Потерянная — незнакомая себе

1

Боль…

Это было всё, что она чувствовала. Её тело горело, словно в огне, адская боль не отпускала ни на миг. Она не понимала, что с ней происходит. Последнее, что она помнила — ссора с матерью. Остальное было смутным и рваным, как сон на грани кошмара. Мысли приходили и исчезали, сознание то вспыхивало, то угасало.

И снова — боль. Потом… смутное воспоминание. Темнота. Улица. Холод. Она сбежала. Не хотела больше ничего объяснять. Не хотела разбираться, оправдываться, доказывать. Ей просто хотелось свободы. Никто её не понимал.

Этот человек лгал. А мама — верила ему, а не собственной дочери. Слёзы... бег, страх.

И вдруг — кто-то догнал её. Она не видела его лица. Возможно, она его даже не знала.

Её душили. Она пыталась закричать "Папа..."

Но не знала, произнесла ли хоть звук. Лишь ужасная боль и хруст.

…И она провалилась в эту боль. В чёрную, беспросветную.

Сейчас она очнулась. Всё перед глазами было размытым, тусклым. Она несколько раз моргнула, зажмурилась, попыталась сфокусировать взгляд. Шея с трудом поворачивалась от боли, но ей нужно было понять, где она.

"Успокойся," — прошептала она себе закрыв глаза снова. — "Успокойся. Нужно думать. Где я? Может, меня похитили? Может, я у того… кто тогда догнал меня? Или… я умерла? Нееет, я же чувствую боль... определённо жива"

Открыла глаза снова — зрение немного прояснилось. Белые стены. Она лежала на узкой кушетке.

"Наверное, больница… Похоже, кто-то нашёл меня."

Она огляделась. Вроде бы точно больница. Осталось понять, кто её нашёл… и знает ли семья, где она сейчас. Да, она поссорилась с мамой, но теперь это казалось неважным...

В палату вошёл мужчина в белом халате.

— Ну что ж, мисс Браун, вы очнулись? — произнёс он. Голос его звучал мягко, почти ободряюще, но в этой мягкости чувствовалась настороженность, казалось он боялся резким словом причинить лишний дискомфорт.

Он говорил не по-русски… и всё же она понимала каждое слово, словно этот язык был ей знаком с рождения. Это показалось ей настолько странным, что в груди холодком отозвалось беспокойство. Фамилия, которую мужчина произнёс, была ей чужой, никак не связанной с ней. Она медленно оглянулась по сторонам, надеясь, что обращаются не к ней, что произошла ошибка… но врач смотрел прямо в её глаза — пристально, внимательно, оценивающе. Несколько томительных секунд повисла тишина. Она попыталась открыть рот, чтобы что-то сказать, объяснить, задать хоть один вопрос, но голос так и не сорвался с губ — будто застрял где-то внутри, то ли от шока, то ли от боли, прокатившейся по телу.

Врач бесшумно присел рядом, его халат тихо шелестнул, и он, почти не глядя, сделал несколько записей в блокноте.

— Если вам трудно говорить, то можете показать жестами, — снова произнёс доктор, теперь ещё внимательнее всматриваясь в её лицо, старательно пытаясь уловить малейшую реакцию. — У вас что-то болит?

Девушка всё ещё не могла осознать, что происходит. Мысли метались, сталкивались, словно шумный гул в голове мешал собрать их воедино. Она попыталась сосредоточить внимание на том, что происходило вокруг прямо сейчас, чтобы хоть немного утихомирить этот хаотичный поток и направить его на текущую ситуацию. Возможно, разговор — каким бы странным он ни был — поможет ей хотя бы немного прояснить происходящие вокруг странности.

— Головокружение и… — пробормотала она и внезапно застыла. Слова сорвались с губ на английском. На английском! Она не говорила на нём никогда в жизни, несильно изучала его… и ещё больше ошеломило то, что и мысли у неё сейчас начали формироваться на этом же языке. Как такое вообще возможно?.. В висках неприятно потянуло, и боль в голове стала ощутимее.

— Простите, но я должен задать вам несколько вопросов, — мягко проговорил доктор сочувственным, даже немного извиняющимся тоном. Он отметил про себя, что раз пациентка смогла произнести несколько фраз, значит состояние у неё более-менее удовлетворительное. — У вас сотрясение мозга, но состояние постепенно стабилизируется. Есть ещё какие-то симптомы, которые вы сейчас ощущаете?

Она постаралась мысленно собраться, заставила себя сделать глубокий вдох, чтобы хоть немного усмирить волнение. Доктор терпеливо ждал, не торопя её, позволяя прийти в себя. Девушка, почувствовав лёгкое облегчение, всё-таки заговорила.

— Говорить трудно… голова болит. Голова слегка кружится, перед глазами немного темнеет. При разговоре горло сильно болит, — голос её звучал слабо.

— Это нормально в вашем состоянии, — спокойно ответил он, всё ещё внимательно наблюдая за ней, изучая малейшие движения и выражение глаз, оценивая реакцию на каждый звук и слово.

— Что со мной произошло? Где я? — наконец выдавила она из себя вопрос, который с самого момента пробуждения терзал её изнутри, требуя ответа.

Доктор на мгновение замолчал. В его взгляде отразилось явное волнение, тень сомнения скользнула по лицу, словно он подбирал правильные слова, обдумывал, как сообщить неприятную правду так, чтобы причинить как можно меньше боли. Однако он быстро взял себя в руки, собрав мысли.

— Вы попали в аварию. С вашей мамой, — произнёс он и вновь замедлил речь, словно проверяя каждое слово, чтобы оно не ранило слишком сильно. Он изучил её взгляд, дыхание, оценивая, насколько она готова услышать продолжение. По его наблюдениям, её состояние позволяло воспринять правду. — К сожалению… её не удалось спасти. Ранения были слишком тяжёлыми. Но вы — выжили…

Что?.. — промелькнуло у неё в мыслях, вспыхнуло острым, обжигающим недоумением. Она не верила. Мама… она же осталась дома! Не шла за ней! В памяти чётко стояло другое — чьи-то руки, тяжёлые, холодные, сжимающие горло. Её душили. Это не была авария. Это не могло быть несчастным случаем!

Она опустила голову, стараясь уловить хотя бы крупицу логики в происходящем. И всё же сердце болезненно сжалось от странной, обжигающе-острой боли утраты — чужой боли, но одновременно своей. По щекам скатились слёзы. Она не понимала, зачем плачет, зачем позволяет эмоциям захлестнуть себя сейчас, когда нужно разобраться в происходящем… Это казалось лишним, мешало, сбивало мысли. Несколько прядей волос упали на лицо, щекоча кожу. Она подняла руки, чтобы убрать их, — и замерла.

2

Девушка совсем недавно сделала неожиданное открытие. Оказалось, что она не просто попала в тело другой девушки после собственной смерти — она оказалась в прошлом. Впервые она заподозрила неладное, когда услышала дату своего рождения: 26 мая 1980 года. Сначала Алина неверяще переспросила, чувствуя лёгкое потрясение, но позже, внимательно наблюдая за окружающими, начала понимать причины странностей: устаревшая одежда, манера общения, техника, которая казалась старинной для Великобритании. Постепенно всё начало обретать пугающе ясный смысл — сейчас был 1990 год.

Алина отчаянно пыталась вспомнить хоть что-то о будущем, что могло бы помочь ей выжить, выгодно устроиться или использовать знания ради собственного развития. Но, к своему огромному разочарованию, она понимала: в прошлой жизни её мало интересовали ни спорт, ни бизнес-идеи, ни финансовые стратегии. Единственная информация, которая могла бы пригодиться, — знания о биткоине, а также о будущих развлекательных приложениях вроде TikTok и Instagram. Но всё это появится слишком нескоро, чтобы принести ей пользу в ближайшие годы.

Хуже всего было то, что, узнав о своём новом статусе — полной сироты, — Алина серьёзно забеспокоилась: хватит ли ей средств на существование в этой суровой реальности девяностых? Она чувствовала, как в груди нарастает тревога, ведь впереди её ожидала жизнь практически с нуля, без опоры, без близких и без знаний, которые можно применить прямо сейчас.

Однако долго предаваться мрачным мыслям Алине не удалось. Уже на следующий день Анна, приходившая оформлять документы, сообщила ей, что после выписки её отправят в ближайший приют — по месту жительства. Квартира матери должна была оставаться нетронутой и пустовать до её совершеннолетия. В банке у неё действительно были средства, но их сумма никак не радовала — жить на эти деньги было возможно, но едва ли беззаботно. Единственное, что согревало её мысль, — осознание того, что в будущем у неё всё же будет собственный дом, пусть и только после восемнадцати лет.

Дни тянулись один за другим. Здоровье Алины шло на поправку, тело постепенно привыкало к нагрузке, а в голове начало проясняться. Она всё меньше чувствовала слабость, с каждым утром просыпаясь с чуть большим запасом сил. Спустя несколько дней, после углублённого осмотра, врачи признали её состояние удовлетворительным и выписали из больницы, разрешив вернуться к обычной жизни — насколько обычной она теперь могла быть.

Она вышла из больницы в середине июня. Погода была тёплой, небо затянуто облаками, а воздух, как казалось, не мог решить, будет ли дождь. Её отвезли в приют, расположенный неподалёку от Литтл Уингинга, графство Суррей. Здание выглядело устаревшим, но добротным — массивные кирпичные стены, узкие окна, обрамлённые белыми рамами, и табличка у входа с названием: "Приют Святой Маргарет".

Этот приют был известен ещё с 1950-х годов и принимал сирот со всей округи. В 90-х годах, несмотря на снижение количества детей, он по-прежнему функционировал. Его руководство не отличалось ни мягкостью, ни особым теплом. Порядок, дисциплина и строгость — вот три кита, на которых держалась внутренняя жизнь "Святой Маргарет".

Когда Ева вошла внутрь, ей показалось, что стены тут дышат молчанием. Холодный взгляд старшей смотрительницы миссис Дёрсли (не родственница тех Дурслей) встретил её у входа.

— Новенькая? — спросила она, не отрывая взгляда от списка.

— Да, мадам, — тихо ответила Ева.

Миссис Дёрсли была женщина лет шестидесяти, с туго затянутыми волосами и вечным видом недовольства. Её губы были тонкой линией, а пальцы щёлкали ручкой по спискам, как будто каждый звук выносил приговор. Её терпение было коротким, а отношение к детям — прохладным, особенно к тем, кто получал сочувствие от персонала.

Со временем Ева быстро поняла, что миссис Дёрсли её не любит. Возможно, из-за того, что Анна, медсестра, изредко приезжала её навещать. Или потому, что сама Ева не плакала, не кричала, а просто молча смотрела в окно. Дёрсли ненавидела ее спокойное смирение — оно казалось ей дерзким.

Комната, куда её поселили, была маленькой, с двумя кроватями, двумя шкафчиками и одним окном, выходящим во двор. Пока что Ева жила в ней одна, в первые дни — по причине её недавней болезни. Она привыкала к режиму: подъём в 6:30, умывание в душевой (где было три кабинки на этаж), завтрак в столовой (каша или тосты, редко — яйца), занятия, прогулки во дворе, обед, свободное время, чтение, ужин и отбой.

Дети были разные: кто-то смеялся, кто-то постоянно дразнил других, были тихие, шумные, злые и добрые. Но большинство держались настороженно. Здесь не доверяли с первого взгляда.

Спустя неделю к ней подселили девочку. Та появилась поздно вечером. Её звали Клэр. На вид — немного старше Евы, возможно, 11-12. Русые волосы, обычно не расчёсанные, как будто она нарочно не хотела быть аккуратной. Глаза — светло-карие, с янтарным отливом, внимательные, изучающие, будто казалось что всегда ждут подвоха. Ходила сгорбленной, с руками в карманах или скрещёнными на груди. Она не сказала ни слова, бросила рюкзак на кровать и отвернулась к стене.

Первое время они почти не общались. Клэр была закрыта, груба, недоверчива. Привыкла быть одна. Ева тоже не лезла, но иногда кидала взгляды, в которых был скучающий интерес. Были попытки начать разговор но безуспешно.

На третий день между ними произошёл первый диалог:

Клэр долго сидела одна на подоконнике, уткнувшись лбом в стекло. За окном моросил дождь, тонкими струйками стекал по стеклу. В приюте было шумно, но она сидела не обращая внимание. Ева подошла к ней уже не в первый раз. И снова хотела сказать что-то — хоть что-то — но остановилась, и просто встала рядом

Минуты тянулись. Клэр не смотрела на неё.

— Чего встала? — хрипло пробормотала она, не оборачиваясь.

— Просто... — Ева замялась. — Мне тоже здесь не спится.

Клэр молчала. Казалось, не слушала. Но потом вдруг резко, почти зло, спросила:

3

К концу весны девушка уже подходила к завершению начальных классов. Прошёл целый год с тех пор, как она оказалась в этом мире — в теле другой девочки. За этот год она удивительным образом привыкла к новой жизни: к городу, к новой национальности, к самому факту своего существования здесь, будто всё это со временем стало для неё почти естественным. Честно говоря, она не ожидала, что сумеет хорошо освоить школьную программу. Но, возможно, тому способствовало то, что после попадания в этот мир она будто получила знание английского, или же в теле девочки действительно хранились какие-то воспоминания и опыт, которые перешли ей. Благодаря этому Алина постепенно смогла достаточно быстро усвоить материал и догнать своих одноклассников.

Конечно, нельзя было забывать и о помощи Клэр, её соседки по комнате. Кто бы мог подумать, что такая озорная, непослушная и дерзкая девчонка из приюта окажется удивительно сильна в учёбе? Более того, Клэр объясняла темы так ясно и просто, что учителя, казалось, уступали ей в умении донести материал. Это было неожиданно, но для нее и в тоже время невероятно ценно.

Вначале Алина никак не могла привыкнуть к имени Ева. Было странно слышать, как другие называют её так, будто это нечто само собой разумеющееся. Но после того, как она подружилась с Клэр, внутренняя сопротивляемость начала таять. Постепенно, день за днём, она привыкала к новой личности, к новому звучанию собственного имени. И вот уже через год она полностью приняла в себе Еву Браун, смирилась со своей судьбой и тем загадочным путём, который привёл её сюда. Она решила: если судьба дала ей ещё один шанс — новый мир, новое тело, новые возможности, — то она постарается начать всё заново и прожить достойную жизнь.

Приближалось лето. Весна подходила к концу, дни становились всё жарче, и утро в последние недели уже несло с собой яркое, почти летнее тепло. В один из таких дней Еву разбудила Клэр.

— Просыпайся, соня! С добрым утром! — необычайно радостным голосом пропела она, после чего ловко взобралась на её кровать и начала трясти Еву за плечи.

— Клэр… — Ева зажмурилась, потому что подруга успела распахнуть все шторы, и солнце беспощадно прогнало остатки сна из её глаз. — Ты что… дай поспать…

— Ну же, Ева, проснись, — не отступала Клэр, упрямо покачивая её. Затем она радостно добавила: — Сегодня особенный день!

— Сегодня воскресенье, вот что, — буркнула Ева, не открывая глаз. — Особенное оно тем, что можно спать подольше.

Клэр тихонько хихикнула, а потом вдруг начала её щекотать. Она прекрасно знала, что Ева боится щекотки. Ева вздрогнула, мгновенно проснулась и со смехом спрыгнула с кровати, защищаясь от подруги. Понимая, что дальше уснуть уже точно не получится, она сдалась.

— Ладно-ладно! Всё, проснулась! — сказала она, наконец открыв глаза.

— Иди в ванную, умойся, тебя ждёт сюрприз! — хихикнула Клэр, спускаясь с её кровати. Ева даже не уточнила, что за сюрприз, уж слишком жалко было терять оставшуюся возможность поспать, поэтому хмуро вышла из комнаты и направилась в общую ванную в приюте, чтобы привести себя в порядок.

Вернувшись, она застала удивительную картину. Клэр стояла в середине комнаты, держа в руках два розовых шарика и маленький кекс, на котором горела единственная свеча.

— С днём рождения!!! — радостно вскрикнула она, поднося к подруге кекс. — Давай, сдувай! — указала она на свечку. — Пожелай всё самое хорошее!

В груди Евы зашумело от теплоты и заботы подруги. Глаза наполнились слезами от счастья. Она медленно подошла, закрыла глаза и загадала: «Пусть в этом году случится что-то хорошее… и пусть Клэр найдёт семью…», а затем задуло свечу. Клэр радостно подпрыгнула и крепко приобняла подругу.

— Прости, у меня нет денег на подарок, но пока возьми это, — сказала она и вручила Еве красивый платок с вышивкой её имени в углу.

— Спасибо… — Ева не смогла сдержаться и расплакалась. Клэр приобняла её, и они так стояли долго. За этот год девушки сблизились как сестры, и им удалось в этих мрачных стенах приюта создать маленький светлый мир, полный поддержки и любви.

День прошёл весело. Подруги смеялись, бегали и гуляли вокруг приюта. Клэр была счастлива как никогда в жизни, её радость была заразительной. Ближе к обеду, когда Ева почувствовала сильную усталость после такого активного утра, она сказала Клэр, что войдёт в их спальню, чтобы собрать волосы. Клэр весело кивнула и, поднося что-то себе, направилась в сторону столовой.

Войдя в комнату, Ева застала у открытого окна сову. Серая птица с янтарными глазами изучающе смотрела на неё, держа в клюве что-то. Глаза Евы расширились — она не ожидала увидеть дикую птицу так близко, прямо у себя в комнате.

Вдруг, когда Ева сделала шаг назад, сова взмахнула крыльями и резко сбросила предмет, который держала в клюве. Девушка с удивлением посмотрела вниз — это было… ПИСЬМО! Ева не могла поверить своим глазам. Она долго смотрела на конверт, одновременно не веря и опасаясь догадки, будто всё это сон, и она вот-вот проснётся.

Почувствовав, что сова улетела, издав жалобный крик, Ева дрожащими руками схватила письмо. Осторожно развернув его, она провела пальцем по бумаге, убеждаясь в реальности происходящего. На поверхности аккуратно красовалась надпись, и Ева, затаив дыхание, начала читать.

Мисс Ева Браун

Комната 14, Приют Святой Маргарет

Литтл Уингинг, графство Суррей

И запечатано эмблемой Хогвартс!

Ева медленно раскрыла письмо, ощущая, как сердце бьётся быстрее от волнения. Она долго смотрела на аккуратный почерк, словно боясь совершить неверный шаг, а затем начала читать строки, в которых заключалась целая новая глава её жизни.

ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА ХОГВАРТС
Директор: Альбус Дамблдор
(Орден Мерлина, первой степени, Верховный волшебник, Верховный маг, Верховный Маг в Международная конфедерация волшебников)

4

Время летело стремительно. Лето почти незаметно пронеслось сквозь воспоминания и события, оставив за собой лишь предвкушение и лёгкую тревогу. Всё ближе подступал тот самый день — день, о котором Ева мечтала так долго. День, когда она отправится в Хогвартс. Первый её учебный год в школе чародейства и волшебства становился всё реальнее, и с каждым утром эта реальность обретала всё более осязаемые черты.

Ева всё ещё не могла до конца поверить в происходящее. В глубине души ей казалось, будто всё это сон, иллюзия, игра воображения, которая в любую минуту может рассыпаться. «Аж не верится! Правда-правда! Это и вправду происходит! Я так счастлива!» — думала она, с трепетом перебирая учебники, перья, пузырьки с чернилами и свитки, которые лежали аккуратной стопкой рядом с чемоданом. «Скоро я увижу Хогвартс... Хогвартс! Настоящий Хогвартс!» — с благоговейным волнением повторяла она.

Мысленно она пыталась представить свою первую встречу с Гарри Поттером или Гермионой Грейнджер. Возможно, из-за того, что она получила письмо немного раньше, ей не довелось увидеть их в Косом переулке, когда они закупали принадлежности к новому учебному году. И в какой-то мере она была благодарна за это. Ведь любое случайное слово, любой неверный взгляд могли бы нарушить ход канона.

Она убеждала себя, что должна быть осторожной. Не выделяться. Не вмешиваться. Не пытаться что-то исправить. Это её новое начало — и оно должно пройти как можно более счастливым чем ее прошлая жизнь. Несмотря на то, что ей было всего одиннадцать лет физически, её душа оставалась семнадцатилетней. Этот внутренний возраст придавал ей стойкости, мудрости и немного печали. Но вместе с тем — уверенности. Она знала, как вести себя, как сдерживать эмоции, когда это нужно, и как радоваться, не теряя головы.

И вот наступил тот день. День, когда она должна была отправиться на вокзал, чтобы сесть на Хогвартс-экспресс. Она проснулась рано, гораздо раньше обычного, в предвкушении и лёгком волнении. Клэр, как всегда, была рядом. Она помогала собирать вещи, проверяла, чтобы Ева ничего не забыла, с привычной практичностью подсказывала, что ещё можно положить в сумку. Ева чувствовала благодарность и одновременно грусть. Разлука с Клэр давалась ей труднее, чем она предполагала.

Клэр подошла к ней и, крепко обняв, сказала:

— Будь осторожна, слышишь? Не знаешь, кого там встретишь. Если кто-то обидит тебя — сразу пиши. Я приеду и дам им всем по носу! Не думай, что ты там одна. Я всегда рядом. Я твоя лучшая подруга. Не забывай этого.

В её голосе звучала и забота, и тревога, и решимость. Ева улыбнулась, прижавшись к ней.

— Конечно, не забуду. Ты мне как сестра. Я буду писать, как только смогу. Просто не знаю, как там с этим будет — другая школа, другие правила... Но я обещаю, Клэр. И ты помни, что очень дорога мне.

Клэр кивнула со слезами в глазах. Они долго прощались. Подруга была немногословной, но сейчас в её взгляде было всё: и страх, и гордость, и любовь. Ева знала — она будет скучать.

Когда они подошли к миссис Дёрсли, та как всегда была раздражённой и недовольной.

— Ну наконец-то. Могла бы и быстрее! У меня, между прочим, дела есть. Зачем тебе вообще эта частная школа? Как будто приют не устраивал. И теперь мне волокись с тобой до какого-то там вокзала...

— Не переживайте, миссис Дёрсли, — сразу отрезала Клэр. — Это придётся делать всего дважды в год. Уж переживёте как-нибудь! — Она не скрывая смерила женщину взглядом. — Лучше промолчите, Не стоит себя изображать как мученицу. — добавила она жёстко. — И без того всем понятно, что вы не в восторге. Но хоть раз в жизни постарайтесь держать язык за зубами!

Миссис Дёрсли сердито фыркнула, но промолчала. Она прекрасно знала характер Клэр: та могла быть не только прямолинейной, но и язвительной. Смотрительница лишь сжала губы, оставив последнее слово на потом — в тот момент, когда избавится от этой надоедливой девчонки, отправив её в свою частную школу.

Вот тогда, когда она вернётся с вокзала… тогда она «хорошенько приучит» высокомерную Клэр держать язык за зубами. Вероятно, эта выскочка уже забыла её прошлые “воспитательные уроки” и становилась всё более и более неконтролируемой…

***

Подруги попрощались и вскоре Ева оказалась на вокзале с миссис Дёрсли. Она знала, где искать платформу 9¾. Когда миссис Дёрсли ворчала, что не может найти «несуществующую» платформу, Ева просто взяла тележку и ушла, оставив её позади. Миссис Дёрсли не стала за ней идти и вернулась обратно в приют.

Когда она подошла к преграде виде кирпичной стены, то очень волновалась и пугалась, что может не пройти... но собралось с духом и Она прошла сквозь магическую преграду и оказалась по ту сторону — на платформе, где гудел и шипел багрово-красный Хогвартс-экспресс. Всё вокруг было словно кадр из фильма: родители прощались с детьми, обнимали, напутствовали, плакали, смеялись. Магия витала в воздухе, и Ева чувствовала, как её сердце наполняется трепетом.

Она долго искала себе место. Почти все купе были заняты, и она уже начала думать, что придётся ехать стоя. Но в самом конце поезда она нашла полупустое купе, где сидел мальчик с лягушкой. Её сердце пропустило удар. «Невилл... Это же Невилл Долгопупс, да?!»

Он сидел, пытаясь удержать на месте свою лягушку, которая явно пыталась ускользнуть. Когда он заметил Еву, его глаза округлились от удивления и тревоги.

— П-привет... Невилл Долгопупс... Первый курс, — пробормотал он и протянул ей руку.

— Привет! Я Ева. Ева Браун. Я тоже первокурсница. Только... я из магловского мира. Никогда раньше не сталкивалась с магией. Всё это так ново для меня! — проговорила она слишком быстро, не сумев скрыть своего волнения.

— О-о, правда? А я... я родился в волшебной семье. Если хочешь, могу рассказать что-то... помочь, — застенчиво сказал он, словно опасаясь, что она откажется.

— Конечно, хочу! — с воодушевлением ответила Ева и, не сдержавшись, схватила его за руку и крепко её пожала. Невилл от удивления чуть не выронил лягушку.