Последняя подсказка

Последняя подсказка

Осень пришла резко: за одну ночь город Золотая Река сменил зелень на сдержанную гамму охры и коричневых тонов, и воздух наполнился запахом сырой земли, яблок и затхлых страниц старых книг. Я, Анна Белова, до недавнего времени считавшая себя просто человеком, который умеет слушать истории других, стояла на крыльце особняка Малаховых и думала о том, как часто тайны приходят вместе с холодом.

— Вы уверены, что хотите меня видеть, мэм? — спросил полицейский, отводя в сторону мрачный взгляд.

— Я и не уверена. Но я знаю, что мне нужно понять, — ответила я и опустила сумку с блокнотом и термосом чая на широкий дубовый стол, отточенный временем. Особняк принадлежал Виктору Малахову, коллекционеру, покровителю городских праздников и организатору «Квест-марафона» — ежегодного мероприятия, которое начиналось как детская забава и со временем превратилось в городскую легенду. В этом году квест обрел печальную популярность: во второй день мероприятия хозяина нашли мертвым в его кабинете.

Внутри особняка пахло бумагой, воском и чем-то сладковатым — сиропом от запоздалых груш, что стояли в серебряных вазах. На столе перед камином лежали конверты, выложенные ровной строкой, словно ноты какого-то странного произведения. На одном из конвертов была аккуратно уложена сухая кленовая листва — охристая, с прожилками, словно карта маршрута.

— Ему могла быть более семидесяти, — начала говорить следователь Ольга Романовна, когда мы остались в кабинете вдвоем. — Падения не видно, сосудистая недостаточность, сердечный приступ, — она пожала плечами. — Но врачи говорят о синяках на шее. У меня здесь та самая синяя печать.

— И что насчет письма? — спросила я, глядя на стопку бумаг. Один конверт был открыт, и внутри лежала сложенная по диагонали страница из старого альманаха, на которой кто-то карандашом написал одну строку: «Квест не мой, но я оставлю подсказку». Подписи не было.

— Он был человеком ритуальным, — продолжила Ольга. — Каждый год он прятал в особняке загадку. Участники квеста отзывались, потому что это было красиво и безопасно. Но в этом году, видимо, кто-то решил, что достаточно… не ждать раскрытия.

Я взяла страницу, провела пальцем по надписи. Строка показалась мне знакомой — не по словам, а по ритму. В детстве моя бабушка часто шептала такие строки, складывая листья в книги, чтобы сохранить память о своих детях: «Куда лист упал — туда и светит». Я покачала головой: слишком мало, но куда-то вести могла.

Я стала опрашивать. Первыми были те, кто был ближе всего к хозяину: дочь Виктора — Ксения, дочь от второго брака; давний помощник Лев — все в простонародье называли его Лева; соседка по улице и бывшая учительница Марфа Петровна; библиотекарь городского музея Егор и несколько участников квеста, проходивших в момент происшествия.

Ксения Малахова пришла на допрос поздно и смотрела так, будто сошла прямо с картины: платок, аккуратно завязанный, и пальто цвета мокрого асфальта. Она говорила мало, но каждое предложение оставляло за собой тяжесть.

— Папа был странен в последнее время, — сказала она. — Он собирал вещи. Я просила его не устраивать квест на улице моего детства. Он только усмехнулся. И оставил тот… конверт. Я говорила ему, что у нас с ним не было времени друг на друга, — она улыбнулась без юмора. — Но он любил тайны. Может, он сам придумал своей смерти символику. Может, это его способ сказать: «Извини».

Ее голос звенел, как стакан, и в нем была нотка, которую я чувствовала и сама: сожаление, смешанное с обидой. Многие люди в таких домах прячут простые слова за жестами и ритуалами.

Лева, напротив, был разговорчив и подозрительно спокоен. Он пригласил меня в свою маленькую комнатку в подвале особняка, где хранились картотеки квестов: старые карты, записки и предметы, которые Малахов собирал со всего света. На одном из столов лежал мраморный камешек с выбитым на нем знаком, который напоминал мне старую печать фабрики на другой стороне реки.

— Виктор был коллекционером, — сказал Лева, чистя отверткой железную петлю. — Но он был и человеком, который любил игру. Бывали годы, когда в квесты вмешивались власти, журналисты, даже следователи. Это было шоу. Но в этом году что-то пошло не так.

— Кто-нибудь предъявлял ему претензии? — спросила я.

— Много кто. Книги он брал не всегда по бумаге. Были слухи, что он хранил вещи, которые кто-то хотел найти. Но так — чтобы убивать? Лично я видел только одну вещь, что могла бы кому-то не понравиться: старую фотографию. На ней мужчина в форме и женщина с маленьким ребенком. Люди говорили, что это не просто фотография, — он нанес на верстак след, — это карта прощения."

Марфа Петровна, с дрогнувшими руками, принесла нам рецепт пирога и рассказала о том, как Виктор помогал ей со строительством школьной библиотеки несколько лет назад. Соседка была тихой и любезной, но в ее глазах мелькал страх. Она говорила о подозрительной фигуре, которую видела у ворот особняка за день до убийства, о криках и о том, как один из участников квеста нашел раннюю записку, где были перепутаны слова, как будто кто-то списывал текст с закрытыми глазами.

Егор, библиотекарь, был точен в своих формулировках. В библиотеке хранился редкий альманах «Осенние рассказы», изданный небольшим тиражом сто лет назад. Виктор много лет просил его оцифровать, потом вернуть оригинал, но никто не знал, почему. Егор показал мне книгу: ее страницы были аккуратно помечены закладками из осенних листьев, а на форзаце был написан год — 1923.