Последняя тень

Пролог

Пролог

Глухой стук деревянных сандалий оглушал сад. Шелковый ремешок на них до боли сдавил скомкавшуюся складку кожи, а белый таби уже окрасился красным. Так она спешила через весь дворец сообщить о важной новости. Пролет за пролетом, огибая жилища, минуя зацветающие сакуры и по щиколотку утопая в мокрой от росы траве быстрые ноги морщинистой служанки встречают порог дзёнина.

– Кто такая? – останавливают ее сторожевые, грубо схватив за плечи.

– Пустить! – отвечает той же грубостью запыхавшаяся. Пряди ее собранной прически вымокли от пота и непослушно выбились, чуть прикрывая лицо. – Пустить! Я одна из повивальных! Голов захотели лишиться, щенки?

Цепкие пальцы синоби на жилистых плечах хмурой тетки слабнут. Одарив опасным взглядом двоих крепких мужчин, она шершаво прыснула им в спину:

– Мальчишки. Давно ль вас оттуда мне доставать доводилось?!

Во дворце, впрочем, как и во всех владениях дзёнина в такое время свет и любой его намек был непозволительной роскошью, но повивальная без труда нашла место, чтоб разуться и тихо прошла в залу – самую выбеленную комнату во дворце. Отблеск гладкого зеркального мрамора на полу и стенах позволял увидеть очертание человека и тяжелый серый дым, исходящий от его длинной трубки, который густо стелился по полу. Служанка низко поклонилась, что осталось для дзёнина незамеченным.

– Явилась… – нехотя произнес мужчина, переминаясь в кресле, втягивая легкими тошнотворный дымок. – Ну. Говори. Не только же ты пол сюда марать пришла, – добавил он, повернув голову, от чего повивальная, подобно цапле, мгновенно подняла сбитую ногу, изкоторой давно сочилась кровь.

– Прощения просим, господин!

– А… – отмахнулся мужчина, показывая всю брезгливость к этому жесту и служанка затихла. – Она выжила?

– Мертва.

Недолгое молчание, раскрасневшийся на конце мундштука уголек, затем смолянистый выдох и дзёнин в светлом полураспахнутом кимоно медленно поднялся с кресла, крепко сжимая кулак. Он был явно нетрезв. О том говорили плотный перегар и открытый кувшин рисового спирта, стоящий рядом.

– Так и знал, – стиснул зубы мужчина. Он пытался скрыть свое состояние, встав на ноги более чем решительно, но эта дрожь в словах… ее было не скрыть. – Значит, превозмогая боль и вытерпев все мучения она напоследок подарила мне сына. Наследника… – сурово утешил себя он.

Повивальная молчала, сжимая зубами язык.

– Ч-что? – заплетаясь, фыркнул дзёнин, ожидать от которого за дурные вести сейчас можно было чего угодно. Женщина сжалась. – Хочешь сказать, я был не в силе тогда и смог сотворить только девчонку?! – прохрипел он.

– Нет, господ…

– Наш род, – врезает мужчина своей речью, как больной пощечиной. – он еще никогда не был так опозорен! Женщина будет слабой наследницей. О, черти… и все это на моем веку. Какие же демоны захотят связываться с девкой? С самим воплощением слабости!

– Господин…

– Ты верно посмотрела? Может быть, сквозь темноту ты не недоглядела чего недостающего, а?

– Господин, это девочка! Прекрасное,божье создание…

– Ты, верно, шутишь надо мной?Божье… мы уж давно богам не молимся! – разъярился дзёнин и глаза его запылали огнем, а в голове прошипели нечеловеческие ноты. – Вон! Поди, вон! Все вон! Все-е-е!!!

Оставшись в одиночестве, дзёнин поддел пальцами узкое горлышко кувшина и отяжелевшими, будто приросшими к мрамору ступнями, пошатываясь зашлепал в другую комнату.

– И что ты мне оставила после себя, Саёри? Как могла ты так опозорить меня после смерти? – он повалился к очагу. Два ободряющих, на мгновение приводящих в чувства глотка выжигающего горло спирта и дзёнин откинулся назад, прижавшись щекой к прохладному татами. – Я позволю себе сегодня плакать о тебе, Саёри, – еле двигает он челюстью, теряя каплю соленой влаги, надоедающе долго скатывающуюся по лицу. Он не смахивал слезу нарочно. Ждал, пока она, щипая, иссушит его кожу. По-своему прощался с женой. В голове дзёнин мутно перебирал мысли о том, как хрупкая девочка сможет заключить сделку с демоном, который должен стать для нее соратником и помощником. Демонов интересовали сильные волей и духом, сильные телом. Но никак не слабость.

Еще во времена первых варваров, когда на изолированный остров Шэн пришли чужаки, предок дзёнина – Великий Кохэку, без устали молил богов помочь ему защитить свой клан, свой народ и свою землю. Он разбивал лоб о молитвенный камень, каждый день только больше теряя людей в жестоком бою стали и пламени.

И его плачь был услышан однажды.

Демонами.

И Кохэку мужественно связал себя сделкой с одним из них. На его плачь откликнулся демон Тэнгу. Он мог крушить варварские постройки, рвать лошадей надвое, но Тэнгу, взамен на возможность поселиться на вершине горы Ояма и жить среди людей, дал кусок металла, который достал прямо из царства безграничной тени. Из одной части этого металла было наказано выковать меч, не имеющий гарды – защиты между лезвием и рукоятью. Этому мечу дать имя – последняя тень. Тот, кто станет владеть этим мечом, не будет знать ни усталости, ни времени. Из второй же части металла Тэнгу просил смастерить тончайшие доспехи, что способны защитить все тело под тканной одеждой.

Выбрав одного простого, но крепкого работягу из своего клана, Кохэку удостоил его честью и отдал блестящие доспехи. За одну ночь варвары были изгнаны, а дзёнин и безымянный воин стали историей не только клана Зецуэй, но и достоянием всего острова Шэн.

Однако, мало кто знает почему на самом деле Кохэку отдал доспехи...

Человек из квартала удовольствий

Глава 1

Холодное железо камерной решетки грубо встретило лицо молодого на вид мужчины. Его нижняя губа брызнула кровью, будто на ту надавили, как на переспелую вишню. Надзиратель приложил его со всего маху. Грохот разошелся по всей тюрьме, отчего встрепенувшиеся заключенные стали встречать бедолагу потешными возгласами. Сплюнув, юноша оскалился, чем вызвал комичную улыбку еле протискивающегося меж стенами тюремщика.

– Ну что, трепач? Смотрю, пожёстче любишь?

– А ты жену свою спроси, как я люблю, – выдавил юноша сквозь решетку и от удара с колена по печени вжался в нее еще сильнее.

– Тебе больно что ли, урод? Ничего! К утру тебя казнят и твои муки закончатся.

– Мои муки закончатся, когда ты перестанешь набивать свой грязный рот рисом до отказа. Ой, что? Прости, что ты сказал? – насмехается заключенный, чуть повернувшись к надзирателю. – У тебя рис над губой, вот тут.

Грузный мужчина оторвал болтливого от решетки и с легкостью впечатал в нее вновь. Парень обмяк и только потом огромные руки надзирателя, похожие на ковши закинули бездыханное тело в грязную камеру.

– Поспи-ка, трепач. Устал я от твоей болтовни.

– Кого это к нам привели в камеру? Не поделишься, Коги? – зашипел один из заключенных.

– А ну тише тут! Разорались! – шарахнул кулаком по соседней решетке Коги. Любил он руки распускать. Его лысина блестела, как облизанное им же блюдо после жареной свинины. Он был и человеком-то мерзким, так что о его должности было бы лучше умолчать. Будучи мелочным и жадным, Коги больше всего не любил, когда задевали его самолюбие. Надо сказать, такое и трогать то не шибко хочется. Но для заключенных, которые задерживались в подобных камерах совсем недолго, Коги был информатором, большим человеком как не гляди! Серьезная должность, требующая недюжинной сноровки, ведь подобно разбойнику в этих стенах информаторы живут с ними примерно наравне. Иногда и дольше, конечно. Так утешают себя каждый раз те, кто приходит сюда.

Коги снова жахнул кулаком, решетка с грохотом сотряслась и галдеж поутих.

– Хотите информацию – цену вы знаете, – распетушился важный надзиратель, что только приблизило его кончину.

Мелочный народ, эти заключенные: сборище воров и убийц. В дальнем в темном углу, порознь друг от друга, сидели банда налетчиков, которых обвиняли в шпионаже. Любой уважающий себя синоби вздрогнул бы от ужаса: кривые и косые, с гнилыми пальцами и вытекшими от неумелых драк глазами, в рванине… одним словом разбойники – не шпионы! Но властям города все одно. Не умеют они отличать благородную профессию от уличного сброда.

В общем, хлебом не корми этих разбойников, а свежие новости подай! Даже одной ногой в петле слушать будут. И что же? Похлопали по дырявым штанам, скинулись, да и зазвенели монеты в ковше у тюремщика. Доволен он собой, точно доволен!

А трепач все бездыханно на полу валяется, лицом прямо в раскисшей жиже.

– Слухи тут ходят, что последнюю тень снова видели, – приземленно сказал один из заключенных.

– Брешешь! – шипит второй. – Последняя тень на то и последняя. Видел ее тот, кто смерть свою от нее встретил. Говорят, это молодой мужчина в черной маске с широкими плечами, – нервно подергивает он свою хлипкую бороденку грязными костлявыми пальцами.

– Тьфу ты, мужеложец проклятый! Чтоб тебя! – замахивается из соседней камеры третий. – Всю фантазию мне испортил!

– А я то что? Говорят так!

– А ничего. Меня повесят на днях, а ты тут со своими замашками! – жмурится третий, а затем облизывается, будто смакует заморский гостинец. – Последняя тень… последняя тень – это милая дама с волосами словно ночь, запахом, как жасмин, и расписным кимоно, которая дарит сладкую смерть…

– Да! Конечно! Размечтался! – снова перебивает второй. – Вот только будет не сладко! Тебя поставят раком, снимут штаны и…

– А ну, молчать! – пробасил Коги итяжелый гул провибрировал по темнице. – В общем так. За что уплачено, о том и посудачено! Не знаю я никакую тень, но если вы намекаете на того языкастого хлыща, то очень зря, – указал он пальцем в сторону камеры с трепачом. – Эта грязная рожа – Ютака Мидзуно. Он пьяница и дебошир. Устроил погром в квартале удовольствий, порвал дорогое кимоно госпожи Ян, требовал обслужить его бесплатно! Столько шороху и хлопот он доставил, пока я вез его сюда, зараза... – схватился за переносицу тюремщик, драматично прикрывая глаза.

– Странно, впервые слышу о нем. – настороженно почесался второй. – Но он ничего… вкусный.

– Я твою рожу поганую тоже вижу впервые. Ты кто? – светит огненным фонарем на узника Коги. Тот недовольно поморщился, только сильнее расчесывая лицо, будто от волнения. – А ну! Покажи мне свою морду. – чесоточного, как подменили. Рвано дергаясь, тот стал расчесывать себе плечи до крови. – Что это с тобой? – готовится наклониться информатор, но самодовольный голос, который ранее уже запомнили многие в темнице вдруг прорезался вновь:

– Не стоит этого делать, поросеночек, – тянет довольную улыбку Ютака, завалившись на пожухлый кусокспрессованного сена.

– Чего? – уточняет надзиратель, ведь, кажется, подумал, что ему послышалось. Фонарь от его долгой болтовни почти истлел, в темнице стало странно тихо.

– Руки убери от него, говорю. Иначе умрешь. – тешится парень, упорно выковыривая забившуюся грязь под ногтями.

– Ты смеешь мне угрожать?

– Да что ты, кто я такой? Знаешь, я с удовольствием поболтал бы с тобой и твоим ожирением, но боюсь, что прямо сейчас… тебе откусят руку.

Хруст переломленных костей пришелся к словам Ютаки так же удачно, как к обеду аперитив. Он поймал острое ощущение чего-то, что уже видел сегодня: по железной решетке брызгала кровь, а вопль, что поднялся в темнице походил на хоровое пение. Стоило бы отметить, что натужный вой Коги брал самую верхнюю ноту, а его довольно мясистую руку в углу наскоро доедал тот самый мужеложец из банды так называемых «шпионов». Вот тебе и благородные синоби.

Скольких еще из той банды придется покромсать Ютака не знал, заказ был лишь на одного – худого типа, что бесконечно чесался. Не мудрено, ведь сидеть туше демона в теле такого хлипкого человечка, долго не выдавая себя – довольно сложная задача. И как он только уместился там?

Безымянный, значит без имени.

Глава 2

Хлипкие колеса повозки со скрипом бились об маслянистую дорогу, пропитанную дождями. Немного отодвинув влажную, давнопотерявшую яркий цвет ткань полога, Ютака озирался на въезд в город, в котором решил укрыться. Теперь он беглец, хотя его образ жизни, итак, принуждал частенько перемещаться по острову. Долго задерживаться на одном месте у Ютаки вряд ли бы получилось, ведь работа ловца демонов подразумевает под собой постоянные скитания из города в город. Только так он умел зарабатывать себе на жизнь и временный кров.

Сколько заклинатель помнил себя, он всегда был один. Не имел возможности обзавестись друзьямиили привести домой девчонку. Да и дома то у него никакого не было. Лишь часто меняющиеся постоялые дворы, трактиры в кварталах удовольствий, а когда денег не было совсем, то и хозяйские сеновалы, в которых он укрывался по ночам, греясь там с крысами.

Такая жизнь у молодого мужчины началась ровно в тот день, когда он очнулся в каменном темном гроте, не помня самого себя. Его длинные, пропитанные грязью и спекшейся кровью волосы противно налипали на лицо. Во рту стоял металлический привкус, а тело саднило, будто им расчищали только выструганный пол. Туго свернув пальцы к ладоням, Ютака пополз к еле видному комочку света, макая лицо в жирную грязевую лужу, как макают кисть в краску. Ноги не слушались, они онемели. Как долго его бездыханное тело пролежало в этом месте, Ютака не знал. Не знал он и своего имени. Лишь только, когда капель со склизких камней перестала бить ему по темени, когда удалось выползти из пещеры и разжать руки, мужчина увидел три символа имени на своей ладони, нацарапанные древесным угольком. Уже позже, когда чувствительность к ногам полностью вернулась, безымянный воин чудом нашел поблизости фыркающий водопад в небольшом ущелье. Он долго тер въевшиеся в кожу символы, которые все никак не хотели счищаться.

О чем ему должно говорить это имя?

Быть может так звали предателя, который безжалостно расправился с ним, оставив умирать в пещере? Или мерзавца, что затеял драку в каком-нибудь из трактиров и отбил емуголову? Парень точно не знал, но это имя пришлось ему по душе и он решил назваться им сам.

Выцветшая, будто облитая растворителем одежда не могла точно сказать к какому сословию раньше принадлежал Ютака. Сколько бы не стирал он ту, сколько не искал нашивки или метки о том, кем он был раньше, все было тщетно. Кто-то нарочно не оставил ни следа о его прошлом существовании.

Но одно Ютака все же понял сразу: он заклинатель огня.

Кровь в его венах была горячее, чем у обычного человека. Она струилась лавой, обжигала нутро каждый раз, когда Ютака злился. А в теперешнем подвешенном состоянии, он злился всегда. Глаза легко могли налиться пламенеющим светом, пальцы закипеть. Долгие годы ушли прежде, чем заклинатель научился контролировать дарованную силу.

С работой ловца он познакомился тогда, когда в одной из забегаловок произошло нападение на хозяина. Тот, повздорил с клиентом, отказавшись наливать ему взаймы и демон, сидящий внутри у пьянчуги, показался во всей красе. Это был демон-мелочник. Такие, как он, подселялись к слабым, в основном висящим на стакане, людям. Ониизводили, доводили до убийств, но продолжали сидеть внутри ипитаться своей жертвой.

Слухи о безымянном воине и о спасении трактирщика обогнули не только все поселение, но и поползли в другие города. Кто-то даже стал называть его последней тенью, всерьез думая, что былая легенда о том воине ожила на их веку.

Город Весенних листьев встретил Ютаку пакостливой моросью и тяжелыми свинцовыми тучами так низко опустившимися на кровли домов. Поблагодарив кочевников-чужеземцев, что добродушно согласились подвезти заклинателя в обмен на помощь в рубке леса, Ютака откланялся и побрел в оживленный квартал, чтоб прикупить на оставшиеся гроши рисовых лепешек. Живот предательски урчал, а слюны во рту заметно прибавилось, когда в нос проник запах горячей пищи. Рыночные кварталы особенно славились уличной едой. Здесь можно увидеть все! От кипящего бульона мисо и тянущегося в бурлящей воде удона до сладких рисовых десертов, которые побуждали у бродяг воровские наклонности.

Ютака втянул носом глубже, чтоб запомнить этот аромат и закусил суховатой лепешкой, что купил у одного из лавочников.

«Еще горячая» – утешился он, аккуратно пережевывая.

Но истинная суть его нахождения в этом квартале отнюдь не для услады брюха.

Он пришел сюда слушать.

Усевшись на каменный подступ прямо напротив лавочников с сырой рыбой Ютака укусил пищу и зачесал пятерней выбившиеся на лоб пряди длинных волос. Те непослушно обрели торчащий вид ненадолго прилепившись к уже засаленной голове.

Треп лавочников не прекращался ни на минуту, даже заворачивая рыбу, они продолжали судачить о происходящем в этом городе:

– Слышал, искусница Дано вчера снова выступала в чайном домегосподина Йо? Давно она не показывалась. И сегодня там танцевать будет…

– Поговаривают, она дела заимела содним из солдатиков, который на службе у протектора числится.

– Кто знает, где она была и осталась ли искусницей, а не превратилась в шлюху. Думаешь сможет этот солдатик за нее долг перед окиявыплатить? Да ему денег в жизни не хватит! Даже, если он с демоном под руку пойдет, – загоготал лавочник, а Ютака напрягся.

– Смешного мало, Кинто! – подпрыгнул второй плюясь. Но тут же придвинулся и продолжил шепотом, боялся быть услышанным. – Частенько в том квартале люди пропадают, а Йо все слухи отрицает, хотя его чайный дом ни раз уж в это дело втянут был.

– А господина Йо ты сюда не приплетай! – прыснул лавочник. – Благородный человек! И жена его на редкость порядочная госпожа! Лично чести удостаивался с ним чай пить! Хороший он человек! Чушь не неси!

Отмахнулись торговцы друг от друга и сделав вид, что не знакомы, разошлись каждый по своим делам.

Ютака прищурился, ниже опуская голову:

«И здесь демоны…» – вздрогнул он и, ощутив смрад от разговора кожей, засунул в нагрудный внутренний карман жакета остаток лепешки и оторвал уставшее пятое место от каменного ограждения.