однокурсница в тот момент была похожа на величественную королеву: длинные рукава верхнего платья свисали с ручек кресел, где лежали руки, голова была высоко поднята, она сидела прямо и холодно улыбалась, читая в наших глазах удивление.

- В конце концов, им движет желание служить графине Артуасской, ведь так? Думаю, что надо дать ему возможность выслужиться. Нет ничего слаще запретного плода. Разрешив ему преклоняться перед нею, я сделаю этот плод горьким. Только об одном прошу, герцог, и надеюсь, моя просьба будет услышана.

- Все, что пожелаете, сударыня, посчитаю за честь служить столь мудрой женщине, - ответил герцог.

- Не торопитесь посвящать его в рыцари. Пусть побудет у вас оруженосцем.

- Но вы же понимаете, сударыня, что я смею считать его своим другом…

- Да, несомненно, вы можете обращаться с ним как с рыцарем, но не торопитесь посвящать его.

Герцог понял. Пообещав Кате, что сделает все, как она сказала, он нас покинул, сдержанно попрощавшись со мной.

Я осталась недовольна его визитом. Неужели он все-таки обиделся? Я решила немного приободрить его – не могу сказать, что его поклонение не льстило самолюбию – в этом я была похожа на тщеславную графиню Артуасскую. Впрочем, кому из женщин не льстило бы поклонение такого благородного мужчины, как Гийом Бургундский? От одного его взгляда, обращенного на даму, та горделиво приосанивалась, потому что герцог обладал благородной, королевской красотой, которая редко встречается у мужчин. Это была не та красота, что проходит с годами, а шарм, который усиливается с каждой морщинкой, шрамом, седой прядью волос. А этот голос, низкий, бархатный, который, как легкий ветерок, ласкает слух, заставляет сердце биться чаще? Не потому ли все вокруг с таким уважением внимали его словам?

На следующее утро, пока Катя и Вадик были в церкви на мессе, я, сказавшись больной, осталась дома одна и послала слугу в дом герцога Бургундского с просьбой прийти к нам вечером на ужин вместе с де ла Маршем, хотя я знала, что графа в городе нет. Я написала записку сама, что было в первый раз, поскольку раньше за меня писала Катя, и приглашение подписывалось герцогом д'Эсте. Теперь же там стояло «Анна Висконти». Я рисковала, ведь герцог Бургундский мог знать почерк настоящей донны Анны и раскрыть меня, но я подумала об этом уже после того, как отослала слугу.

ГЛАВА 13.

Мы узнавали теперь все новости очень быстро и были в курсе событий, потому что отряд герцога расположился рядом с нами, и Вадик постоянно рассказывал о подготовке к отъезду. Мы же, пока все мужское население было занято горячечными сборами, напоминавшими подготовку невест к свадьбе, тратили свое время на долгие прогулки в сопровождении отца Джакомо и охраны, которую назначил герцог, не желая оставлять меня без защиты.

Отец Джакомо поддерживал и полностью был на моей стороне после того, как я рассказала про нападение Висконти. Он активно убеждал архиепископа де Бове, главного духовного сопровождающего в походе после римского легата, в необходимости развода. Но архиепископ оказался человеком упрямым и крайне вредным. Он меня ужасно раздражал, приглашая каждые три дня к себе и уговаривая вернуться к мужу, причем его вовсе не смутил тот факт, что Висконти напал на меня - напротив, виновной оказалась я, поскольку отказала мужу в законном праве обладать мною. Это настолько вывело меня из себя, что я заметила, что он, как лицо духовное и связанное обетом целомудрия, не может рассуждать о том, что является частью жизни простых людей. Я постаралась помягче выразить свою мысль - если ни хрена не смыслишь в семейных делах, не фига читать мне нотации - но, кажется, даже смягченная форма крайне возмутила де Бове. Прежде чем я успела сообразить, что совершила ошибку, у донны Анны появился новый враг, который из-за своей мстительности и упрямства оказался еще опаснее, чем ее супруг. Понимая, что действую на архиепископа, как красная тряпка на быка, я постаралась попадаться ему на глаза еще реже, чем прежде, но, увы, практически весь процесс развода зависел именно от него.

Я понимала, что развестись с Висконти – дело практически проигрышное. Церковь могла признать недействительным лишь тот брак, процедура заключения которого была нарушена. Но брак Анны и Николо был совершен при свидетелях, поэтому был законен. Я могла сказать, что меня к нему принудили, но это было сложно доказать. Еще одним вариантом получения развода был аргумент импотенции мужа, но с этим, как все знали после скандала в моем доме, проблем у него не было. Тот факт, что он грубо обошелся со мной при свидетелях и был любовником моей сестры (мы нашли свидетелей среди слуг), а также отказался сначала при свидетелях от меня, давал мало оснований для оспаривания брака. Я знала, что развести нас не могут, но нужно было добиться официального разрешения на отдельное и независимое проживание, что было теоретически возможно.

Мы каждый день поднимались с Катей на небольшую скалу, чтобы оттуда полюбоваться кораблями. В основном это были галеры, с многочисленными веслами, которыми они перебирали, словно щупальцами, ползая по поверхности воды. Они были сделаны в совершенно разных городах Европы и все были своеобразны и оригинальны: каталонские, нарбоннские, марсельские смотрелись чуть попроще, чем те, что были построены в Генуе, Пизе и Венеции. Большинство из них было сделано на заказ для похода и оплачено Людовиком, но были и наемные суда и даже частные, как то, на котором предстояло плыть нам. Даже издалека до нас доносился шум человеческих голосов: корабли один за другим заполнялись провизией, и некоторые уже выходили из порта, чтобы встать невдалеке на рейде и не мешать остальным кораблям передвигаться по бухте. До нашего отплытия оставался один день, когда, по воле судьбы, в нашей компании появился еще один персонаж, который очень скоро стал всеобщим любимцем.

Когда мы с Катей, отцом Джакомо и Николеттой гуляли по пляжу, то услышали жалобный плач, который привлек наше внимание. Было непонятно, кому принадлежит голос: зверю, птице или младенцу, но крики были такими жалостливыми, что мы бросились искать их источник.

На берегу среди высоких зарослей тростника стояла одинокая жалкая маслина – именно к ней привел нас плач. Едва мы подошли, Катя вскрикнула, показав на отвратительную картину: в песке и пыли, среди примятой травы, валялись растерзанные кошка и котенок. На них, должно быть, напала дикая собака или еще какой-нибудь голодный хищник и напала довольно давно – вокруг трупов тучами вились мухи и пахло падалью. Но крики, раздававшиеся с дерева, не прекращались. Подойдя ближе, сквозь редкую листву мы заметили маленького котенка, который жалобно плакал.

Один из слуг, что охранял нас, по моей просьбе снял малыша с дерева. Пушистый комочек опустился на мою ладонь и прижался к ней. Он был совсем маленьким, кремового цвета, с темно-коричневыми ушками, его глазки открылись совсем недавно, ходил он еще покачиваясь, а коготочки у него были совсем мелкие.

Картина происшедшего была ясна: мать, видимо, перетащила его сюда, спасая от опасности, и пошла за вторым котенком, но, возвращаясь, не успела вскочить на дерево… Сколько просидел здесь этот малыш, сказать было трудно, и мы поспешили напоить его козьим молоком, оставшимся с завтрака. Малыши всегда восхищают: с ними хочется играть, общаться, их полюбить проще, чем взрослых. Поэтому он сразу всем понравился, и я захотела его оставить. Сразу же встала проблема имени.

- Назовите его Артуром, - предложил Вадик. - Получится, что он с нами путешествует!

- Что за чушь! Надо какое-нибудь другое имя, - сказала я, гладя котенка по голове.

- Тогда Вигенциторикс! – выпалил Вадик.

- Не паясничай! – Катя взяла у меня из рук котенка и погладила его. - Он вовсе не хотел тебя обидеть, малыш! Плохой дядя!

- Логарифм! – напрягшись, выпалил Вадик.

- Да ты что! – я пришла в ужас. - Никогда не любила математику, а ты хочешь обозвать логарифмом это красивое создание.

ГЛАВА 14.

На второй день плавания Николетте сделалось только хуже. Она ничего не ела и лежала на кровати, не в силах подняться, ее мутило и укачивало. Мы с Катей предоставили служанке возможность отдыха и очень повеселились, обучаясь искусству одеваться без помощи прислуги. Наряды дам были довольно просты по сравнению с теми корсажами и широкими юбками, что ждали их в будущем, но с непривычки одеваться было непросто.

Особое место в жизни средневекового человека занимала нательная рубашка. В XIII веке вошло в моду расшивать рубашки золотыми и серебряными нитями, жемчугом. Иногда из тщеславия сорочку, расшитую итальянским шелком и жемчугом, выставляли на всеобщее обозрение: проймы углубляли, открывали декольте, делали дополнительные разрезы в одежде. Церковь осуждала подобные наряды, но рубашка все же проглядывала в костюмах, и скрытые узоры невольно разжигали воображение. Женская сорочка имела небольшие отверстия по бокам, на уровне талии, в которые вставлялась шнуровка, — с её помощью рубашку затягивали, делая фигуру более стройной. В мужском костюме рубаха прикрывала колени, а в женском — доходила до щиколоток. Сорочкам приписывалось большое значение в жизни владельца. Считалось, что через рубаху можно околдовать и приворожить человека, во время болезни в рубашке не ложились спать из страха заразить ее, расставались с рубахой неохотно, предпочитая до бесконечности латать ее и перешивать. Рубашками обменивались в знак побратимства и любви.

Преданность сорочке невольно порождала вопрос о гигиене и чистоте. Увы, вынуждена признать, что люди в Средние века мылись очень даже нечасто. Это приносило больше всего неприятностей нам, привыкшим к чистоте и приятным запахам. Мы с Катей старались мыться чаще и чаще менять сорочки, заставляя Николетту привыкать к тому, что наши нательные рубашки должны пахнуть свежестью, а не потом.

Под сорочку надевались тонкие штаны, доходившие до щиколоток, а к ним подвязывались чулки. На ноги надевались либо туфельки, либо деревянные сандалии на высокой платформе, в которых было очень удобно ходить по грязи.

На сорочку надевали верхнее платье, котту. В меру широкая и длинная, котта шилась из яркой материи: в XIII веке предпочитали зеленый, голубой и красный цвета; если мужская котта могла быть длиной до щиколоток или до середины икр, то женская не только полностью закрывала ноги, но и имела небольшой шлейф. У любой котты были длинные узкие рукава, которые шнуровались от локтя до кисти или же пристегивались на множество мелких пуговиц, что было практичнее и, учитывая красоту и изящество исполнения пуговиц, декоративнее. Пуговицы переливались светом драгоценных камней, эмали, блеском благородных металлов. Были и такие фасоны, в которых рукава надевались и пристегивались отдельно у плеча, это давало возможность к одной котте надевать разные рукава, по настроению.

Мы с Катей ни разу не были этому свидетелями, но Герцог д'Эсте рассказывал, что, поскольку фасоны и покрой рукавов для мужской и женской одежды были одинаковы, ими охотно обменивались влюбленные, а на турнирах, постепенно превращавшихся в увлекательный спектакль, восторженные зрительницы прилюдно срывали с себя рукава и дарили их вместе с лентами и кошельками особо приглянувшимся бойцам. Увидеть это у нас возможности не было, так как во Франции рыцарские турниры находились под строжайшим запретом короля.

Поверх котты обычно надевали сюрко. Их шили из наиболее ценной материи: тафты, драпа, тисненого бархата и чистейшего китайского шелка. По покрою сюрко было похоже на котту, но имело больший объем, иногда за счет клиньев, которые вставлялись в юбку. Оно деликатно обрисовывало только плечи и руки, а к низу постепенно расширялось и ложилось ровными складками. Женское сюрко могло шиться со шлейфом, в который плавно переходила спинка и который приходилось придерживать рукой. Шлейф и удлиненную по бокам юбку часто подбирали и закалывали на бедрах, показывая нижнее шелковое платье. Имея дело с однообразными покроями и формами, женщина могла проявить свою фантазию и изобретательность благодаря разнохарактерности самих драпировок. Тут не было равных Николетте, которая иногда так ловко драпировала меня, что даже самая неуклюжая походка становилась летящей и плавной, а разнообразие драпировок, подчас преображавших самые обыденные платья, вызывало зависть у дам.

Ткань была либо однотонной, либо украшена типичным европейским орнаментом - в виде ритмично повторяющихся мелких, незамысловатых рисунков. Россыпи квадратиков, звездочек, кружков, стилизованных цветков покрывали как плотные, так и самые тонкие материи. Тело, со всеми его индивидуальными особенностями, выявляло себя в движении, поскольку мягкая ткань обволакивала его, реагируя на каждый жест и даже вздох. Также в моде были сквозные детали – своеобразные окошки, разрезы на платье, куда вставлялась цветная подкладка.

Потратив целое утро на пристегивание рукавов и прически, мы с Катей вышли на палубу только к одиннадцати часам. Вадик уже вовсю тренировался с герцогом Бургундским, который вяло отбивался от прытких нападок Вадика, напоминая огромного льва, лениво гоняющего хвостом муху. Вадик уже весь взмок, прыгая вокруг рыцаря, а тот так и не сдвинулся с места, лишь изредка поворачиваясь то вправо, то влево. Приблизившись к де ла Маршу, который рядом с остальными рыцарями, смеясь, наблюдал за сражением, я заметила:

- Похоже, мой друг не слишком знаком с искусством битвы.

- Ну, что вы, донна Анна, - приветствуя меня, поклонился граф, - он очень даже неплох, вот только герцог очень сильный воин. Вашему другу повезло, он многому научится.

- Герцог невесел, - заметила я, - разве плохие новости омрачили его?