Потаённый виноградник

Потаённый виноградник

Зелёные глаза с овальными зрачками открылись медленно, словно были склеены. Чёрные реснички слиплись от крови и слёз. Ослабленные руки упёрлись в коротко стриженную траву. Самый центр густого виноградника. Трава и нижние лианы винограда притоптаны, чтобы можно было комфортно сидеть. Чёрные длинные волосы спутаны, как и сами лианы. Раздавленные и целые плоды запутались в них, словно искали дорогу домой. Руки с трудом узнают безопасную местность, ощупывая влажную от росы траву. Безопасную до тех пор, пока его отец не найдёт это место. Если он найдёт Гренуя в таком виде, тот пожалеет, что вообще появился на свет.

От этой мысли в и без того больном животе парня что-то скрутилось. Хотя там всё болело и крутило ещё до пробуждения. Голову упоминать не стоит. Особенно то, как беспорядочно слиплись от крови шелковые пряди чёрных волос. Глаза непроизвольно снова начали слезиться. Как хорошо, что отец этого не видит.

Слеза, смешавшись с засохшей кровью, упала на землю и тут же впиталась, словно напаивая землю плодородных лиан винограда ужасным деликатесом боли и отчаяния. Когда в последний раз эти зелёные глаза с овальными зрачками наполнялись слезами? Когда ручейки в последний раз быстро, словно спешили сбежать от их хозяина, текли по веснушчатым щекам? Не так давно, но этот плач по силе превосходил предыдущий.

Наконец взгляд раздавленного лягушонка упал на ноги. Как жаль, что это не был кошмар. Белые шорты все в крови, засохшей моче и сперме. Отвратительная смесь. Просто ужасная. И от этого зрелища парня вырвало. Земля быстро впитала то немногое, что осталось в желудке со вчерашнего вечера. Вода. Просто вода. Последнее, что он пил пару часов назад. Руки тряслись, зубы сжались так, что почти трещали и крошились, глаза сжались в щёлочки, из которых ручьями стекали солёные капли. Что он скажет отцу? Как оправдает пятна не отстирывающейся крови на белых шортах футбольной формы? Как расскажет, что его изнасиловали? Гренуй затрясся. Думать об этом он не хотел. Но мысли трудно изгнать из места, где они только что родились. Единственное, что прервало поток мыслей, была боль. Боль в спине, в висках, в исцарапанных ногах, в синяках, в заднице и анусе. Гренуй тихо взвыл, вспоминая этот ужасный день. Точнее, вечер. Отец отказался забирать его с тренировки. Просто так, без причины, и парню пришлось идти по не самым благополучным местам родной Франции. Чёртовы переулки. Словно мало было того, что его не забирал отец, ещё и тренер оставил отрабатывать пасы.

Свет фонарей тусклый и бесполезный. Потрескивали старые плафоны. А куда делись все люди? Ещё не так поздно... И вдруг – стук! Звук шуршания одежды, удар по почкам, выбивающий дыхание – и вот ему уже выкрутили локти и заломали руки за спину. Грубые руки стянули белые шорты, и из глаз хлынули слёзы страха и боли. Он пытался сопротивляться, но силы были не равны. Эффект неожиданности слишком сильно ослабил футболиста, даже не дав понять, что происходит, и в моменте он уже ничего не мог сделать. А потом...

Шатаясь, истекая кровью и параллельно заблёвывая чьи-то дома, он шёл. Теперь уже вопрос о людях отпал сам собой. Нормальные люди не шатаются по улицам глубокой ночью. Тем более в районах с такой репутацией. Но шёл Гренуй не домой. В потаённый виноградник. Единственное место, где его бы поняли. Единственное место, где его выслушают и не осудят. Единственное место, куда отец почти не ходит. И там же, на холодной коротко стриженной траве, в центре он провёл ночь, даже не подложив сумку под голову. А теперь, к его большому сожалению, он проснулся, и пора было возвращаться домой.

Ещё раз оценив ситуацию и мысленно надеясь, что отец на работе, Гренуй на ватных ногах едва ли поднялся с пятого раза.

Наконец, преодолев путь, он дошёл до двери и вздохнул, нащупав в кармане ключи. Хорошо, что он не потерял их.

Щелчок. Тихий. Слишком тихий. И дверь открылась. Вот он стоит на пороге дома в кофте с капюшоном и окровавленных шортах. Губы разбиты, на щеках грязь и синяки, волосы спутаны от крови. Тренировочная сумка на плече вся в пыли.

На цыпочках он крадётся, чтобы его не было видно, но кровавые кроссовки и незажившие за ночь растёртые мозоли оставляют кровавый след.

– Гренуй, где ты был всю ночь?! Мы так переживали, что что-то случилось! Прости, что не искали, отец запре...

Голос старшей сестры замер, и послышался всхлип, разрезавший предварительную секундную тишину, что по ощущениям затянулась на час или два. Гренуй, стоявший спиной к ней, уже собирался подняться по лестнице в комнату, но плечи обмякли, когда он вздохнул. Слова не шли. Он не знал, что сказать, и вырвалось лишь клишированное, жалкое, сдавленное:

– Я всё объясню...

Всё было таким нереалистичным. Таким размытым и мутным, как пар на стекле. Театр. Да, жестокая постановка в театре, но Гренуй ни за что бы не пошёл на такую постановку.

– Т-ты где был?! Что с тобой?! Гренуй!

Сестра завопила во весь голос, разбудив старшего брата, что сегодня остался дома из-за болезни.

– Не ори, пожалуйста, маму разбудишь...

Голос французского футболиста звучал как-то слишком нежно и так отчаянно и жалобно.

Послышался скрип пола, из комнаты, обернувшись простыней, вышел старший брат. Увидев младшего члена семьи в таком состоянии, он чуть не подавился соплями, что потекли по внутренней стороне воспалённого горла. Заболел он, к слову, потому как ослушался отца и тайком в холодный вечер в одной майке и шортах побежал искать младшего.

– Какого хуя...

Наконец разрезал тишину ослабленный голос старшего брата семьи Лак-Леруа.

Увидев брата, Гренуй едва мог сказать слово и сдержать слёзы.

– П-подожди, дай мне...

Но старший не дал младшему даже закончить предложение:

– М-мааам?

От того, как старший брат позвал маму семейства, Гренуй застыл и прерывисто, тихо вздохнул. Женщину, к слову, звать не надо было. Она уже услышала переполох и побежала в коридор с кухни, на которой вчера уснула в слезах, ожидая сына.