Посмотри на меня

Посмотри на меня

Серебристый автомобиль рассекает дорожное полотно, как застежка-молния на женском платье. Я говорю:

— Алекс, не так быстро.

Я говорю:

— Алекс, ты пьяный.

Но он не сбавляет скорость. Мы несемся сквозь рассветный город по пустой трассе так быстро, что даже ангелы не могут догнать нас. Руки Алекса лежат на руле. Я знаю, какой крепкой может быть их хватка. Знаю, каким нежным может быть их прикосновение.

— Ты всегда была трусихой, Вера, — говорит он. — Я могу вести эту крошку с закрытыми глазами.

И в подтверждение своих слов закрывает глаза и отпускает руль. Я кричу от ужаса, но автомобиль продолжает скольжение по черному блестящему асфальту, не отклонившись от прямой траектории ни на сантиметр. Алекс открывает глаза и кладет ладони на руль.

— Видишь?

Я предпочла бы не видеть того, что стоит перед моими глазами: пьяной ухмылки, расплывающейся на небритом лице Алекса, и летящих слева и справа фонарей. Я предпочла бы быть как можно дальше отсюда, в нашей спальне, которая не уносит меня с бешеной скоростью в неверную рассветную дымку.

Мы слышим:

— Серебристый Вольво, ZZB0151, прижмитесь к обочине и остановитесь. Серебристый Вольво, ZZB0151, прижмитесь к обочине и остановитесь.

Алекс мрачнеет, щурится на огненное солнце, встающее на горизонте.

— Держись крепче, Вера.

Я не понимаю. Мы должны остановиться, пусть даже Алекса лишат прав. Нет повода держаться крепче. Но замечаю, что мои пальцы изо всех сил сжимают подлокотник. Алекс резко поворачивает руль, и мы трое: я, Алекс и Вольво — вальсируем на дорожной разметке, кружимся и летим, оторвавшись от земли, и ангелы наконец настигают нас, закрывают нам глаза крыльями, чтобы мы не видели, как небо и земля вращаются и меняются местами.

Темно.

Вместе с сезоном дождей в город вернулись мертвые.

Я просыпаюсь на влажном асфальте. Мимо проносятся автомобили, свет фар бьет в глаза.

— Подождите, — слабо говорю я. Голос плохо слушается — кажется, я молчала слишком долго. Мне нужно сойти на обочину. Я ковыляю на сломанных каблуках по трассе. Мое платье разорвано, на колготках зияют огромные дыры, сквозь которые видна кожа — чистая, без единой царапины. Я крепко щиплю себя за бедро — боли нет. Значит, я умерла или сплю — хотя разница невелика. Кто-то едет прямо на меня, сияние фар окружает меня огненным кругом, как святую; я жмурюсь, но когда открываю глаза, автомобиль уже далеко.

Раньше я верила, что мертвые возвращаются, когда приходят дожди. Об этом мне говорила бабушка, а ей — ее бабушка, и так вплоть до незапамятных, может быть, еще дохристианских времен. Алекс смеялся над нашими суевериями — ученый есть ученый... А вслед за ним и я перестала верить старым басням.

Я, мертвая, бреду под дождем к нашему дому. Вода течет по лицу и волосам, пропитывает платье, хлюпает в туфлях. Дождь в моих глазах, во рту, в ушах. Мне не холодно.

Табло над трассой показывает время: полночь. Должно быть, Алекс дома или с друзьями в баре, курит, красиво держа сигарету на отлете, и рассказывает что-то. Ему всегда удавалось привлечь к себе внимание: собственные истории увлекали его, и остальные оказывались затянуты в них, как в воронку. Он говорил низким, негромким голосом, и слушателям хотелось подойти поближе, чтобы не упустить ни слова. Я так и сделала, когда впервые увидела его в компании моих однокурсников.

— Кто это? — спросила я.

— Новый лаборант. Классный, да?

Я кивнула. Когда пришло время расходиться, Алекс вызвался отвезти меня домой. Спустя несколько месяцев, я спросила, почему из всех девиц в баре он выбрал меня — ведь я не сказала ни слова за весь вечер.

— Именно поэтому, — ответил он. — И потому, что ты была единственной, кто решился сесть ко мне в машину. Остальные испугались, что я пьяный.

Я вверила ему свою жизнь и просчиталась. Те, кто испугался, в конечном итоге оказались умнее меня.

Дождь стоит стеной, превращая всё вокруг в размытые акварельные пятна. Оранжевое — дорожные огни, белое — свет фар, черное — ночные прохожие с огромными зонтами. Вдалеке стоит наш дом — голубая высотка, но темнота скрадывает ее цвет. Я пытаюсь разглядеть, горит ли свет в окне нашей квартиры, но дождь не позволяет мне.

Я вхожу в подъезд, поднимаюсь на лифте. Яркий искусственный свет, механическая музыка, горящая красным кнопка пятого этажа. Все так обыденно, словно и не было полета по ночной трассе и шороха ангельских крыльев над головой. Словно я по-прежнему жива.

Рядом со звонком табличка: доктор Александрос Карахалис. Моего имени больше нет — и только эта примета напоминает мне о том, что случилось. Мое имя стерли и перенесли на могильный камень, больше его нигде не найти.

— Но ты же помнишь? — говорю я шепотом, хотя всё равно никто не может услышать и ответить мне.

Дверь не заперта.

Из спальни доносятся стоны и шорохи. Я замираю в прихожей, прислушиваясь и не решаясь шагнуть внутрь. Я предпочла бы уйти, но идти мне некуда. На улице продолжается дождь, слышно, как капли стучат по железным карнизам, как вода стекает с крыш и плещет из водосточных труб. Я снимаю туфли, и на ковре остаются темные отпечатки моих босых ног.

Я толкаю дверь в спальню и вижу два тела на кровати. Следовало бы сказать “двух людей”, но в этой нелепой, пыхтящей, влажно шлепающей массе нет ничего человеческого. Если бы я была жива, меня бы затошнило, но всё, что я чувствую, — холод в солнечном сплетении и сухость в горле. Фантомные боли тела, которого больше нет.

В комнате горит только ночник. Окна закрыты, но шум дождя всё равно проникает внутрь. Алекс стоит на коленях спиной ко мне, заслоняя свою партнершу. Его бедра двигаются, по позвоночнику стекают капельки пота. Во время нашего свадебного путешествия мы жили в номере с огромным зеркалом на потолке — и я смотрела на загорелую спину Алекса, лежа под ним, впиваясь ногтями в его плечи, ероша темные волосы на затылке. Мне хочется прикоснуться к нему даже сейчас, когда он имеет кого-то в нашей... нет, мне в этом мире больше ничего не принадлежит, — в его постели.