Последняя Королева Тауэра.

Пролог.

Последняя королева Тауэра
Пролог

Имя Джеймс ей не подходило с первого взгляда.
Слишком резкое. Слишком прямое. Слишком мужское для девочки с тонкими запястьями, мягкой линией подбородка, чуть вздёрнутым носом и такими длинными ресницами, что в детстве соседки неизменно ахали, прикладывая ладонь к груди, будто перед ними был не ребёнок, а маленькое недоразумение природы.
— Это не имя для девочки, — шипела бабка с третьего этажа, поправляя серый платок. — Это ж надо было додуматься.
Отец в ответ только смеялся. У него был красивый низкий смех, бархатистый, тёплый, с едва уловимой хрипотцой, и каждый раз, когда он смеялся, у матери неизменно смягчалось лицо.
— Это прекрасное имя, — говорил он на своём чуть певучем русском. — Сильное. И ей подойдёт. Она ещё всем покажет, что может девочка с именем Джеймс.
Потом он брал малышку на руки, прижимал к себе так бережно, словно держал не ребёнка, а тонкий стеклянный сосуд, и утыкался носом в её макушку.
— А дома ты будешь Женей, my little bird, моя маленькая птичка.
И вот это уже подходило ей куда больше.
Женя.
Тёплое имя. Живое. Домашнее. Такое, которым пахло кипячёным молоком, корицей, тёплыми шарфами, материнским кремом для рук, шуршанием газет на кухне и чем-то ещё неуловимым — тем самым чувством, когда тебя любят просто за то, что ты есть.
Отца она помнила запахами.
Не голосом — хотя и голос, конечно, тоже. Не руками — хотя руки у него были красивые, сухие, с длинными пальцами, всегда чуть прохладные. Не лицом — хотя лицо на фотографиях потом она изучала часами, будто пыталась выучить наизусть то, что судьба забрала слишком рано.
Нет.
Прежде всего она помнила запахи.
Холодный воздух после дождя, принесённый на воротнике его пальто. Терпкий чай с бергамотом. Лимонная цедра. Табак — не дешёвый, не вонючий, а сухой, благородный. Чернильная бумага. Мыло с лёгкой горчинкой лаванды. И ещё что-то древесное, спокойное, как старый книжный шкаф.
Когда отец возвращался домой, маленькая Женя неслась в прихожую так, будто за дверью стояло солнце в человеческом обличье. Он открывал дверь, пропуская внутрь холод, влажный вечер и шум улицы, а потом наклонялся к ней.
— Ну-ка, мисс Серова, скажите мне, что я сегодня ел на ужин?
И она, торжественно наморщив нос, вдыхала, как ищейка.
— Мясо… нет, рыбу… нет… — Она морщилась ещё сильнее, откидывала голову и внезапно сияла. — Апельсин! И чай! И… и дождь!
Он хохотал так, что мать с кухни кричала:
— Не балуй ребёнка, Майкл!
Но сама улыбалась.
— У неё мой нос, — с удовольствием говорил отец. — Ты только посмотри. Ей бы духи составлять, преступников искать или королей разоблачать.
Тогда это звучало как шутка.
Потом оказалось — не совсем.
Отец умер рано. Нелепо, несправедливо, быстро, как будто чья-то чужая рука просто взяла и вырвала из их жизни главный опорный столб, а дом не предупредили, что теперь ему надо стоять иначе.
Жене было одиннадцать, когда в квартире впервые появился тот особенный запах больницы, от которого у неё сводило скулы: хлорка, спирт, чужой пот, крахмальные простыни и страх. Страх тоже пахнет. Кто говорит, что нет, тот просто никогда не сидел ночами в больничном коридоре, прислонившись затылком к холодной зелёной стене, не слушал, как мать старается не плакать в туалете за углом, и не ждал врача, от которого зависело всё, а он всё не выходил и не выходил.
Когда отца не стало, мир не рухнул с грохотом.
Он осел.
Тихо, подло, как рыхлый снег под ногами.
Мать стала молчаливее. Сутулилась сильнее. Чаще забывала выключить чайник или досолить суп. Вечерами сидела у окна с чашкой остывшего чая и смотрела во двор так, словно там кто-то должен был однажды появиться и вернуть ей прежнюю жизнь.
Женя тогда очень быстро повзрослела — как взрослеют не по желанию, а по необходимости.
Она сама собирала рюкзак. Проверяла, закрыта ли входная дверь. Училась, не жалуясь, мыть полы, разогревать еду, гладить школьную форму, потому что мать иногда просто не могла встать. И ещё она научилась распознавать материнскую печаль по запаху.
Печаль тоже пахнет.
Остывшим кофе. Пыльной занавеской. Слишком долго не открывавшимся шкафом. Кремом, который стоит нетронутым. Лекарствами, которые мать не хочет пить, но пьёт.
А ещё — домом без мужского пальто в прихожей.
Когда спустя два года в их жизни появился отчим, Женя сначала восприняла его враждебно. Не потому, что он сделал что-то плохое. Напротив — Сергей Петрович был человеком редкого, почти старомодного такта. Не лез в душу. Не пытался стать «папой». Не приносил дурацких игрушек, будто можно подкупить чужого подростка пластиковым медведем или коробкой конфет.
Он просто пришёл однажды с огромным бумажным пакетом мандаринов, из которых пахнуло зимой, праздником и рынком, снял ботинки у двери и спросил:
— Можно, я чайник поставлю? А то у вас в кухне вода выкипает.
Женя тогда сидела за столом, делая уроки, и подняла голову с таким видом, будто ей нанесли личное оскорбление.
— У нас, между прочим, всё под контролем.
Сергей Петрович взглянул на закопчённое дно чайника и безмятежно кивнул.
— Несомненно.
И впервые за долгое время мать рассмеялась так по-настоящему, а не вежливо.
Позже Женя признает, что именно в этот момент впервые не возненавидела его.
Отчим пах просто и надёжно: морозом, машинным маслом, хорошим мылом, мятными леденцами и деревом. Он чинил сломанные розетки, привозил с дачи ящики яблок, забирал мать из поликлиники, терпел Женины колкости с таким спокойствием, что злиться на него становилось даже неинтересно.
— У тебя характер, как у взведённого курка, — сказал он ей однажды, когда она в пятнадцать лет выдала целую тираду по поводу того, что её не отпустили на ночёвку к подруге. — И язык острый. Но это не худшее сочетание для жизни. Главное — умей отличать, где надо стрелять, а где можно просто поднять бровь.
Она тогда фыркнула, но запомнила.
К шестнадцати годам стало ясно, что у неё действительно необычный нос.
Не в смысле формы — тут природа была к ней благосклонна. Нос у неё был аккуратный, светлый, с тонкой переносицей. Но обоняние… Обоняние было её проклятием, её оружием и тайной семейной гордостью.
Она различала духовое масло и синтетическую подделку с первого вдоха. Улавливала прогорклость сливок до того, как мама успевала открыть холодильник. Морщилась на дешёвый одеколон в автобусе так ярко, что люди начинали коситься. В цветочном магазине могла с закрытыми глазами отличить гиацинт от туберозы, а аптечную ромашку — от свежей луговой.
Запахи выстраивались в её голове в чёткие картины, как ноты в мелодию.
Лаванда была чистой фиолетовой линией с холодным отблеском. Роза — плотной, бархатной, тёмно-розовой спиралью. Бергамот — жёлтым всплеском. Амбра — тёплым золотистым дымом. Пачули — тёмной тканью, чуть сыроватой на ощупь.
— Ты ненормальная, — с восхищением сказала ей однажды подруга Лена, когда Женя, понюхав новый флакон, заявила, что в базе слишком резкий мускус, а сверху кто-то неумело пытался прикрыть его ванилью.
— Я предпочитаю выражение «редкий профессиональный потенциал», — невозмутимо ответила Женя.
И именно тогда, уже в старших классах, у неё впервые мелькнула мысль, что запахи могут быть не просто странной семейной особенностью, а делом жизни.
Училась она хорошо, хотя без фанатизма. Экономика ей давалась легко — цифры любили её почти так же, как запахи. Но по-настоящему оживала она не над таблицами и не на лекциях о банковских рисках, а в маленьких парфюмерных отделах, где стекло бликовало под лампами, где консультанты говорили про верхние ноты с выражением священников, а на бумажных блоттерах медленно расцветали чужие истории.
Первую подработку она нашла в девятнадцать.
Небольшой магазинчик в старом торговом центре — ничего роскошного, если быть честной. Три тесных зала, белые полки, вечные проблемы с вентиляцией и хозяйка, которая считала, что девочки-консультанты должны улыбаться даже в обмороке.
Но для Жени то был почти храм.
Она приходила туда раньше всех. Включала свет, протирала стеклянные флаконы, поправляла ряды коробок, ставила на стойку тонкие бумажные полоски, на которые потом ложились первые капли. Сухой воздух помещения быстро наполнялся знакомым многоголосием: цитрусы, цветы, смолы, кожа, чай, дым, специи.
Её это успокаивало.
Нет, даже не так.
Это её собирало.
Когда мир становился слишком шумным, слишком грубым, слишком человечески неуклюжим, Женя приходила к запахам и вспоминала, что красота всё ещё существует. Её можно налить в маленький флакон, закрыть золотистой крышкой и дать человеку в руки. И он уйдёт с сияющими глазами, словно ему подарили не духи, а право на новую версию самого себя.
У неё был талант не просто продавать.
Она умела угадывать.
Высокая женщина в сером пальто, сухая, как лист бумаги? Ничего сладкого. Что-то с ирисом, сухим деревом, холодным чаем.
Студентка с облупленным чехлом телефона, которая говорит, что «просто посмотреть»? Ей хочется быть заметной, но она боится. Нужно дать ей что-то с мандарином и жасмином, лёгкое, как обещание.
Мужчина, выбирающий подарок жене и уже вспотевший от страха? Сначала напоить его водой, потом задать три вопроса и спасти брак.
— Как ты это делаешь? — спрашивала хозяйка.
Женя пожимала плечами.
— Люди пахнут своими желаниями.
Сначала на неё смотрели скептически. Потом стали просить именно её. Потом у неё появилась своя маленькая клиентура — женщины, которые приходили и говорили не «мне духи», а «мне Женю». Потом она начала вести страничку магазина, писать о нотах так легко и язвительно, что люди пересылали её тексты подругам.
Мать, увидев однажды, как дочь среди флаконов объясняет даме в меховом жилете, почему ей категорически нельзя брать компотную ваниль, села в уголке на пуфик и тихо расплакалась.
— Мам, ты чего? — испугалась Женя.
Мать вытерла глаза и рассмеялась сквозь слёзы.
— Ничего. Просто ты такая… живая. У тебя это так хорошо получается.
Сергей Петрович в тот вечер принёс торт, поставил коробку на стол и сказал с важностью государственного чиновника:
— Полагаю, в нашей семье появился человек искусства. Нам теперь положено есть что-нибудь изысканное.
— Ты купил медовик в супермаркете, — сухо заметила Женя.
— Не разрушай атмосферу, — обиделся он.
Она фыркнула, но улыбнулась.
Бутик появился не сразу.
Сначала были годы работы на других людей, вечные смены, усталые ноги, раздражающие покупатели, курсы по ароматам, онлайн-обучение, недоученная экономика, которую она то бросала, то пыталась добить, бессонные ночи, когда она сидела с калькулятором, блокнотом и пониманием, что если не рискнёт сейчас, то потом уже не решится никогда.
Потом был маленький кредит. Споры с матерью. Тихая, но упрямая поддержка отчима.
— Мы поможем, — сказал Сергей Петрович так просто, будто речь шла о покупке новых штор. — Ты только делай дело, в котором сильна.
— А если прогорю?
Он пожал плечами.
— Значит, будешь знать, что попробовала. Это лучше, чем тридцать лет рассказывать всем, как тебе не дали шанс.
Мать нервничала больше.
— Женя, свой бизнес — это не только красивые бутылочки. Это аренда, налоги, поставщики, проверки, нервы…
— Мам, я знаю.
— И люди.
— А вот это уже, пожалуй, худшее из перечисленного.
Мать, несмотря на тревогу, всё равно обнимала её крепче обычного. Приносила бутерброды, когда Женя сидела над сметой. Помогала выбирать шторы. Гладила скатерти для будущего открытия так, будто готовила дочь не к торговле, а к венчанию.
Бутик получился небольшим.
Не вычурным, не претенциозным, не похожим на пафосные парфюмерные салоны с консультантками, у которых лица такие, словно клиент лично оскорбил их своим существованием.
Нет.
Женя сделала его тёплым.
Светлые стены с мягким кремовым оттенком. Полки из светлого дерева. Узкий старинный комод у стены — находка с блошиного рынка, который отчим потом полдня шлифовал, ворча и любуясь. Небольшой диванчик в углу. Живые цветы в простых стеклянных вазах. Латунные подносы. Небольшой стол, где можно сесть и спокойно выбирать аромат, а не стоять на проходе, как в очереди за колбасой.
Над входом — изящная вывеска. Внутри — уют, чистота и тонкая, выверенная игра запахов.
Не всё сразу.
Не много.
Но красиво.
Она сама подбирала ассортимент, сама спорила с поставщиками, сама вылавливала подделки, сама отказывала тем, кто предлагал «попроще, но в три раза выгоднее». Её бесило всё дешёвое, халтурное, душное и безвкусное.
— Ты сноб, — с любовью говорила мать.
— Я профессионал, — отвечала Женя.
— Ты вредина.
— И это тоже.
Открытие бутика пришлось на тёплый вечер поздней весны.
Город был умытым, словно только что прошёл короткий дождь. Асфальт ещё хранил влажный блеск. Ветер приносил запах свежей зелени, камня, кофе из соседнего кафе и чего-то цветочного — возможно, кто-то шёл мимо с букетом сирени.
Женя стояла посреди своего магазина и не верила.
На ней было светлое платье без лишней вычурности, подчёркивающее тонкую талию и хорошую фигуру. Волосы собраны в мягкий узел, из которого несколько прядей всё равно выбились, придавая ей не строгий, а живой вид. Лицо — не кукольное, не ослепительное, но милое, ухоженное, светлое. Те самые лица, которые не запоминаются плакатно, но которые хочется рассматривать вблизи: как подрагивают ресницы, как движется рот, когда она сдерживает улыбку, как чуть морщится нос, если ей что-то не нравится.
Она не была красавицей из рекламы.
Она была настоящей.
И в тот вечер эта настоящесть светилась.
Пришли первые гости. Подруги. Соседка матери. Две давние клиентки, которые обняли её так, будто открытие бутика было их личной победой. Отчим принёс шампанское и закуски, поставил коробки на стол с видом человека, который только что спас предприятие национального значения.
Мать в светлой блузке и жемчужных серёжках всё время поправляла несуществующие складки на скатерти и украдкой вытирала глаза.
— Только не плачь, — предупредила Женя.
— Не командуй матерью в день открытия своего магазина.
— Это бутик.
— Для меня всё равно магазин.
— Вот за это я тебя и люблю, — фыркнула Женя.
День шёл так хорошо, что ей даже стало тревожно.
Слишком хорошо.
К вечеру, когда основной шум улёгся, а в помещении остались только мягкий свет ламп, сладковатый запах раскрытых тестеров, выветривающиеся следы шампанского и то особое усталое счастье, которое бывает после большого события, появился Артём.
Он вошёл в дверь так, словно имел на это полное право.
Высокий, красивый той гладкой, выверенной красотой мужчин, которые очень хорошо знают, как выглядят. Безупречная стрижка. Дорогой пиджак. Тонкие часы. Белозубая улыбка, от которой половина женщин таяла, а у Жени последнее время всё чаще сводило скулы.
Когда-то он ей нравился почти до глупости.
Был внимателен, умел слушать, красиво говорил, дарил редкие мелочи, появлялся тогда, когда нужно, и исчезал раньше, чем успевал наскучить. Но за последний год в нём всё отчётливее проступало что-то неприятное. Слишком гладкое. Слишком расчётливое. Запах его дорогого парфюма теперь всё чаще казался Жене не соблазнительным, а навязчивым. Словно красивая упаковка, под которой прячется что-то прогорклое.
— Поздравляю, — сказал он, приближаясь и целуя её в щёку. — Ты это сделала.
— Как видишь, — ответила Женя, чуть отстраняясь.
Он окинул помещение взглядом, одобрительно кивнул.
— Красиво. Очень в твоём стиле. Уютно, дорого, со вкусом.
— Это комплимент?
— Это признание капитуляции. — Он улыбнулся ещё шире и поднял небольшую тёмную коробку, перевязанную лентой. — У меня для тебя подарок.
Женя машинально взглянула на мать. Та уже отошла к отчиму, беседуя с одной из гостей. Никто не смотрел в их сторону.
— Артём, сейчас не надо устраивать сцену из мелодрамы.
— Это не сцена. Это жест восхищения. Не порть момент.
Она вздохнула. Принимать подарки от него в последнее время не хотелось, но отказываться при людях значило потом выслушивать длинную обиженную тираду.
— Ладно. Показывай.
Коробка была дорогая — бархатистая, тёмная, тяжёлая в руке. Внутри лежал флакон. Не фабричный, не массовый. Небольшой, из янтарного стекла, с матовой крышкой и узким золотистым горлышком. На донышке — крошечная метка, которой она не знала.
— Что это? — нахмурилась Женя.
— Редкость. Привезли через знакомых. Практически не достать. Я подумал, что в день открытия твоего бутика ты заслуживаешь нечто действительно исключительное.
Она поднесла флакон ближе к лицу. Уже сама форма настораживала. Не коммерческий товар. Скорее, частная работа или старый винтаж. Или вообще что-то, разлитое вручную.
— Ты решил впечатлить меня контрабандой? Как мило.
— Женя.
— Что?
— Просто понюхай.
Он сказал это слишком мягко.
Слишком настойчиво.
В его голосе была та обманчивая нежность, за которой вдруг проступило что-то жёсткое, холодное, нетерпеливое. Так говорят не тогда, когда хотят порадовать. Так говорят, когда хотят добиться результата.
Её нос уже уловил странность.
Не сразу.
Сначала верх был красивый — почти безупречный. Роза. Не садовая, а густая, бархатная, с тёмным винным отливом. Затем лаванда, но не аптечная, а сухая, строгая. Что-то травяное. Медовое. Сладость чуть пряная, как будто в композицию положили нагретую солнцем полынь.
Красиво.
Очень красиво.
И всё же под этим лежало другое.
Чужое.
Горьковатое. Терпкое. Тревожное.
Так пахнут не духи. Так пахнет хорошо спрятанная опасность.
Женя резко подняла глаза.
Артём смотрел на неё слишком внимательно. Улыбка на его губах уже не казалась живой. В его лице появилась напряжённость человека, который ждёт.
— Что ты мне принёс? — тихо спросила она.
— Подарок.
— Нет.
Он едва заметно повёл плечом.
— Ты драматизируешь.
Она отступила на шаг, и в этот самый миг запах, прежде тонкий, внезапно стал густым, почти осязаемым. Он будто разом раскрылся, ударил в ноздри, в глаза, в горло. Роза превратилась в липкую тьму. Лаванда — в сушёную горечь. Под ними вспухло что-то дурманящее, едкое, сладковато-травяное.
Мир качнулся.
— Женя? — Голос Артёма донёсся будто издалека.
Она моргнула. Пол под ногами поплыл, как вода под тонким льдом. Лампы расплылись золотистыми пятнами. Кто-то у входа засмеялся, звонко звякнул бокал, мать что-то сказала, отчим обернулся.
Женя схватилась за край стола.
— Ты… — выдохнула она, глядя на Артёма в упор. — Какая же ты…
Сволочь? Трус? Подлец?
Слово не успело родиться.
Горло перехватило. Воздуха стало мало. Флакон выскользнул из пальцев и ударился о пол с глухим стеклянным звуком. Мать вскрикнула. Кто-то бросился к ней. Артём резко подался вперёд, но не чтобы поймать — чтобы что-то проверить, удостовериться, что всё идёт так, как он задумал.
Этого взгляда ей хватило.
Люди могут лгать голосом. Руками. Слезами. Но глаза в один такой миг становятся страшно честными.
Он хотел избавиться от неё.
Почему — она уже не успела понять.
Из-за денег? Из-за доли? Из-за чужого приказа? Из-за трусости? Из-за другой женщины? Из-за того, что она слишком многое заметила?
Мир стремительно темнел.
Лицо матери поплыло перед ней белым пятном. Отчим что-то кричал. Кто-то хватал её за плечи. Пол оказался слишком близко, и, кажется, она всё-таки падала.
Последним, что она почувствовала, был запах.
Не бутика.
Не маминых духов.
Не шампанского.
А чего-то старого, мокрого, тяжёлого, невыносимо грязного.
Сырой камень. Плесень. Гнилая солома. Моча. Кислый пот. Затхлая ткань. Копоть.
От этого смрада её будто выдернули из темноты грубой рукой.
Женя распахнула глаза.
Первое, что она сделала, — не закричала. Не вскочила. Не спросила, где она.
Она скорчила лицо.
Нос сжался сам собой, будто пытаясь физически отгородиться от вони. Верхняя губа дрогнула и приподнялась. Глаза распахнулись так широко, что в них мгновенно выступили слёзы — не от чувств, а от резкого удара запахов. Она дёрнулась всем телом, резко втянула воздух — и тут же закашлялась, потому что воздух оказался ещё хуже, чем можно было представить.
Над ней нависал какой-то низкий тёмный потолок.
Ткань, тяжёлая и грубая, царапала шею.
Под пальцами было не гладкое покрывало, а шершавое полотно.
Где-то рядом капала вода.
И в этой вязкой, давящей, чужой вони уже не было ни одного знакомого ей признака XXI века.
Ни пластика. Ни электрики. Ни моющих средств. Ни стеклянной прохлады кондиционера.
Только сырость, копоть, грязь, человеческое тело, старый камень и страх.
Настоящий, ледяной, мгновенный страх ударил в грудь так сильно, что у неё выпучились глаза.
Женя попыталась подняться, рванулась вперёд, запутавшись в тяжёлой ткани, и застыла, задыхаясь, с бьющимся горлом, с дрожащими пальцами, с перекошенным от ужаса лицом, вслушиваясь в гулкую тишину чужого места, в котором она точно, совершенно точно не должна была оказаться.

Глава 1.

Глава 1

Тауэр. Ночь перед рассветом
Камень под ладонью был холоден так, будто в нём никогда не жило солнце.
Джейн сидела на узкой скамье у стены, выпрямив спину с тем упрямством, которое в ней с детства принимали за кротость только те, кто плохо её знал. На ней было тёмное платье, уже не парадное, не королевское — если это слово вообще можно было применить к её короткому, нелепому, почти насмешливому царствованию, — а простое, тяжёлое, шерстяное, с вытертыми на сгибах рукавами. Восковая свеча, поставленная в железный подсвечник, коптила и горела неровно, словно тоже устала от этой сырости, от тесноты, от ночи, которую никак не могла прожечь до конца.
Комната была мала. Слишком мала для той, кого ещё совсем недавно называли королевой Англии. Каменные стены уходили вверх в полутьму, грубые, в пятнах старой влаги, тёмные там, где по ним когда-то ползла вода. В одном углу лежал скрученный тюфяк, набитый соломой, от которого пахло пылью, прелой травой и чем-то кислым, словно в него годами впитывались человеческий страх и пот. У стены стоял кувшин с водой, таз, узкий столик и скамья. Всё. Ни ковра. Ни мягкого кресла. Ни занавесей. Только крошечное окно под самым потолком, затянутое ночной чернотой и узкими прутьями, из-за которых в комнату просачивался воздух с привкусом реки, сырого камня и дыма.
Тауэр не кричал о себе громко. Он не пугал с первого взгляда. Не скалил зубы. Не выл. Он просто существовал — тяжёлый, древний, привычный к людскому ужасу, как старый палач привычен к топору. Здесь всё было пропитано покорностью. Даже воздух. Даже тишина.
Где-то далеко, за стеной, послышался глухой шаг. Потом другой. Железо коротко звякнуло о камень. Караул менялся или просто проходил мимо, равнодушный, как ночной дождь.
Джейн не подняла головы.
Она уже давно вслушивалась не в шаги. Она слушала другое — то, как её собственная жизнь распадается в памяти на куски, словно порвавшаяся лента. И чем ближе подступал рассвет, тем отчётливее ей казалось, что она прожила не шестнадцать лет, а несколько разных жизней, плохо сшитых между собой.
Одна принадлежала девочке, которую хвалили за ум.
Другая — внучке, дочери, племяннице, чья ценность измерялась кровью и выгодой.
Третья — невесте, которую учили смирению, пока мужчины делили её будущее над её головой.
И только самая короткая, самая нелепая жизнь принадлежала королеве.
Девятидневной.
Если бы можно было смеяться над собой, не рискуя сойти с ума, Джейн бы, пожалуй, засмеялась.
Но губы у неё были сухи, а лицо неподвижно. Она только медленно погладила большим пальцем собственную ладонь — детская, бессознательная привычка, оставшаяся с тех времён, когда нянька укачивала её у огня и бормотала что-то тихое, пока за окнами поместья шумел ветер.
Она родилась не для этого.
Во всяком случае, не так ей говорили в детстве.
Ей говорили, что Господь даровал ей редкий ум. Что книги будут её настоящими друзьями. Что благочестие, скромность и учёность — украшения куда более драгоценные, чем золото на воротнике или рубины в короне. Её учили латыни, греческому, богословию. Её учили держать спину, говорить тихо, не перебивать старших, склонять голову в нужный момент, смотреть прямо, но не дерзко. Её детство пахло чернилами, сухими страницами, воском, лавандой в бельевых сундуках и зимними яблоками, которые раскладывали на полках кладовой.
Она помнила библиотеку в Брадгейт-Хаусе — длинную комнату с узкими окнами, куда утренний свет ложился бледными прямоугольниками на деревянный пол. Помнила, как морозным утром стекло делалось матовым по краям, а она, закутавшись в шерстяную шаль, сидела над книгой, двигая губами беззвучно, и чувствовала себя счастливой.
Да, счастливой.
Это было так давно, что теперь казалось почти нескромностью признавать такое.
Тогда мир был понятен. Тогда в нём были тексты, смысл которых поддавался терпению. Тогда самым страшным было ошибиться в переводе или разочаровать наставника. Тогда ей казалось, что разум — это защита.
Какой же она была глупой.
Джейн медленно прикрыла глаза.
Перед внутренним взором всплывало лицо матери — острое, красивое, недовольное. Франсес всегда пахла амброй, плотной розовой водой, крахмалом и властностью. Да, властность тоже имеет запах. У неё он был холодный, пряный и слишком резкий для жилых покоев. Мать любила дорогие ткани, любила порядок, любила значительность своего происхождения и очень не любила всё, что не подчинялось её воле. Её руки были красивы — длинные пальцы, гладкая кожа, кольца, иногда слабо звенящие, когда она раздражённо постукивала ими по подлокотнику кресла.
— Ты должна помнить, кто ты, — говорила она Джейн в детстве, подтягивая на ней шнуровку платья так туго, что девочке хотелось вздохнуть глубже, а не получалось. — Мы не для того родились, чтобы жить, как простые женщины.
А Джейн, которой в ту пору хотелось больше читать Плутарха, чем рассматривать вышивку на рукавах, послушно кивала.
Что ещё оставалось?
Отец был мягче. Герцог Суффолкский никогда не производил на неё впечатления человека злого. Скорее — слабого там, где следовало быть твёрдым. Он любил добрые слова, удобство и покой. Пах вином, хорошей шерстью, чернилами и старой кожей. Он мог погладить дочь по голове, спросить, что она читает, порадоваться её успехам. И тут же, на том же вздохе, уступить матери в том, что касалось её судьбы, её брака, её жизни.
Любовь без силы — странная вещь.
Утешает мало.
В детстве Джейн этого не понимала. Теперь понимала слишком хорошо.
Она медленно повернула голову и посмотрела на свечу. Огонь вытянулся, потом качнулся в сторону, словно здесь, в каменной клетке, всё-таки пробрался сквозняк. За стеной снова заскрипело что-то деревянное. Из коридора тянуло сырым воздухом, мокрой соломой, копотью факелов и ночным холодом.
Она зябко стянула пальцы на локте.
Самый счастливый её возраст длился недолго.
Слишком рано окружающие вспомнили, что она не просто дочь и не просто ученица. Она была полезной. С хорошей кровью. С безупречной репутацией. С умом, который можно было выставлять напоказ как драгоценность дома Грей, и при этом с достаточной юностью, чтобы направить куда угодно.
Сватовство, переговоры, шёпоты, имена, которые произносили за закрытыми дверями, — всё это сначала касалось её только краем. Джейн сидела с книгой, слышала из соседней комнаты глухие голоса, мужской смех, возражения матери, и ей казалось, что взрослая жизнь похожа на сеть, которую забрасывают где-то вдали. Но сеть приближалась. И однажды она легла прямо на неё.
Она помнила тот день, когда её впервые принарядили не как девочку, а как товар для обозрения. На ней было платье из тёмно-зелёного шёлка, тяжёлое и неудобное, с узкими рукавами и жестковатым воротом. Волосы тщательно убрали, на шею надели жемчуг. Мать долго рассматривала дочь, щурясь так, словно проверяла, стоит ли вещь своей цены.
— Улыбнись, — сказала она.
— Зачем?
— Не задавай глупых вопросов.
Джейн послушно подняла уголки губ и почувствовала себя страшно одинокой.
Гилфорд Дадли понравился ей не сразу и не потом. Если быть честной, он вообще не успел ей понравиться. Он был красив — той породистой, холёной красотой, которая особенно бросается в глаза при дворе: светлые волосы, тонкие руки, дорогие ткани, уверенность человека, с детства привыкшего, что пространство расступается перед ним. Он пах мускусом, свежей рубашечной тканью, сладковатым вином и чем-то слишком гладким, как отполированный камень. Улыбался красиво. Смотрел с той полунасмешливой любезностью, от которой у Джейн сразу холодело внутри.
Она хотела не мужа.
Она хотела времени.
Книг.
Покоя.
Дома, где можно было бы слышать только скрип пера и дождь в саду.
Но её желания в расчёт никто не принимал.
Свадьба была пышной, тяжёлой, душной. Воздух в часовне казался пропитанным ладаном, свечным воском, дорогими духами, жаром людских тел и напряжением. Наряд Джейн стягивал плечи и грудь, жемчуг тянул шею, рукава царапали локти. Её поздравляли, ей улыбались, шептали благословения. А она стояла, как будто кто-то вынул из неё что-то важное и оставил только оболочку, обученную правильным движениям.
Той ночью она впервые поняла, как беззащитна женщина в богатом платье.
Нет, Гилфорд не был чудовищем. Он не бил её, не орал, не рвал на ней одежду с хищной торопливостью. Хуже. Он был раздражён, самолюбив и оскорблён тем, что жена не желает восторгаться его существованием. В нём всё было слишком воспитанно, чтобы перейти к грубости сразу, и слишком самолюбиво, чтобы не заметить её сдержанности.
— Ты смотришь на меня, как на латинскую грамматику, — сказал он однажды, откинувшись в кресле и покручивая в пальцах кубок. — С таким выражением, будто меня необходимо выучить, но это не доставляет тебе ни малейшего удовольствия.
Джейн тогда подняла на него глаза.
— А что, должно?
Он рассмеялся, но смех был холодный.
С той поры между ними установился тот вид супружества, который снаружи выглядит безупречно, а внутри состоит из тонкого льда. Учтивость. Формальность. Иногда ссоры — не громкие, а злые. Иногда молчание. Иногда его насмешки. Иногда её ледяная вежливость.
И всё это время рядом всегда стоял его отец.
Нортумберленд.
Даже не человек — сила, намерение, расчёт. Он пах железом, дорогой перчаточной кожей, ладаном, смолой, конским потом и опасностью. Да, опасность тоже имеет запах. У неё он сухой и металлический. Джейн всякий раз чувствовала его ещё до того, как видела самого герцога. При его появлении воздух будто подтягивался. Люди говорили тише, выпрямлялись, начинали выбирать слова.
Он смотрел на неё внимательно, будто оценивая невестку, породнившуюся с его домом, и одновременно фигуру на доске.
Позже она поняла: так и было.
Весть о болезни короля Эдуарда пришла не громом. Скорее — как затянувшийся сквозняк, который сперва только холодит затылок, а потом оказывается предвестием зимы. Двор шептался. Все знали. Все делали вид, что не знают. В покоях становилось тише, во взглядах — больше осторожности, в молитвах — больше усердия и лжи.
Джейн, как ни странно, в ту пору больше жалела не себя, а самого юного короля. Она знала его не близко, но достаточно, чтобы понимать: мальчика, которого с детства учили быть символом, тоже употребили. Тело истончалось, голос слабел, лицо делалось прозрачным. Вокруг него крутились мужчины, обсуждавшие будущее государства так, словно смерть — это не беда, а лишь неудобное расписание.
Потом последовали дни, в которые события понеслись так быстро, что разум за ними не успевал.
Разговоры за закрытыми дверями.
Письма.
Приказы.
Внезапная настойчивость матери.
Возбуждённый, почти лихорадочный блеск в глазах Гилфорда.
И наконец тот миг, когда ей сказали то, чего она никогда не хотела слышать.
— Ты будешь королевой.
Джейн помнила, как тогда отступила назад так резко, что юбка задела край скамьи.
— Нет.
Это слово вырвалось само.
Мать побледнела от ярости.
Отец уставился на неё так, будто она внезапно заговорила на неизвестном языке.
Гилфорд нахмурился.
А Нортумберленд, стоявший чуть в стороне, только прищурился.
— Моя дочь, — произнесла Франсес тем самым голосом, который в детстве заставлял служанок ронять иглы, — не понимает важности момента.
— Я понимаю слишком хорошо, — сказала Джейн и сама услышала, как тонко прозвучал её голос.
Ей хотелось закричать. Запереться. Убежать в библиотеку, в детство, в любую точку мира, где не было бы короны, трона, мужских планов и их опасной, жадной уверенности.
Но выхода не было.
Ей объяснили всё — родство, право, волю покойного короля, необходимость сохранить истинную веру, опасность, исходящую от Марии. Её уговаривали, стыдили, давили на благочестие, на долг, на Божий промысел. Мать плакала от гнева. Отец убеждал. Гилфорд обижался. Нортумберленд давил одним своим присутствием.
И Джейн уступила.
Нет, не так.
Её сломали вежливо.
В королевском одеянии оказалось страшно жарко.
Она помнила тяжесть ткани, запах бархата, меха и золотых нитей, душный аромат ладана в часовне, шуршание придворных одежд, множество глаз, устремлённых на неё. Помнила, как корона показалась ей не символом величия, а тяжёлым металлическим обручем, который сейчас вот-вот сомкнётся вокруг головы и уже не отпустит.
Она была молода, образованна и прекрасно понимала, что произошло.
Её посадили на трон не потому, что любили. Не потому, что верили в неё. А потому, что надеялись через неё править сами.
От этой ясности становилось только хуже.
Те девять дней слились в один длинный, душный кошмар из аудиенций, распоряжений, попыток сохранить достоинство и нарастающего ужаса. Она отказалась короновать Гилфорда. Он обиделся. Семья Дадли закипела от злобы. Слуги шептались. Лорды кланялись с чрезмерной поспешностью или, наоборот, с опасной холодностью. Письма приходили и уходили. За окнами гудел Лондон — город, который наблюдал, ждал и не любил слабость.
А потом всё покатилось вниз.
Сначала — слухи.
Потом — известия, что Мария собирает сторонников.
Потом — паника, плохо скрытая под деловитостью.
Потом — измена за изменой.
И наконец тот день, когда комната, ещё вчера полная услужливых людей, вдруг опустела так, будто из неё вынули воздух.
Её оставили.
Королеву, ради которой столько суетились, бросили почти с той же быстротой, с какой до этого возвели.
Помнила ли она свой путь в Тауэр? Конечно.
Такие дороги не забывают.
Серое небо. Влажный ветер с Темзы. Камень под ногами. Чужие лица. Глухой стук ворот. Служанки, старавшиеся не плакать. Чьи-то взгляды из-под ресниц — испуганные, любопытные, сочувствующие, злорадные. И одна мысль, стучавшая в голове так ритмично, будто второе сердце:
Вот и всё.
Но всё не кончилось.
Вот в чём была жестокость.
Ей не дали красивой, быстрой развязки. Не вывели сразу. Не отсекли страх одним ударом. Её оставили жить в ожидании. А ожидание, как знала Джейн теперь, может быть куда мучительнее самой смерти.
Свеча треснула.
Она открыла глаза и с усилием выдохнула. Плечи затекли. Шея ломила. В комнате стало ещё холоднее. Ночь тянулась, как натянутый шнур, и от этого молчания начинало болеть в висках.
Она встала, прошлась два шага до стены, коснулась камня. Кожа мгновенно ощутила промозглую сырость. Пальцы дрогнули. На миг ей представилось, что вся её жизнь свелась к этим ощущениям — холод, ожидание, усталость и запах Тауэра: мокрый известняк, дым факелов, грязная солома, река, плесень, человеческий страх.
За дверью раздался тихий шорох.
Джейн резко обернулась.
Сердце ударило один раз — тяжело, вязко.
Потом дверь, скрипнув, приоткрылась, и в узкую щель скользнула женская фигура.
— Миледи…
Голос был быстрый, шёпотный, срывающийся от волнения.
Джейн выдохнула так резко, что едва не осела от облегчения.
— Анна.
Служанка торопливо прикрыла за собой дверь и, придерживая юбки, подошла ближе. Она была невысокой, ловкой, с круглым бледным лицом, на котором всегда слишком живо отражались мысли. Сейчас это лицо было измученным: круги под глазами, губы побледнели, на лбу прилипли выбившиеся волосы. Пахло от неё ночной лестницей, сырой шерстью, страхом и чем-то ещё — крепкой мятой, которую она, должно быть, жевала, чтобы перебить запах тюремного коридора.
Анна когда-то появилась в доме Грей почти девочкой. Теперь ей было, пожалуй, лет двадцать или чуть больше. Она умела быстро зашивать, ещё быстрее шептать новости, держать язык за зубами там, где это нужно, и смотреть так преданно, что Джейн иной раз чувствовала стыд. Такая верность не заслуживается титулом. Её либо дарят сердцем, либо не дарят вовсе.
— Как вы? — прошептала Анна, останавливаясь возле неё.
Какой бессмысленный вопрос.
И вместе с тем — человеческий.
— Жива, — тихо ответила Джейн.
Анна сморгнула слёзы и быстро перекрестилась.
— Слава Богу.
На ней было простое тёмное платье служанки, уже запачканное по подолу. Поверх плеч — грубая шаль. Руки дрожали, но она старалась держаться.
— Я не надолго. Томас ждёт внизу. Если меня хватятся…
Она не договорила.
Томас.
При одном этом имени в голосе Анны появлялась такая мгновенная теплота, что Джейн всегда отворачивалась — не из досады, а из деликатности. Томас Рид служил в карауле при Тауэре. Высокий, серьёзный, тёмноволосый, с лицом человека, которого жизнь не баловала, но и не сломала. Он пах кожей, железом, мокрой шерстью и свежим деревом. Говорил мало. Смотрел прямо. Анну любил так очевидно, что это становилось видно даже в том, как он подхватывал у неё корзину, когда думал, что никто не замечает.
— Что случилось? — спросила Джейн.
Анна нервно оглянулась на дверь, хотя та была закрыта.
— Всё хуже, миледи. Говорят, завтра к вечеру могут прислать новые распоряжения. Некоторые здесь шепчут, что вас… — у неё дрогнул голос, — что вас не станут держать долго.
Джейн почувствовала, как по спине прошёл холодок, но лицо её не изменилось.
— Я и так это знаю.
— Нет, вы не понимаете. — Анна шагнула ближе. — Здесь нельзя ждать. Томас говорит: если и есть шанс, то только сейчас. Сегодня ночью. До рассвета. Потом уже будет поздно.
Слова повисли в воздухе, как лезвие.
Джейн медленно опустилась обратно на скамью.
— Ты говоришь о побеге.
Анна всплеснула руками.
— Тише, ради Бога!
Джейн посмотрела на неё внимательно.
— Это безумие.
— Да, — честно прошептала Анна. — Но умереть здесь ещё безумнее.
И тут, впервые за весь этот страшный день, Джейн ощутила не ужас, а странную, ясную остроту мысли. Она подняла голову. Посмотрела на свою служанку, на коптящую свечу, на каменные стены. И вдруг представила не смерть, не эшафот, не плаху — а дорогу. Грязную. Страшную. Долгую. Но дорогу.
— Куда? — спросила она.
Анна сглотнула.
— Далеко. Очень далеко. Так далеко, чтобы ваше имя стало только чужой историей.
Джейн прикрыла глаза.
Когда-то ей хотелось тихой жизни среди книг. Потом корона свалилась ей на голову как проклятие. Теперь же пределом мечтаний вдруг стало право просто исчезнуть.
— Как? — произнесла она наконец.
Анна мгновенно оживилась, будто только ждала этого вопроса.
— Томас знает одну из внутренних лестниц, которую теперь используют редко. Караул на нижнем дворе меняется перед рассветом, и в этот краткий час всегда бывает суматоха. Не много, миледи, всего несколько минут, но этого может хватить. Вы выйдете не как вы. Иначе нельзя. Только в платье служанки. С опущенной головой. С корзиной в руках. Томас проведёт вас, будто вы одна из тех, кто уносит грязное бельё или посуду.
Джейн слушала и понимала, насколько это зыбко, как легко всё может рухнуть из-за одного случайного взгляда, одного зевка, одного вопроса.
— А если нас остановят?
— Тогда мы пропали.
Анна сказала это просто, без слёз, и именно эта простота сделала её слова особенно страшными.
— И ты всё равно на это идёшь?
Служанка выпрямилась.
— Я на это иду, потому что вы не заслужили такой смерти.
У Джейн вдруг защипало в глазах. Она моргнула, резко отвернулась и только после короткой паузы смогла ответить:
— Ты рискуешь собой. И Томасом.
— Он сам это предложил. — Анна чуть покраснела, даже сейчас, в такой час. — Сказал, что если не попробует, потом себе не простит. А я… я тоже не прощу.
Она осеклась. Потом торопливо полезла рукой за пазуху и достала маленький свёрток.
— И ещё. Я сделала то, что вы велели.
Джейн взяла свёрток. Тот был удивительно тяжёлым для своего размера. Когда она развернула ткань, на ладонь глухо скатились маленькие жемчужины, несколько камней, золотая застёжка, две цепочки, кольцо и россыпь мелких рубинов, неровно выковырянных из вышивки.
— Вы были правы, миледи, — шёпотом сказала Анна. — Если бежать, то не с пустыми руками. Я срезала жемчуг с вашего синего платья и с нижней отделки рукавов. Камни из пояса удалось снять не все, но часть я вытащила. Ваши серьги, кольцо, две броши, цепочка с медальоном… Всё здесь. И ещё…
Она присела, подняла край своей юбки и показала шов по подолу.
— Остальное зашито сюда и в нижнюю рубашку. На вид не заметно. Вес есть, но терпимо. Вам придётся нести это на себе.
— Ты подумала обо всём, — тихо сказала Джейн.
Анна нервно усмехнулась.
— Я всегда думала за себя, миледи. Теперь вот ещё и за королеву пришлось.
Странная, почти нелепая улыбка тронула губы Джейн.
— Бывшую королеву.
Анна упрямо мотнула головой.
— Для меня — нет.
На миг между ними повисла тишина. Не тяжёлая. Тёплая, человеческая. Такая тишина бывает только тогда, когда два человека, слишком разные по положению, в одно мгновение становятся просто женщинами перед лицом опасности.
— Если бы я когда-нибудь жила иначе… — начала Джейн и осеклась.
Она сама не знала, что хотела сказать. Что желала бы быть не королевой, не женой, не дочерью великого рода? Что предпочла бы сад, детей, книги, утренний холод в окне и мужа, который не смотрит на неё как на ступень? Что не хотела ничего из того, что ей навязали?
Слишком поздно для таких признаний.
Анна опустилась на колени возле скамьи и осторожно, почти по-девичьи, положила ладонь на её руку.
— Вы ещё поживёте по-своему, миледи. Надо только выбраться.
Как легко это прозвучало.
И всё же Джейн, к своему удивлению, поверила не словам, а самой интонации. Анна говорила так, будто дорога уже существует.
За дверью что-то негромко стукнуло.
Анна вздрогнула и вскочила.
— Мне пора.
— Подожди.
Джейн поднялась и внезапно сама удивилась тому, что сделала дальше. Она обняла служанку.
Анна ахнула, замерла на миг, потом крепко, горячо прижалась в ответ.
— Господь вас сохранит, — быстро, сбивчиво прошептала она.
— И тебя.
Когда служанка ушла, в комнате сразу стало пусто и холодно.
Джейн ещё долго стояла посреди каменной клетки, сжимая в ладони завёрнутые драгоценности. Маленькие, острые, тяжёлые. Всё, что осталось от королевы и её короткого блеска, уместилось в кусок ткани.
Она развернула свёрток ещё раз. Жемчуг блеснул в дрожащем свете свечи. Тускло, почти виновато. Как слёзы, ставшие вещью.
Потом Джейн бережно завернула всё обратно и спрятала за пазуху.
Сон подступал не мягко, а приступами — как слабость после долгого страха. Веки тяжелели. Голова гудела. Тело ломило от напряжения, тесного платья, холода и бессонной ночи. Она потушила свечу не сразу. Села на край тюфяка. Сняла туфли. Холод пробрался сквозь чулки в пальцы ног. Солома неприятно зашуршала под тканью.
Она легла, глядя в темноту.
Никогда прежде постель не казалась ей такой жёсткой. Никогда запах сырости не был так невыносим. И всё же именно здесь, в этом тюремном полумраке, впервые за последние дни у неё появилась цель, отличная от молитвы о милосердной смерти.
До рассвета, — подумала она.
Между ней и возможной жизнью теперь лежало всего несколько часов.
Если их не убьют раньше.
Эта мысль пронзила так ясно, что Джейн вдруг медленно открыла глаза. Отравить заключённую, от которой хотят избавиться без шума… разве это так уж невероятно? Тауэр видел вещи и похуже. Вода в кувшине. Еда, которую приносили. Вино, если его решат поднести как знак милости. Всё могло стать орудием.
Она закрыла глаза снова. В голове плыли образы — детская библиотека, лицо отца, мать с поджатыми губами, Гилфорд, корона, ворота Тауэра, дрожащие руки Анны, жемчуг на ладони, темнота лестницы, которую она ещё не видела.
И вдруг, сквозь эту мешанину воспоминаний, к ней пришло нечто странное — усталость, слишком глубокая даже для этого дня. Как будто не только разум, но и сама плоть, вся её жизнь, всё её короткое земное существование дошло до края.
Я хотела другой судьбы, — подумала Джейн в последней ясности.
Не трона. Не крови. Не политических игр. Не этого каменного мешка.
Другой.
Совсем другой.
Мысль была такой горькой и простой, что за ней уже не осталось ни слёз, ни слов.
С ней Джейн и уснула.
Сон не был похож на сон.
Скорее — на тяжёлое падение сквозь тьму, в которой не было ни лиц, ни звуков, только глухая, вязкая пустота, отдалённо пахнущая дымом, железом и чем-то совершенно чужим, незнакомым, резким.
А потом — вонь.
Она ворвалась в сознание ударом.
Сырая, густая, липкая, как грязная тряпка, брошенная прямо в лицо. Моча. Плесень. Пот. Старая кровь? Нет, скорее ржавая сырость. Копоть. Прелая солома. Кислое дыхание каменных стен, не знавших ни солнца, ни свежего воздуха.
Женя распахнула глаза.
Это движение было таким резким, что шея сразу отозвалась болью. Перед ней висел не её белый потолок. Не ровная штукатурка, не лампа, не современный мир. Над нею нависал какой-то грубый полог, темнеющий складками. По лицу щекотнул холодный, тяжёлый воздух. Под щекой было не мягкое бельё, а шершавое, грубое полотно. И всё вокруг смердело так, что у неё немедленно сжался нос и скривился рот.
— Господи… — выдохнула она хрипло и тут же закашлялась.
Горло было сухим, язык будто лип к нёбу, а в голове пульсировала тупая тяжесть. Она попыталась подняться, но запуталась в тяжёлой ткани и едва не рухнула обратно, чувствуя, как по телу прокатывается волна паники. Подол? Рукава? Почему на ней столько этого… чего?
Женя дёрнула рукой, и рукав — плотный, длинный, чужой — скользнул по коже, как мокрая штора.
Сердце шарахнулось в грудной клетке с такой силой, что перед глазами на миг потемнело.
Она резко села.
И тут же замерла.
Комната.
Камень.
Тьма, разбавленная жалким желтоватым светом свечи, почти догоревшей на столе.
Таз.
Кувшин.
Скамья.
Тюфяк.
Окно с железом.
Её глаза стали огромными. Она смотрела по сторонам короткими, резкими рывками, и с каждым новым взглядом ужас делался всё явственнее, телеснее, неотвратимее.
— Нет… нет, нет, нет…
Она сама услышала, как по-детски прозвучал её шёпот.
Поднесла руки к лицу — и застыла ещё раз.
Это были не её руки.
Уже одно это могло свести с ума.
Кожа светлее, пальцы длиннее и тоньше, ногти иные, запястье костлявее, на безымянном — кольцо, которого у неё не было. Рукав отъехал, и на миг мелькнула нижняя рубашка, грубоватая, с тесёмками. Женя вцепилась в собственные — или уже не собственные — ладони так, будто это могло вернуть её назад.
За дверью торопливо застучали шаги.
Женя дёрнулась всем телом.
Дверь распахнулась, и в комнату влетела молодая женщина с широкими от страха глазами.
— Миледи!
Она была невысокая, круглолицая, с выбившимися из-под чепца русоватыми волосами и живым лицом, которое сейчас побелело так, что веснушки проступили ярче. На ней было простое тёмное платье, передник, на шее шерстяная шаль. Она пахла мятой, свежей водой, свечным воском и всё той же тюремной сыростью.
Женя уставилась на неё, как на привидение.
— Не подходите! — вырвалось у неё.
Женщина всплеснула руками.
— Боже милостивый, что с вами? Миледи, это я, Анна! Это я!
Анна.
Имя ударило куда-то в пустоту. Никаких воспоминаний. Ничего.
Женя попятилась к стене, до боли вжимаясь лопатками в холодный камень.
— Где я? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим: выше, ломче, благороднее, что ли, и при этом сорванным. — Что это за место? Что на мне надето? Кто вы такая?
Анна побледнела ещё сильнее.
— Господи Иисусе…
Она быстро кинулась к столу, схватила кувшин, налила воду в деревянную чашку и, вернувшись, протянула её дрожащими руками.
— Вот, вот, выпейте. Миледи, ради Бога, выпейте немного.
Женя смотрела на воду с подозрением, смешанным с жаждой.
— Я не… Я не знаю, кто вы.
— Это я, Анна Харпер. Ваша служанка. — Женщина говорила всё быстрее, будто словами можно было удержать реальность на месте. — Тише, не бойтесь. Вы в Тауэре. В безопасности… ну, насколько это возможно… Господи, да что же это…
— В Тауэре? — хрипло переспросила Женя.
Слово ударило током.
Английский Тауэр.
Камень.
Темница.
История.
Мгновение — и её будто облили ледяной водой изнутри.
Она уставилась на Анну так, что у той самой поползли вверх брови.
— Нет, — прошептала Женя. — Нет. Это невозможно.
Анна, уже не выдержав, буквально всунула чашку ей в руки.
— Пейте.
Женя машинально глотнула. Вода была холодная, пахла глиной кувшина, сыростью и железом, но жажда оказалась сильнее отвращения. Горло смягчилось. Стало легче вдохнуть. Ненамного.
— Кто я? — спросила она, не отрывая глаз от Анны.
Служанка всплеснула руками.
— О Господи… Миледи, вы меня пугаете.
— Кто. Я.
На последнем слове голос Жени срывался уже на истерику.
Анна прижала ладони к груди.
— Вы леди Джейн Грей.
Чашка едва не выпала из пальцев.
У Жени буквально остановилось лицо. Потом нос снова болезненно сморщился — от вони, от страха, от абсурдности происходящего. Глаза стали такими круглыми, что казалось, ещё миг — и впрямь выкатятся. Она разом забыла дышать.
— Кто?..
— Леди Джейн Грей, — уже почти плача повторила Анна. — Госпожа моя… О, неужто страх и тюрьма лишили вас разума…
Женя резко поставила чашку на пол, потому что пальцы дрожали так, что вода плескалась на подол.
Леди Джейн Грей.
Девять дней.
Трон.
Казнь.
Тюдоры.
Её начало трясти — сначала мелко, как от холода, потом сильнее.
— Нет, — прошептала она. — Нет, я не… это не я. Я…
Женя. Бутик. Открытие. Артём. Флакон. Запах.
Запах.
И в ту же секунду всё внутри оборвалось.
Она стиснула виски ладонями, зажмурилась, но перед глазами не исчез ни Тауэр, ни камень, ни эта служанка с перепуганным лицом.
— Миледи… — Анна присела перед ней, пытаясь поймать взгляд. — Послушайте меня. Даже если память помутнела, даже если вам сейчас страшно — это поправимо. Это от пережитого. В дороге всё вспомните. Сейчас самое главное — выбраться отсюда.
— В дороге?.. — Женя открыла глаза.
Анна быстро закивала.
— Да. Мы с Томасом всё приготовили. Я же говорила вам раньше, ещё до сна. Вы сами велели вынуть жемчуг и камни с платьев, зашить драгоценности в одежду. Всё сделано. Ваши личные украшения тоже спрятаны. Миледи, времени мало. Сейчас не надо вспоминать всё. Надо слушать меня.
Женя смотрела на неё, ловя каждое слово, как человек, которого вынесло в ледяную воду, а ему вдруг бросили верёвку.
— Томас? — переспросила она.
— Мой жених, — шёпотом ответила Анна, и на секунду в её глазах мелькнуло такое живое, земное чувство, что это почему-то подействовало успокаивающе. — Он в карауле. Без него мы бы не смогли. Он выведет вас по служебной лестнице во время смены. Но для этого вы должны будете надеть моё платье. Другого выхода нет.
Женя машинально опустила взгляд на собственный — или уже не собственный — наряд, потом опять подняла на Анну глаза.
— Я ничего не помню.
Анна судорожно вздохнула, всплеснула руками.
— Боже мой, горе-то какое… Ну ничего. Ничего. Это поправимо. В дороге всё вспомните, вот увидите. Люди и после горячки разум теряли, а потом приходили в себя. Сейчас главное — не память. Сейчас главное — вас отсюда вытащить.
Она говорила с такой убеждённостью, что на миг Женя почти поверила.
Почти.
В комнате по-прежнему воняло так, что хотелось выть. Камень тянул холодом. Под тяжёлой одеждой кожа зудела от непривычности ткани. Голова гудела. Но где-то внутри, под слоем шока, уже начинала подниматься та самая часть её характера, которая в тяжёлые минуты не давала ей лечь и умереть, а заставляла огрызаться, думать и цепляться за реальность ногтями.
— Если я… — Она сглотнула. — Если я действительно… эта… Джейн… то меня же должны казнить.
Анна быстро перекрестилась.
— Потому и бежать надо.
— Куда?
— Далеко. Очень далеко. Сначала вниз по реке. Потом дальше, как Томас скажет. Здесь оставаться нельзя.
Женя судорожно выдохнула. На висках выступил холодный пот. Она снова посмотрела на свои руки. На кольцо. На рукав. На каменный пол.
История, которую она знала со школы — отрывками, датами, сухими фактами, — вдруг стала не абзацем в учебнике, а её телом, её кожей, её смертным приговором.
И от этого открытия к горлу подкатила такая паника, что она едва не заорала.
Анна, будто уловив момент, решительно взяла её за запястье.
— Слушайте меня. Очень внимательно. Сейчас принесут ужин.
— Что?
— Не ешьте его. Ни кусочка. — Голос служанки стал шёпотом, но твёрдым, как натянутая нить. — Томас слышал разговор. Кто-то из недругов может подмешать траву. Может, и не подмешают. А может, подмешают. Проверять не станем. Потерпите до рассвета. Воду из этого кувшина пить можно — я сама наполняла. Но еду не трогайте. Что бы вам ни говорили. Поняли?
Женя медленно кивнула.
Анна вскочила и метнулась к двери, потом снова обернулась. Лицо её дрожало, но глаза горели решимостью.
— Как только пробьёт время смены, мы придём за вами. Не шумите. Не плачьте. Не зовите никого. И, ради Господа, постарайтесь выглядеть так, будто всё в порядке. Хоть чуть-чуть.
Женя едва не расхохоталась от абсурда этих слов. Всё в порядке? Она в средневековой — нет, тюдоровской — тюрьме, в чужом теле, с приговором над головой. Но смеяться не получилось. Только рот дёрнулся.
— Я постараюсь, — выдохнула она.
Анна смотрела на неё ещё секунду, словно хотела сказать что-то человеческое, простое, утешающее, но вместо этого только коротко кивнула.
— До рассвета, миледи.
И исчезла за дверью.
Щеколда негромко стукнула.
Комната снова погрузилась в вязкую тишину, пропитанную сыростью, дымом и страхом.
Женя осталась одна — с Тауэром, с чужими руками, с тяжёлым платьем, с пульсом в горле и с мыслью, от которой уже нельзя было отвернуться:
до рассвета за ней придут.

Глава 2.

Глава 2

Ночь побега
Свеча почти догорела.
Жёлтый огонёк тянулся тонкой нитью вверх и время от времени вздрагивал, словно устал держаться за жизнь. Каменная комната Тауэра погружалась в тяжёлую полутьму, где каждый звук становился громче, чем был на самом деле.
Евгения сидела на краю соломенного тюфяка, обхватив руками колени.
Она уже перестала считать минуты.
Сначала пыталась.
Сначала она слушала шаги за стеной, скрип караула, далёкие звуки металла, капли воды, падавшие где-то в глубине башни. Считала вдохи. Считала удары сердца. Считала трещины на каменной стене.
Потом поняла — время в таких местах не идёт.
Оно растягивается.
Становится липким, как холодный мёд.
И начинает медленно душить.
Вонь в камере стояла невыносимая. Кислая сырость, гниловатая солома, застарелый человеческий пот, плесень, дым факелов — всё это смешивалось в густой, тяжёлый запах, который забивал нос и оседал на языке.
Евгения уже третий раз поймала себя на том, что машинально морщит нос.
— Чёрт…
Она шёпотом выругалась и тут же замолчала, прислушиваясь.
Тишина.
Её собственное дыхание.
Далёкие шаги где-то в коридорах.
И этот запах.
Господи, этот запах…
Она закрыла глаза.
Спокойно, Женя. Спокойно.
Но разум отказывался принимать происходящее.
Бутик.
Открытие.
Шампанское.
Мама.
Отчим.
Артём.
Флакон.
Запах.
Темнота.
И вот теперь…
Тауэр.
XVI век.
Леди Джейн Грей.
Казнь.
Она резко открыла глаза.
— Нет, — прошептала она.
Руки сами собой сжались в кулаки.
— Нет. Я не умру здесь.
В этот момент за дверью послышался тихий шорох.
Евгения мгновенно замерла.
Щеколда едва слышно скрипнула.
Дверь приоткрылась на несколько пальцев, и в узкую щель скользнул слабый свет факела.
— Миледи…
Шёпот.
Анна.
Евгения вскочила.
Служанка быстро закрыла за собой дверь и почти бегом подошла к ней. Лицо у неё было бледное, глаза блестели, волосы выбились из-под чепца.
— Время пришло, — выдохнула она.
— Уже? — прошептала Евгения.
— Да. Смена караула.
Анна торопливо поставила на стол узелок и начала развязывать его.
— Быстро. Нам нельзя медлить.
Она вытряхнула на стол одежду.
Грубое платье служанки.
Тёмное, поношенное, с заплатами на локтях.
Передник.
Шаль.
— Это моё, — сказала Анна. — Наденьте.
Евгения посмотрела на платье.
Потом на себя.
Тяжёлый наряд Джейн Грей казался сейчас костюмом из другой жизни.
— Я не умею… — начала она.
— Я помогу.
Анна уже ловко расстёгивала шнуровку.
— Быстрее, миледи.
Евгения подчинилась.
Платье Джейн с тихим шелестом упало на пол.
Холодный воздух коснулся кожи.
Анна быстро надела на неё грубую рубаху и тёмное платье служанки.
Ткань оказалась жёсткой, колючей, тяжёлой.
— Господи… — прошептала Евгения. — В этом вообще можно жить?
Анна на секунду замерла.
Потом тихо усмехнулась.
— Большинство людей только так и живёт.
Она повязала ей на голову платок, спрятала волосы и быстро отступила.
— Хорошо.
Евгения посмотрела на себя.
Она больше не была королевой.
Даже бывшей.
Она выглядела как обычная служанка.
— Помните, — тихо сказала Анна. — Не поднимайте головы.
Евгения кивнула.
Служанка схватила корзину и сунула её ей в руки.
— Держите.
Корзина была тяжёлая.
— Что это? — прошептала Евгения.
— Ткань. И… кое-что ещё.
Драгоценности.
Евгения вспомнила.
— Анна…
— Потом.
Она подошла к двери.
— Томас ждёт.
Сердце Евгении ударило так сильно, что ей показалось — его слышно на весь Тауэр.
Анна открыла дверь.
В коридоре стоял мужчина.
Высокий.
Широкоплечий.
В тёмной одежде стражника.
Лицо освещал факел.
И в этом свете Евгения увидела его глаза.
Серые.
Холодные.
Внимательные.
Он смотрел на неё так, будто пытался прочитать.
— Это она? — тихо спросил он.
Анна кивнула.
— Да.
Мужчина сделал шаг вперёд.
— Слушайте внимательно.
Голос у него был низкий, спокойный.
— Сейчас вы моя помощница. Несёте бельё.
Евгения кивнула.
— Хорошо.
Он прищурился.
— Не поднимайте головы.
— Поняла.
— Если кто-то спросит — молчите.
— Ладно.
Он ещё секунду смотрел на неё.
Потом коротко кивнул.
— Идём.
Коридор Тауэра оказался длинным, узким и тёмным.
Каменные стены холодили плечи.
Факелы горели редко.
И от каждого из них тянуло дымом, смолой и жиром.
Евгения шла, опустив голову.
Сердце колотилось в груди.
Шаги отдавались эхом.
Только не смотреть. Только не смотреть.
Они спустились по лестнице.
Каменные ступени были влажные и скользкие.
Где-то сверху послышались голоса.
Евгения сжала корзину.
Томас остановился.
— Стой.
Голоса приближались.
Двое стражников.
— Смена скоро? — сказал один.
— Да.
Они прошли мимо.
Один даже не посмотрел на Евгению.
Когда шаги стихли, Томас тихо сказал:
— Быстро.
Они прошли через арку.
И вдруг перед ними открылся внутренний двор Тауэра.
Ночь была холодной.
Ветер с Темзы ударил в лицо.
Евгения впервые вдохнула воздух, который не пах тюрьмой.
Река.
Вода.
Дым.
И свобода.
— Сюда, — сказал Томас.
Они быстро пересекли двор.
У стены стояла телега.
И лошадь.
— Забирайтесь, — сказал он.
Евгения залезла.
Сердце всё ещё колотилось.
Анна вскочила рядом.
Томас взял поводья.
Телега медленно двинулась.
Они ехали к воротам.
Евгения не поднимала головы.
Колёса скрипели.
Лошадь тихо фыркала.
— Кто там? — окликнул караул.
Томас спокойно ответил:
— Бельё из верхней башни.
Стражник махнул рукой.
— Проезжай.
Ворота открылись.
Телега выехала наружу.
И в этот момент Евгения поняла.
Они действительно сбежали.
Тауэр остался позади.
Она медленно подняла голову.
Над Лондоном занимался рассвет.

Глава 3.

Глава 3.

Они выехали почти сразу.
Дождь уже не моросил — он лил ровно, холодно и терпеливо, будто собирался смыть с дороги всё, что могло напоминать о человеческих делах. Колёса телеги вязли в размокшей глине, лошадь тянула тяжело, временами всхрапывая, и Томасу приходилось придерживать поводья, чтобы она не сорвалась в сторону, где дорога превращалась в кашу.
Евгения сидела, укутанная в шерстяную накидку, и смотрела вперёд.
Она не спрашивала больше ни слова.
После того, что она услышала за стеной — про приказ — внутри словно щёлкнул какой-то механизм. Мир перестал быть просто чужим и опасным. Он стал ещё и игрой, в которой часть правил от неё скрывали.
А Евгения терпеть не могла играть вслепую.
Телега покинула двор и снова вышла на дорогу.
Ветер стал сильнее. Он гнал низкие серые облака над полями и шуршал в голых ветках. Иногда казалось, что он специально старается сорвать платок с головы или распахнуть накидку, чтобы холод добрался до костей.
Анна сидела рядом, молчаливая и напряжённая.
Иногда она бросала быстрые взгляды на Томаса.
Иногда — на Евгению.
Но вопросов не задавала.
Только однажды тихо прошептала:
— Всё будет хорошо.
Евгения покосилась на неё.
— Ты сейчас убеждаешь меня или себя?
Анна виновато улыбнулась.
— Нас обеих.
Телега скрипела.
Дорога тянулась.
К вечеру дождь наконец стих, и на западе в прорехе облаков показалась бледная полоска света. Поля вокруг стали темнее, тяжелее. Земля пахла мокрой травой, прошлогодними листьями, корой и талой водой.
Иногда они встречали людей.
Редко.
Крестьяне с телегами. Монах в тёмной рясе. Двое солдат, которые даже не взглянули на них.
Никто не искал королеву.
Это было странно.
Евгения поймала себя на том, что начинает злиться.
Если уж она сбежала из Тауэра, если ради неё кто-то отдавал приказы, рисковал головой и поднимал заговоры — где погоня?
Где всадники?
Где хотя бы тревога?
Мир жил так, будто ничего не произошло.
И это бесило.
К ночи они добрались до маленького портового городка.
Там пахло рыбой.
Сильно.
Рыбой, солью, мокрыми канатами, водорослями и смолой. Этот запах ударил Евгении в нос так резко, что она остановилась прямо на улице.
— Боже…
Она закрыла глаза.
— Это ещё хуже Тауэра.
Анна тихо рассмеялась.
— Это море.
— Если море так пахнет, я предпочитаю ванну.
Томас обернулся.
— Привыкайте.
— Нет.
— Да.
Он коротко кивнул в сторону тёмной гавани.
— Мы уходим сегодня ночью.
Евгения медленно перевела взгляд на воду.
Там покачивались корабли.
Большие.
И маленькие.
Факелы отражались в чёрной воде длинными золотыми полосами. Где-то скрипели мачты. Кричали чайки. Грузчики ругались, перетаскивая бочки.
И вдруг до неё дошло.
— Мы поплывём?
— Да.
— На этом?
— На корабле.
— Это хуже.
Томас ничего не ответил.
Они прошли к низкому складу возле причала. Там их уже ждал капитан — сухой, длинный мужчина с жёлтой бородой и глазами, как две узкие щели.
Он оглядел Евгению.
Потом Анну.
Потом Томаса.
— Это она?
— Да.
Капитан хмыкнул.
— Быстро грузимся. Погода может испортиться.
Евгения тихо пробормотала:
— Она уже испортилась.
Никто не рассмеялся.
Ночь на корабле была ужасной.
Евгения никогда в жизни не плавала на старинных судах.
И теперь поняла — слава богу.
Корабль скрипел.
Доски стонали.
Море качало его, как игрушку.
В каюте было темно, тесно и пахло так, что её чувствительный нос объявил настоящую войну. Смола, мокрое дерево, рыба, пот, сырость, старые паруса — всё это смешивалось в такой густой аромат, что хотелось выпрыгнуть за борт.
Анна держалась лучше.
Но когда волна ударила сильнее, она тоже побледнела.
— Я… кажется… сейчас…
Евгения успела подставить ведро.
— Добро пожаловать в морское путешествие.
Томас заглянул в каюту только один раз.
— Держитесь.
— Отличный совет, — прохрипела Евгения.
Он чуть усмехнулся.
И ушёл.
Море они пересекали почти неделю.
Иногда было спокойно.
Иногда корабль швыряло так, что казалось — он сейчас развалится.
Иногда стоял густой туман.
Иногда светило холодное солнце.
Евгения постепенно привыкала.
Она научилась держаться за канаты.
Научилась стоять на палубе, когда корабль качает.
Научилась дышать так, чтобы не задохнуться от запахов.
И научилась смотреть на море.
Балтийское море было другим.
Серым.
Холодным.
Сдержанным.
Как будто даже вода здесь не позволяла себе лишних эмоций.
Когда однажды утром на горизонте показалась земля, капитан коротко сказал:
— Русские берега.
Евгения поднялась на палубу.
Ветер ударил в лицо.
Перед ними лежала тёмная линия суши.
Леса.
Густые.
Тяжёлые.
Почти чёрные на фоне холодного неба.
— Это… Россия? — тихо спросила она.
Томас стоял рядом.
— Да.
— Выглядит… сурово.
— Это только начало.
К вечеру они сошли на берег.
Русская земля встретила их запахом хвои, влажной земли и холодного ветра.
И тишиной.
Здесь не было криков портовых рабочих.
Не было лондонского гама.
Только лес.
И редкие деревянные дома у берега.
Дальше дорога снова пошла по земле.
Теперь она тянулась между соснами.
Иногда попадались деревни.
Иногда — только лес.
Весна здесь была медленнее.
Снег местами ещё лежал в тени.
Ручьи бежали по канавам.
Птицы кричали в ветках.
Евгения всё смотрела.
Смотрела.
И вдруг поймала себя на странном чувстве.
Она больше не чувствовала Тауэра за спиной.
История Англии осталась там.
А здесь начиналась другая.
Они ехали ещё два дня.
Пока однажды вечером Томас не остановил лошадь.
— Приехали.
Евгения подняла голову.
Перед ними стоял дом.
Вернее…
Когда-то это был дом.
Теперь — старая деревянная постройка, покосившаяся, с проваленной крышей с одной стороны и заросшим садом вокруг. Деревья стояли дикие, запущенные. Кусты роз переплелись с сорняками. Дорожку почти не было видно.
Анна тихо ахнула.
— Боже…
Евгения слезла с телеги.
Трава была мягкая.
Запах — удивительный.
Дикая мята.
Сырость.
И розы.
Даже сейчас.
Сквозь запустение.
Она медленно оглядела дом.
Потом сад.
Потом лес за ним.
И вдруг улыбнулась.
— Знаешь, — сказала она тихо, — я видела дома и хуже.
Анна недоверчиво посмотрела на неё.
— Правда?
Евгения кивнула.
И тихо добавила:
— Но ни один из них не был таким… моим.
Томас стоял у телеги и смотрел на неё внимательно.
Слишком внимательно.
Будто пытался понять.
Кто именно приехал на русскую землю.
Королева, которую должна была убить история.
Или женщина, которая собиралась эту историю пережить.

Глава 4

Глава 4

Первое утро на новой земле
Утро пришло тихо.
Не как в городе — без колоколов, без грохота повозок, без голосов за стеной. Здесь утро было мягким, почти осторожным. Сначала сквозь щели ставен просочился холодный серый свет. Потом в лесу за домом запели птицы — коротко, звонко, будто кто-то пробовал струны. И только после этого дом медленно начал просыпаться.
Евгения открыла глаза.
Несколько секунд она лежала неподвижно, не понимая, где находится. Потолок был деревянный, неровный. Между брёвнами виднелась старая пакля. Откуда-то тянуло дымом и запахом сосновой смолы.
И вдруг всё вернулось.
Тауэр.
Побег.
Корабль.
Лес.
Россия.
Она резко выдохнула.
— Ну здравствуй… новая жизнь.
С кровати было холодно вставать. Пол оказался ледяным, и она тихо выругалась сквозь зубы.
— Вот за что я ненавижу историческую эпоху, — пробормотала она. — За отсутствие ковров и нормального отопления.
Анна на лавке заворочалась.
— Что?
— Ничего. Я разговариваю с цивилизацией.
— Она ответила?
— Нет. Она где-то в двадцать первом веке.
Анна сонно улыбнулась и натянула одеяло на плечи.
Евгения подошла к окну и открыла ставни.
Свет ворвался в комнату.
Утро было холодное и прозрачное. Над лесом висел лёгкий туман, и сосны стояли в нём тёмными колоннами. Трава возле дома блестела росой. Где-то за садом текла вода — тихий ручей, которого они вчера не заметили.
Она вдохнула.
Воздух был свежий. Пах травой, влажной землёй, смолой и далёким дымом.
И никакой вони.
— Господи, — сказала она тихо. — Я готова жить здесь хотя бы ради этого.
Анна поднялась и подошла к ней.
— Красиво.
— Очень.
Несколько секунд они просто смотрели на лес.
Потом снаружи послышался звук.
Металл о дерево.
Евгения прищурилась.
— Уже работает.
Анна выглянула.
Во дворе Томас колол дрова.
Он снял куртку и работал в одной рубахе. Топор поднимался и опускался спокойно, ритмично. Дрова раскалывались сухим треском. Лошадь в сарае фыркала, жуя сено.
— Он вообще когда-нибудь отдыхает? — спросила Евгения.
— Он считает это отдыхом.
— Ужасный человек.
Анна рассмеялась.
— Я сейчас выйду.
— Не стоит.
— Почему?
Евгения прищурилась.
— Хочу посмотреть, как он реагирует на критику с утра.
Она накинула платок и вышла на крыльцо.
Томас как раз поднял очередное полено.
— Доброе утро, — сказала она.
Топор остановился.
Он посмотрел на неё.
— Доброе.
— Вы знаете, что в приличных домах мужчины сначала спрашивают, как спала хозяйка?
— В приличных домах у хозяйки есть крыша.
Она подняла голову.
Крыша действительно выглядела подозрительно.
— Ладно, — сказала она. — Один ноль в вашу пользу.
Он снова ударил топором.
— Завтрак будет через час.
— У нас есть завтрак?
— Есть крупа.
— Вы разрушаете мои иллюзии.
— Я стараюсь.
Евгения спустилась с крыльца и подошла ближе.
— Я хочу посмотреть землю.
— После еды.
— Я не могу ждать.
Он остановился.
— Почему?
— Потому что если здесь нет нормальной почвы, мне придётся менять планы.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Какие планы?
Она улыбнулась.
— Очень опасные.
— Например?
— Стать богатой.
Томас приподнял бровь.
— Смело.
— Я вообще живу смело.
Он некоторое время смотрел на неё.
Потом сказал:
— За домом есть сад.
— Я вчера видела.
— Дальше поле.
— Ещё лучше.
— И лес.
— Идеально.
Он снова взял топор.
— Тогда вы на правильном месте.
Евгения обернулась к саду.
Солнце уже поднялось выше. Свет пробивался между ветками, ложился золотыми пятнами на траву. Розы в дальнем углу действительно начинали цвести. Лаванда серебрилась у дорожки.
Она медленно пошла туда.
Трава была мокрая, холодная. Платье сразу намокло по подолу.
— Великолепно, — пробормотала она. — Я превращаюсь в деревенскую женщину.
Она остановилась возле лаванды.
Пальцы сами потянулись к листьям.
Запах поднялся мгновенно — тёплый, пряный, знакомый до боли.
Её бутик.
Полки с флаконами.
Маленькие баночки крема.
Покупатели.
Голос матери.
И вдруг сердце болезненно сжалось.
Она резко выдохнула.
— Нет. Плакать нельзя.
— Почему?
Она вздрогнула.
Томас стоял за её спиной.
— Потому что это некрасиво, — ответила она.
— Иногда полезно.
— Вы сегодня философ.
— Нет.
— Тогда почему вы следите за мной?
Он спокойно ответил:
— Я не слежу.
— Правда?
— Да.
Она повернулась.
— Вы просто всегда оказываетесь рядом.
Он пожал плечами.
— Совпадение.
— Очень подозрительное.
Он ничего не ответил.
Несколько секунд они молчали.
Потом он вдруг сказал:
— Здесь будет хорошо расти мята.
Она моргнула.
— Что?
— Мята.
Он указал на землю.
— Почва влажная.
Она медленно улыбнулась.
— Вы понимаете в травах?
— Немного.
— Опасный мужчина.
— Почему?
— Потому что вы не только колете дрова.
Он снова пожал плечами.
— Это тоже полезно.
Она наклонилась и сорвала веточку лаванды.
— Знаете, что из этого делают?
— Нет.
— Деньги.
Он тихо хмыкнул.
— Интересная точка зрения.
— Очень.
Она вдруг остановилась.
Со стороны дороги послышался звук.
Колёса.
Телега.
Евгения подняла голову.
Пыльная дорога между соснами ожила. К дому медленно подъезжала карета.
— У нас гости? — спросила она.
Томас прищурился.
— Похоже.
Карета остановилась у ворот.
Дверца открылась.
Из неё вышла женщина.
Высокая. В тёмном дорожном платье. С тонкой талией и уверенной осанкой. Лицо её было бледным, но красивым, а глаза — внимательными.
Она оглядела дом.
Потом сад.
Потом Евгению.
— Простите, — сказала она спокойно. — Я ищу новых соседей.
Евгения улыбнулась.
— Кажется, вы их нашли.
Женщина подошла ближе.
— Дарья Лопухина.
Евгения слегка наклонила голову.
— Евгения Воронцова.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
Потом Дарья улыбнулась.
— Значит, это вы купили этот дом.
— Похоже на то.
Дарья оглядела сад.
— Смелое решение.
— Я люблю смелые решения.
— Тогда мы подружимся.
Евгения усмехнулась.
— Это звучит как предупреждение.
Дарья тихо рассмеялась.
И в этот момент с дороги снова послышались шаги.
Мужские.
К дому подошёл высокий мужчина.
Он снял шляпу, стряхнул с неё пыль и посмотрел на Евгению.
Глаза у него были тёмные, живые, с насмешкой.
— Сестра, — сказал он. — Ты опять пугаешь людей своим гостеприимством?
Дарья вздохнула.
— Алексей, не начинай.
Он перевёл взгляд на Евгению.
И улыбнулся.
— Значит, вы и есть наша новая соседка.
Евгения медленно ответила:
— Боюсь, да.
Он поклонился.
— Алексей Лопухин.
Она прищурилась.
— Вы всегда появляетесь так вовремя?
Он усмехнулся.
— Только когда чувствую интересную историю.
Томас молча наблюдал за ними.
И впервые за всё утро выражение его лица стало холоднее.

Глава 5.

Глава 5

Земля, которая начинает говорить
Вечер возвращал лесу тишину.
Когда телега свернула с поля обратно на узкую дорогу между соснами, солнце уже клонилось к горизонту. Свет стал густым, медовым. Длинные тени ложились на траву, и всё вокруг будто становилось мягче.
Евгения сидела рядом с Дарьей и смотрела на поле, которое постепенно исчезало за поворотом.
Тёмная земля.
Старые яблони.
Разрушенный забор.
И странное чувство в груди.
Словно она уже знала это место.
— Вы молчите, — сказал Алексей, слегка повернув голову.
— Думаю.
— О чём?
— О том, сколько здесь работы.
Он усмехнулся.
— Я ожидал более романтического ответа.
— Вы плохо меня знаете.
— Я это исправлю.
Дарья тихо фыркнула.
— Алексей.
— Что?
— Ты ведёшь себя как на ярмарке.
— А что? У нас появился интересный сосед.
— Соседка.
— Тем лучше.
Евгения покосилась на него.
— Вы всегда так настойчивы?
— Только когда мне любопытно.
— Тогда вам придётся терпеть разочарования.
— Я терпелив.
Телега медленно въехала обратно в лес.
Сосны сомкнулись над дорогой, и воздух стал прохладнее. Пахло мхом, смолой и вечерней сыростью.
Дарья повернулась к Евгении.
— Завтра я пришлю человека с бумагами.
— Быстро.
— Я не люблю откладывать.
— Я тоже.
— И ещё.
Дарья немного помолчала.
— Вам понадобятся люди.
— Для чего?
— Для земли.
Евгения кивнула.
— Я понимаю.
— Две семьи уже живут там.
— Они знают?
— Нет.
— Тогда познакомимся.
Дарья улыбнулась.
— Вы смелая.
— Просто практичная.
Алексей тихо сказал:
— Это одно и то же.
Телега выехала из леса.
Дом появился впереди — старый, немного перекошенный, но уже знакомый. Дым из трубы поднимался ровной полосой.
— Томас всё-таки остался, — сказала Дарья.
Евгения заметила это раньше.
Во дворе лежала аккуратная куча дров. Дверь сарая была поправлена. Даже крыльцо выглядело чище.
— Он не умеет сидеть без дела, — сказала она.
Алексей остановил телегу.
— Это видно.
Они вышли.
Трава была тёплая от солнца. Вечерний воздух уже наполнялся запахом трав и земли.
Томас вышел из сарая.
Он остановился, увидев гостей.
— Всё прошло хорошо?
— Отлично, — сказала Дарья.
Она подошла ближе.
— Мы договорились.
Томас посмотрел на Евгению.
— Значит, земля теперь ваша.
— Похоже на то.
Он кивнул.
— Хорошо.
Алексей наблюдал за ними.
И вдруг сказал:
— Вы всегда так разговариваете?
Евгения повернулась.
— Как?
— Как люди, которые знают больше, чем говорят.
Она улыбнулась.
— А вы всегда так внимательно слушаете?
— Да.
— Это утомительно.
— Только для тех, кому есть что скрывать.
Томас спокойно сказал:
— Землю смотрели?
— Да, — ответила Евгения.
— Подойдёт.
Он кивнул.
Дарья хлопнула ладонями.
— Прекрасно. Тогда всё решено.
Она посмотрела на дом.
— Но вам придётся много работать.
— Я готова.
— Даже не сомневаюсь.
Алексей обошёл сад.
Он остановился возле лаванды.
Сорвал веточку.
— Интересный запах.
Евгения подошла ближе.
— Это начало.
— Чего?
— Моего плана.
Он понюхал веточку.
— И вы правда думаете заработать на этом?
— Уверена.
— Тогда я хочу это увидеть.
— Придётся потерпеть.
— Я умею.
Дарья уже направлялась к карете.
— Нам пора.
Она повернулась к Евгении.
— Завтра пришлю бумаги.
— Я буду ждать.
— И ещё.
Дарья немного улыбнулась.
— Если вам понадобится помощь — приезжайте.
— Спасибо.
Алексей задержался.
Он смотрел на сад.
Потом на дом.
Потом на Евгению.
— Знаете, — сказал он тихо. — Мне нравится, как вы смотрите на землю.
— Почему?
— Как будто она уже ваша.
— Она и будет.
Он усмехнулся.
— Упрямая женщина.
— Это недостаток?
— Нет.
Он сделал шаг назад.
— До завтра, госпожа Воронцова.
— До завтра.
Дарья уже села в карету.
Алексей вскочил на козлы.
— Сестра, держись.
Лошади тронулись.
Колёса заскрипели по дороге.
Карета медленно скрылась между соснами.
Во дворе стало тихо.
Евгения стояла посреди сада.
И вдруг сказала:
— Он опасный.
— Кто? — спросил Томас.
— Брат вашей соседки.
Он посмотрел в сторону дороги.
— Возможно.
— Вам он не нравится.
— Я этого не говорил.
— Но подумали.
Он спокойно ответил:
— Я думаю о другом.
— О чём?
— О том, что у нас мало времени.
Она нахмурилась.
— Почему?
— Потому что новости распространяются быстро.
— И?
— Скоро о вас узнают.
— Пусть.
— Не все люди будут такими дружелюбными.
Она немного помолчала.
Потом сказала:
— Я привыкла.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Я знаю.
Ветер прошёл по саду.
Листья яблонь тихо зашуршали.
Анна вышла из дома.
— Ужин готов.
Евгения улыбнулась.
— Отличная новость.
Они вошли в дом.
Печь уже горела.
На столе стояла похлёбка и хлеб.
Тёплый свет свечей сделал комнату уютнее.
Анна поставила миску перед Евгенией.
— Вы устали.
— Немного.
— Земля хорошая?
— Очень.
Анна улыбнулась.
— Тогда всё будет хорошо.
Евгения взяла ложку.
Но вдруг остановилась.
— Завтра нужно поехать в деревню.
Томас поднял голову.
— Зачем?
— Познакомиться с людьми.
— Это риск.
— Это необходимость.
Он немного подумал.
— Тогда я поеду с вами.
Она усмехнулась.
— Вы всегда рядом.
— Это моя работа.
— Опасная привычка.
Он спокойно сказал:
— Иногда полезная.
Они ели молча.
За окном темнело.
Лес наполнялся ночными звуками.
Где-то ухнула сова.
Евгения посмотрела на окно.
И тихо сказала:
— Завтра начнётся настоящая жизнь.
Томас ничего не ответил.
Но его взгляд стал серьёзнее.
А в голове у Евгении уже складывался план.
Дом.
Земля.
Сад.
Ароматы.
И будущее, которое она собиралась построить сама.