Послушница тьмы. Искушение

Что было до...

Воздух в комнате всегда пах одинаково. Кира просыпалась и первым делом вдыхала этот запах , он был каким-то кисловатый, будто прокисшее молоко, тяжёлый, с ощущением дешевых сигарет, Да, в свои 5 лет Кира уже прекрасно знала, что есть хорошие ,вкусные сигареты, а есть те, на которые хватило денег, их запах был похож на подложенную кору дерева или бумагу, которая въелась в шторы, в подушку, в её собственные волосы так глубоко, что, наверное, уже никогда не вымоется. Запах водки, который за ночь успевал выдохнуться, но не исчезнуть, запах чужих сигарет, оставленных в пепельнице на столе, и ещё - мужской, резкий, потный, от которого по утрам всегда хотелось открыть окно, но мама почему-то никогда его не открывала, от чего Кира сначала обижалась, а потом привыкла к этому удушающему “аромату”

Кира лежала на старом матрасе в коридоре - своём постоянном месте с тех пор, как себя помнила. Матрас пах пылью и ещё чем-то сладковатым, чему она не знала названия. Сквозь щель во входной двери тянуло холодом с лестницы, и она поджимала ноги к животу, пытаясь удержать тепло под тонким одеялом. Спать больше не хотелось. Она лежала , слушала и рассматривала трещинки на потолке.

Из комнаты доносилось дыхание чужое, конечно же, мужское дыхание. Мама спала там же, но Кира знала, что просыпается она всегда раньше всех, даже раньше неё. Просто лежит и смотрит в потолок, пока гость не уйдёт или не захрапит снова.

Сегодня утро начиналось с шагов.

Кира научилась различать их по звуку. Быстрые, нервные - те уходили сразу, не прощаясь. Тяжёлые и какие-то шаркающие - эти задерживались на кухне, пили чай, иногда пытались заговорить с ней, пока мама не выходила и не выставляла их вон. Сегодняшний шаги были просто тяжёлыми, а еще уверенными, неторопливыми.

Сер.

Она уже знала его по голосу, Он приходил чаще других, И маме он, вроде, даже нравился, хотя Кира не понимала почему, от него всегда странно пахло, а еще у него был шрам на щеке, которого Кира боялась.

Матрас скрипнул, а значит или мама или гость встал с постели.

Вот её босые ноги, у мамы шаги были тихие и какие-то плавные, она будто плыла по полу, а не шагала, ступили на пол, вот она прошла мимо - так близко, что Кира почувствовала тепло её тела и знакомый запах: смесь вчерашнего алкоголя, собственного пота и ещё чего-то неуловимого, маминого, единственного в мире. Она всегда проходила мимо неё на кухню. Всегда голая и никогда не смущаясь, мама считала , что Кира в свои 5 лет еще слишком мала, чтобы заботиться о том, что дома нельзя ходить обнаженной.

Мама стояла в дверном проёме кухни , она была высокая, светловолосая, растрёпанная после сна, с медовыми глазами, которые в это утро казались особенно светлыми. На её теле не было ничего, кроме золотистого утреннего света, который сочился сквозь грязное окно, и в этом свете она была красива той странной, вызывающей красотой, от которой у мужчин, наверное, перехватывало дыхание. Кира не понимала этого тогда. Она просто знала: мама красивая. Самая красивая на свете.

- Проснулась, лиса?-голос у мамы после сна был низким, чуть хрипловатым. Почему- то именно так мама особенно любила ее называть, хотя как считала кира, в ней не было совсем ничего лисьего. Она улыбнулась - одними уголками губ, но в этой улыбке было столько тепла, что Кира сразу села на матрасе, откинув одеяло.- Не спится?- продолжила мама.

- Жду, когда Сер уйдёт, - честно ответила Кира, она вообще не очень любила хитрить, вернее не понимала для чего, мама практически никогда ее не ругала

Мама хмыкнула. Коротко, но без злости.

- Сер скоро уйдёт. Я его попрошу.

Она скрылась на кухне, и через минуту оттуда донесся знакомый звук - нож, режущий хлеб. Кира вскочила и босиком, по холодному полу, побежала за ней, а пол был действительно ледяной, отметила про себя девушка, что было странно ведь сейчас был уже апрель и солнышко уже грело, даже через стекло.

Кухня была крошечной - три шага в длину, два в ширину. Стол занимал почти всё пространство, и на нём вечно что-то стояло: грязные чашки, пепельница с окурками, начатая бутылка, рассыпанная соль. Мать не обращала на это внимания. Она стояла у стола в профиль к Кире, и утренний свет рисовал её силуэт золотом.

Она резала хлеб. Движения были спокойными, почти ритуальными: отрезала толстый ломоть, положила на тёмную деревянную поверхность стола, не на тарелку, просто так, плеснула сверху масла из замусоренной бутылки. Масло растаяло сразу, впиталось в мякиш, потекло по краям янтарными каплями. Потом щепотка соли - крупной, серой, она рассыпалась по маслу, заискрилась на свету.

- Садись, - мать кивнула на единственный табурет который стоял у стола.

Кира забралась на него с ногами, хотя ноги не доставали до пола, и болтала ими в воздухе. Хлеб лежал перед ней, тёплый, маслянистый, пахнущий так, что рот наполнялся слюной. Она откусила - и на мгновение закрыла глаза от удовольствия. Масло таяло на языке, соль покалывала нёбо, хлеб был мягким внутри и чуть хрустящим снаружи, это было вкусно, мама каждое утро делала ей такой бутерброд, но Кире этот завтра совсем не надоедал.

Мать тем временем устроилась в углу кухни, на втором табурете, который вечно шатался. Она обхватила руками согнутую ногу, положила подбородок на колено и смотрела на Киру. В этом жесте вдруг исчезла вся её взрослость, вся усталость, весь этот бесконечный груз, который она носила на себе. Она стала почти девочкой - такой же, как Кира, только больше.