Последний выстрел

ПРОЛОГ. АЛИСА

Алиса

Красноярск, десять лет назад

— Помни: мушка должна сойтись с прицелом и целься чуть ниже.

Палец с облупленным лаком нажимает на спуск пистолета Макарова, и я уже заранее знаю, что выстрел будет дерьмовым, потому что руки дрожат от усталости — мы здесь уже третий час, а может, и все четыре, я давно перестала следить за временем. — Пять из десяти.

Дерьмо. Ругательства сыплются себе под нос, длинные, грязные, какие отец терпеть не может, но сейчас мне плевать — я проклинаю всё: его, держащего меня здесь с самого утра, этот пистолет, который выглядит так, будто прошел Вторую мировую, а потом еще и войну в Афганистане, и подвал, пахнущий плесенью и моим детством, которого у меня никогда не было, потому что вместо кукол и красок у меня в руках всегда было что-то, что стреляет.

— Целься, Алиса.

Курок взведен, и я делаю еще одну попытку, будь она неладна — глубокий вдох, задержка, плавный выдох, как он учил, и пуля выходит из дула, врезаясь ровно в десятку, в самое яблочко, но ни удовлетворения, ни радости я не ощущаю, только сухость во рту и тяжесть в плече, потому что отдача каждый раз бьет по одному и тому же месту, и синяк уже давно стал багровым.

Отец молча перезаряжает магазин, и я понимаю, что это еще не конец, что он будет гонять меня, пока патроны не кончатся или пока я не начну попадать с закрытыми глазами — и где-то глубоко, под этим слоем усталости и злости, живет маленькая, глупая, никчемная тоска по той девочке, которая когда-то хотела рисовать белых лошадей с длинными гривами, но теперь даже не помнит, как держать карандаш.

— Неплохо. Для уже какой тренировки? Для сотой? Ты так и не научилась держать гребаный пистолет, я уже молчу об автомате.

Голос отца холоден, но я-то знаю — он в ярости, потому что когда он зол, он становится тише, а не громче, и в его голосе появляется эта пугающая, тягучая медлительность, будто он прицеливается перед выстрелом.

— Надо было родить себе пацана, а не меня по тирам таскать, — бурчу я, беря оружие в руки и чувствуя, как скользкая от пота рукоятка снова норовит выскользнуть из ладони. Отец молчит, и это молчание хуже любого крика — я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом, темно-зеленым, тяжелым, словно лес перед самой грозой, когда воздух становится плотным и кажется, что можно порезаться о тишину, и этот взгляд заставляет меня забыть все ругательства, которые вертелись на языке, потому что я знаю: если скажу еще хоть слово, мы будем здесь до утра, а может, и до следующего вечера.

— Еще раз, сержант Волкова.

Да какой там сержант — мне шестнадцать, у меня лак на ногтях облупился еще на прошлой неделе, и я хочу домой, в душ, спать, но вместо этого я вскидываю руки, ловлю в прорези прицела черный круг мишени и нажимаю на спуск, снова и снова, пока патроны не кончаются, а мишень не превращается в решето.

Только когда магазин щелкает впустую, я опускаю пистолет и слышу, как отец произносит всего одно слово, холодное, как лед на Енисее: —

Достаточно.

Я жду, что он скажет еще что-нибудь, может похвалит или поругает, хотя бы просто посмотрит на меня иначе, но он только забирает пистолет, вынимает магазин, проверяет затвор и убирает оружие в сейф. А я стою и смотрю на его спину, широкую, сутулую, и мне кажется, что между нами не три шага, а целая пропасть, которую я уже никогда не смогу перепрыгнуть.

Отец грузно идет ко мне и крепко сжимает мое плечо, приобнимая меня — так крепко, что синяк под формой отзывается тупой болью, но я не морщусь. Мы выходим из душного подвала в наш старый двухэтажный дом в поселке под Красноярском, где пахнет сыростью и хвоей, и где за окнами уже темно, хотя мне кажется, что мы зашли туда только утром.

Капитан Волков Александр Владимирович — бывший военный, вышедший официально в отставку. Но я знаю, что никакой отставки не бывает для таких, как он, и теперь он вынужден отсиживаться в этой глуши, а мне — сидеть на домашнем обучении и делать вид, что у меня нет аттестата только потому, что мы переезжали слишком часто, а на самом деле потому, что нормальную школу с нормальными детьми он считает опасной и бесполезной.

— Однажды, Мы покажем, что значит — настоящая армия, детка.

Я криво улыбаюсь, когда он накидывает ватник на мои плечи, пропахший махоркой и тем самым подвалом. Выходим на крыльцо, и ночной воздух ударяет в лицо такой свежестью, что глаза слезятся.

Когда отец мечтает, а мечтает он о мести, о том, как выбраться отсюда, он становится едва мягче — всего на несколько градусов, как железо, которое нагрели, но так и не довели до красна. Я ловлю себя на мысли, что эти редкие минуты, когда он говорит не приказами, а словами, я готова терпеть подвал, и пистолет, и синяки, и облупленный лак, который я уже не крашу, потому что какой смысл.

— Ради твоего будущего, Алиса. Только ради него

Он смотрит на звезды — там, над Енисеем, их всегда много, когда небо чистое, — и я смотрю туда же, но вижу только черноту и редкие точки света, и мне кажется, что мое будущее похоже на эту ночь — холодное, темное и такое огромное, что в нем можно потеряться, если не держаться за кого-то, кто знает, куда идти.

А отец знает.

Он всегда знает.

И это самое страшное.