Потерянная принцесса или нищенка на окраине

Пролог

Иногда мне кажется, что я помню её голос.
Тихий, будто шёпот ветра за окном. Она пела мне что-то, гладя по волосам, и запах жасмина наполнял комнату.

Но чем старше я становилась, тем слабее звучала эта мелодия — пока не исчезла совсем, как всё, что связано с ней.

Мне говорили, что моя мать умерла, когда я была совсем маленькой. Что у нас никого не осталось. Что мой отец погиб задолго до моего рождения.

Я верила.
Я училась жить без прошлого, потому что прошлое — роскошь для бедных.

Но однажды, ночью, когда луна стояла высоко и даже собаки молчали, я проснулась от криков. В дверь ломились чужие.

Тётя успела только прошептать:
— Береги перстень… что бы ни случилось.

А потом мир перевернулся.

Меня схватили, связали руки, и я больше не видела ни дом, ни звёзды, ни её лица. Только холод — и дорогу, ведущую в сердце империи.

Я не знала, кто и зачем меня увозит.

И уж тем более не знала, что тот, перед кем меня поставят на колени, — мой отец.

Глава 1

Умида

Утро в нашей деревне всегда пахло дымом и хлебом.
Тётя вставала раньше солнца, растапливала печь, шептала молитву и улыбалась, будто могла обмануть бедность.

— Когда-нибудь всё изменится, Умида, — говорила она. — Главное — не забывай, чья ты кровь.

Я не понимала, что она имеет в виду. Для меня весь мир был — наша лачуга, огород и ручей за домом.
Иногда я доставала старый перстень — единственное, что осталось после матери — и смотрела, как он блестит в лучах утреннего солнца.

— Не снимай его, — тётя говорила это каждый раз, когда замечала, что я держу перстень в руках. — Он оберегает тебя.

Тогда я смеялась: от кого меня может оберечь кусок железа?

Но в ту ночь всё изменилось.

Было душно, даже воздух стоял неподвижно. Собаки выли у колодца, а тётя выглянула в окно и вдруг побледнела.

— Гаси лампу, быстро.

Я не успела спросить почему. Снаружи послышались голоса, мужские, грубые, и стук копыт. Кто-то резко распахнул дверь.

Тётя толкнула меня к задней стене, шепнула:
— Беги, если сможешь. И не снимай перстень. Никогда.

Мир вспыхнул криками, звуком разбитой посуды и тяжёлыми шагами.

Я успела увидеть, как свет факелов скользнул по лицам людей в черных плащах. Они говорили на незнакомом языке.

Меня схватили, завязали глаза. Кто-то приказал:
— Эту — в повозку. Султану нужны девушки.

Последнее, что я услышала, был тихий звук, будто тётя выронила чашу… и тишина.

А потом — тряска дороги, шорох цепей, запах моря.

Я не знала, куда меня везут. Только чувствовала: всё, что я знала о мире, осталось там, в пепле. Что стало с тётей, что станет со мной?

От автора : Приветствую вас в новой истории, надеюсь вам понравился сюжет, и нравится сама история. Ваши звёздочки вдохновляют меня, а комментарии дают понять, что вам больше по душе.

С любовью : Riddler.

Глава 2

Умида

Корабль скрипел и качался на волнах, а мы, привезённые сюда словно вещи, задыхались в тесной, душной каюте. Деревянные доски пола скрипели под ногами, и казалось, что каждый звук усиливает тревогу. Запахи — пот, соль, сырость — смешались в один тяжелый, тошнотворный аромат.

Еду давали редко, кусок сухого хлеба и немного воды, которой хватало разве что на жажду. Те, кто пытался жаловаться или просить больше, получали удар плетью или толчок, который отправлял прямо на пол. Иногда женщины падали без сознания от голода и слабости, а нас заставляли стоять и смотреть, как их забирают в трюм ниже, где было ещё хуже.

— Сколько ещё… — тихо шептала я самой себе, чувствуя, как голод сжимает живот, а ноги отказываются слушаться. Я до сих пор не верила в происходящее, пытаясь хоть как-то уверить себя, что это лишь кошмар и, что я скоро проснусь, тётя обнимет меня, прижмёт к груди и погладит по голове...

Ночи были особенно страшными. В каюте царила глухая темнота, прерываемая только скрипом корабля и редкими криками сверху. Мы лежали на холодных досках, обхватив колени, пытаясь согреться. Вокруг — стоны и тихие всхлипывания; запах страха висел густым облаком. Мужчины на палубе смеялись, кричали, иногда кто-то кричал так, что сердце замирало — и это был звук страха, который я знала теперь как свой.

— Держись, Умида — шептала я самой себе, обхватив колени руками. — Просто держись.

Иногда я смотрела на девушек вокруг — их глаза были пустыми, потерянными, многие уже перестали плакать. Мы были чужими, вещами, которые нужно доставить, — и это было самым страшным. Я видела как выносили несколько трупов - девушки, которые не выдержали жестокости, голода и холода. Были и те кто страдает морской болезней, у нас не было выбора и мы сидели среди этой блевотины, от чего других тошнило ещё больше.

Ночью я всё чаще видела один и тот же сон: тётя, стоящая у окна, и её улыбка, которой она хотела заверить меня, что всё будет хорошо, что я не одна. Я тянулась к ней, кричала, а вокруг была только вода, шум корабля и холодная темнота. Просыпалась я в холодном поту, и пыталась понять где я.

Каждый день на корабле длился вечность. Мы теряли не только силу, но и надежду. Каждый раз, когда кто-то падал от слабости или голода, остальным приходилось смотреть — и молчать. Я знала, что если я сломаюсь, меня просто выбросят в море или отправят в трюм, как тех девочек.

Глава 3

Умида

Корабль медленно пришвартовался у причала. Скрип деревянных платформ под ногами и запах соли и водорослей сочетались с едва уловимым ароматом древесного дыма с прибрежных складов. Мы, девушки, которых привезли с чужих земель, ждали своего часа в тесной каюте, под гнетущим жаром и тьмой, словно птицы в клетке. Когда дверь трюма распахнулась, нас встретили громкие крики стражников и холодные взгляды людей в тёмных одеждах.

— Вон! — коротко крикнул один из них, указывая на палубу. — Быстро, не останавливайтесь!

Нас вытолкнули наружу, и первый свет солнца обжёг глаза после долгих дней в полумраке. Каждая девушка шла, опустив голову, не смея встретиться взглядом с охранниками. Крики и плётки, которые раздавались ещё на корабле, продолжались и здесь — наказания за малейшее промедление. Я чувствовала дрожь по всему телу, страх перемежался с отчаянием, а горечь голода делала каждый шаг тяжелым.

Мы шли по причалу, покрытому солёной влагой и деревянными щепками. Стражники толкали нас локтями, требовали ровной линии. Девушки, кто пытался подать слабый голос или промолвить слово, получали резкие удары. Я ощущала, как мои руки и плечи натягиваются от напряжения, как сердце бьётся бешено, словно пытаясь вырваться. Я понимала — нельзя показаться слабой.

За причалом начиналась дорога к дворцу. Каменные мостовые, выложенные неровными плитами, поднимались в гору, обрамлённые высокими стенами, через которые выглядывали наблюдатели. По обе стороны стояли стражники, а между ними проезжали кареты и горожане, которые смотрели на нас с любопытством или равнодушием. Нас отводили быстро, не позволяя оборачиваться, не давали говорить.

Дорога была длинной и извилистой. Я смотрела на улицы, замечала детали: пыль на камнях, пятна масла на мостовой, блеск глаз детей, которые наблюдали за нами из-за дверей. Всё это казалось чужим и одновременно ошеломляюще красивым — контраст между их игрой и нашей униженностью усиливал внутреннюю тревогу.

В глазах девушек отражалась усталость, а я ощущала, как страх постепенно оборачивается внутренней настороженностью. Каждый шаг сопровождался мыслью о том, что впереди неизвестность, которая может стать и пыткой, и ловушкой. Моё сознание пыталось анализировать происходящее: как зачем нас привезли, почему дворец кажется таким грозным и одновременно величественным.

Пейзаж вокруг дворца поразил её глубиной. Высокие стены, резные ворота, золотые купола, сверкающие на солнце, сияющие мозаикой и полированным камнем. Сверху доносились голоса слуг и стражников, откуда-то пахло свежей выпечкой и благовониями. Всё это было чужим и непривычным, но в нём была какая-то упорядоченная красота, которая одновременно пугала и завораживала.

Я пыталась вникнуть в эти детали, фиксируя их в памяти, словно боясь, что через мгновение всё может исчезнуть. Я ощущала, как мой внутренний мир сжимается: страх, голод, усталость — всё это смешивалось с изумлением и тревожным интересом. Каждый звук — шаги стражников, скрип колес карет, тихие разговоры горожан — отдавался эхом в сердце.

Внутри себя я пыталась собрать мысли, понимая, что моя жизнь с этого момента разделится на «до» и «после». «До» — это деревня, тёплое утро с запахом хлеба и дыма, заботливая тётя, огород и ручей. «После» — дворец, строгие правила, чужие лица, возможные наказания и необходимость выживать любым способом.

И пока дорога к воротам дворца медленно тянулась, осознавала: каждый мой шаг здесь — это испытание, каждое движение и взгляд могут стать решающими. Моё тело устало, а разум метался между страхом и любопытством, между желанием остаться незаметной и непостижимой тягой заглянуть за те высокие стены, в мир, который мне предстоит узнать.

Солнце уже было высоко, когда мы подошли к главным воротам. Каменные ступени, выложенные идеально ровно, сверкающие от утреннего света, казались не просто входом — а порталом в чужую жизнь, в которой отныне не будет места прежней деревне. Внутри дворца слышались шаги и тихий шум людей. Каждый звук отдавался эхом в груди, и в этот момент я впервые осознала, что прежняя жизнь закончилась.

Глава 4

Умида

Когда мы подошли к воротам дворца, солнце стояло уже высоко, и свет обжигал глаза. Я едва держалась на ногах — за долгие дни пути тело ослабло, а душа словно выгорела. Камень под ногами был горячим, и я чувствовала, как ступни саднят от жара.

Ворота распахнулись медленно, с тяжёлым, протяжным скрипом. Я ожидала увидеть что-то вроде тюремного двора, но внутри всё было иначе. Воздух стал прохладным, тени от арок ложились мягко на мраморные плиты, а где-то вдали журчала вода. Мы вошли — толкаясь, спотыкаясь, не решаясь поднять головы.

Нас окружили женщины в одинаковых лёгких одеждах — то ли служанки, то ли надсмотрщицы. Они молча осматривали нас, а мужчины, что привели, передавали им свитки, что-то говорили на незнакомом языке.

— Снимите с них это, — услышала я голос, холодный, властный.

С нас начали снимать грязные тряпки, которые некогда были платьями. Кто-то пытался сопротивляться — в ответ звучал удар. Я не кричала. Внутри уже не осталось сил на крики. Всё происходило как в тумане.

Когда меня дернули за руку, я чуть не упала. Женщина с тонким лицом, одетая в бирюзовую ткань, посмотрела на меня пристально. Её глаза были холодны, но в них скользнуло что-то вроде удивления.

— Эта — сюда, — коротко сказала она и толкнула меня в сторону арки.

Мы прошли длинный коридор, стены которого были покрыты узорами — виноградные лозы, птицы, цветы, будто живые. Отовсюду пахло розовой водой, специями и чем-то сладким, как мёд. Я шла босиком, и пол под ногами был прохладным. После дней грязи и вони корабля это место казалось нереальным.

Нас привели в большой зал. Там сидели несколько мужчин и женщин, богато одетых, с надменными лицами. Один из них листал какие-то бумаги и время от времени поднимал глаза на нас.

— Этих — к слугам, — сказал он, указывая на группу девушек. — Этих — в нижние покои.
Он смотрел внимательно, как будто выбирал не людей, а вещи.
— А вот эта... — он задержал взгляд на мне, прищурился. — В гарем.

У меня похолодело внутри.
— Нет… — сорвалось с губ, прежде чем я успела подумать.

Женщина рядом резко схватила меня за плечо.
— Тише, — прошипела она. — Не перечь.

Но слова вырвались сами.
— Я не хочу туда! — голос мой дрожал, но я не могла замолчать, - Вы не можете меня туда отправить!!! - я начала вырываться изо всех сил и стараться толкнуть женщину и убежать, но силы были неравны и я просто осела на пол.

Мужчина поднял бровь.
— Не хочешь? — произнёс он медленно. — Здесь никто ничего не хочет.

Я почувствовала, как пальцы женщины сильнее вонзаются в моё плечо. Меня потащили прочь. Я не сопротивлялась больше, только шла, ощущая, как страх постепенно превращается в странную пустоту.

В гареме меня встретил запах благовоний и тёплого молока. Комната, куда меня ввели, была просторной, стены — покрыты мозаикой, изображающей цветы и птиц. На полу лежали мягкие ковры, а в центре журчал фонтан.

Меня усадили на низкую скамью. Две служанки, молчаливые и ловкие, начали мыть мне руки и лицо. Вода была тёплой, и я вдруг поняла, как давно не чувствовала тепла. С меня смывали пыль дороги, грязь, соль моря. Каждое прикосновение казалось и унижением, и облегчением одновременно.

Одна из служанок подала кусок хлеба и чашу с густым напитком — сладким, как мёд. Я ела осторожно, маленькими кусочками, боясь, что всё это вдруг закончится.

Потом меня повели в другую комнату — большую, залитую мягким светом от окон с резными решётками. Там сидели женщины — одни молчали, другие разговаривали тихо, с ленивыми улыбками. Все они были красивы по-своему.

Я чувствовала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, иногда презрительные. Одна из женщин подошла ко мне. Её походка была плавной, голос — низким, спокойным.

— Новенькая, — сказала она, разглядывая меня. — Запомни: здесь никто не спрашивает, чего ты хочешь. Если хочешь жить, то будь тихой, как мышка. Иногда это спасает.

- Тебя забыла спросить - вырвалось у меня.

Она усмехнулась.
— Если попадёшь к султану — не смотри ему в глаза долго. Не говори без спроса. Хотя такая как ты никогда к султану не попадёт.

После её слов в груди стало тесно. Я вспомнила деревню, утренний дым, тётю, её улыбку. Всё это теперь казалось сном.

Ночь в гареме была странной. Тихий шёпот, запах масла и ладана, мягкий шелест тканей. Женщины укладывались на подушки, смеялись вполголоса. Кто-то играл на струнном инструменте, и звук был печален. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце медленно успокаивается, будто принимает то, что уже нельзя изменить.

Иногда я слышала шаги за стеной, мужские голоса. Они приближались и стихали. Кто-то из женщин поднимался и уходил — потом возвращался с опущенными глазами.

Я не знала, зачем я здесь, что со мной будет. Но одно я поняла ясно: за этими мраморными стенами нет свободы. Здесь красота была клеткой, а тишина — кнутом.

Я заснула под звуки воды и тихие вздохи женщин. И впервые в жизни мне приснилось не солнце, не поле, не дом — а двери, которые захлопываются за спиной.

Утро пришло не сразу — я долго не могла понять, сплю ли я всё ещё. Свет пробивался сквозь решётки окон, ложился на стены тонкими полосами, будто золотыми нитями. Воздух был пропитан ароматом жасмина и свежей воды. Я слышала, как где-то далеко, за стенами, поют птицы.
Но здесь, в этих покоях, царила тишина, словно сама жизнь боялась пошевелиться.

Служанки появились почти бесшумно. Их шаги не было слышно на коврах.
— Вставайте, — сказала одна, та, что вчера мыла мне руки. Голос её был ровным, безразличным, как у человека, привыкшего видеть слишком многое.
Я поднялась, чувствуя, как болят плечи и шея. Тело всё ещё не привыкло к мягкой постели, после дней на досках и солёного ветра корабля.

Мне подали лёгкое платье — тонкое, полупрозрачное, цвета слоновой кости, с узкой вышивкой вдоль рукавов. Ткань была нежной, будто воздух. Я не знала, куда смотрю, когда натягиваю его — всё казалось чужим, будто я живу не своей жизнью.

Глава 5

Умида

Утро пришло не сразу — я долго не могла понять, сплю ли я всё ещё. Свет пробивался сквозь решётки окон, ложился на стены тонкими полосами, будто золотыми нитями. Воздух был пропитан ароматом жасмина и свежей воды. Я слышала, как где-то далеко, за стенами, поют птицы.
Но здесь, в этих покоях, царила тишина, словно сама жизнь боялась пошевелиться.

Служанки появились почти бесшумно. Их шаги не было слышно на коврах.
— Вставайте, — сказала одна, та, что вчера мыла мне руки. Голос её был ровным, безразличным, как у человека, привыкшего видеть слишком многое.
Я поднялась, чувствуя, как болят плечи и шея. Тело всё ещё не привыкло к мягкой постели, после дней на досках и солёного ветра корабля.

Мне подали лёгкое платье — тонкое, полупрозрачное, цвета слоновой кости, с узкой вышивкой вдоль рукавов. Ткань была нежной, будто воздух. Я не знала, куда смотрю, когда натягиваю его — всё казалось чужим, будто я живу не своей жизнью.

— Следуйте за мной, — коротко сказала служанка.

Мы прошли по длинному коридору, своды которого украшали цветочные орнаменты, вплетённые в камень с такой точностью, будто их писали кистью. Откуда-то доносился тихий плеск воды, звон колокольчиков, и лёгкий женский смех.
Чем дальше я шла, тем сильнее понимала: этот дворец — не просто дом. Это отдельный мир, живущий по своим законам.

Мы вышли во внутренний сад. Я замерла.
Передо мной простирался оазис: деревья с серебристыми листьями, мраморные дорожки, фонтаны, в которых отражалось солнце. На клумбах — густые, яркие цветы, цвета вина, золота и индиго. Воздух был тяжёлым от запахов — роз, апельсиновых деревьев, пряных трав. Всё это ослепляло после серых стен корабля и пыли дороги.

Женщины — наложницы, служанки, воспитанницы — сидели на подушках, плели венки, разговаривали. Их смех казался лёгким, но в нём было что-то натянутое, будто каждая улыбка стоила усилия.
Я стояла у края сада, не зная, куда идти.

— Новенькая, да? — услышала я голос.
Ко мне подошла девушка лет двадцати, с карими глазами и тяжёлыми чёрными косами. Она держала в руках глиняную чашу с инжиром.
— Я Зайнаб, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Не бойся. Все сначала боятся. Потом привыкают.

Я не ответила. Слова застряли в горле.

— Привыкают к чему? — всё же спросила я тихо.
Зайнаб посмотрела куда-то вдаль, на верхние башни, где под солнцем блестели золотые купола.
— К тому, что выхода нет, — сказала она просто и с улыбкой, как будто говорила что-то обыденное и совершенно нормальное.

Она ушла, оставив чашу рядом. Я не притронулась к фруктам.

Потом нас построили у фонтана. Пришла женщина в длинном тёмно-синем одеянии. Её называли хазнедар — старшая над всеми женщинами дворца. Её голос был спокоен, но в нём слышалась сталь.
— Здесь вы будете жить, — сказала она, оглядывая нас. — Кто-то будет служанкой, кто-то — наложницей. Всё решает повелитель. Ваш долг — быть послушными, чистыми и красивыми. Нарушившая — будет наказана.

Слова её были как плеть. Я почувствовала, как внутри всё сжимается.

День проходил медленно. Нас учили, как сидеть, как склонять голову, как говорить с теми, кто выше. Женщины из гарема наблюдали, перешёптывались, смеялись, оценивая каждое движение.

Я смотрела на них, и мне казалось, что в их взглядах — не злость, а усталость. Они жили здесь годами, может, с юности. Кто-то, возможно, уже не помнил, как пахнет дождь за стенами.

Когда солнце стало клониться к закату, всех собрали в зале, где стены сияли мозаикой из бирюзы и золота. Там подавали еду — фрукты, лепёшки, мясо с пряностями, сладкие пирожки. Я ела осторожно, словно боялась, что мне это запрещено.

Слуги приносили кувшины с водой, женщины смеялись, но смех их звучал глухо, будто притворно. Иногда кто-то вставал и подходил к музыкантам — танцевал медленно, плавно, с опущенными глазами. В этот момент в зал заходили евнухи — следили, чтобы всё было по порядку.

Всё это казалось сном.
Слишком много золота, слишком много света, слишком мало жизни.

Я смотрела на воду в фонтане и думала: как всё это возможно? Как я, простая девочка из деревни, оказалась среди этих шелков и мозаик? Почему именно я?

Ночью, возвращаясь в свою комнату, я слышала, как где-то плачет женщина. Тихо, почти беззвучно, как будто боялась, что услышат. В этом звуке было всё — боль, усталость и бессилие.

Я долго стояла у окна, глядя в сад. Там всё ещё горели фонари, листья шевелились от ветра.
И я впервые подумала:
Может быть, тётя была права.
Может быть, всё изменится.
Но какой ценой?

Очередное утро в гареме начиналось не с пения птиц, а с шелеста шагов и звона сосудов. Служанки входили в покои, тихо ставили на столики подносы с фруктами и ароматным молоком, открывали занавеси. Свет, пробиваясь сквозь резные окна, ложился на мозаики, превращая пол в узор из золота и голубого стекла.

Я уже перестала считать дни. Всё слилось — утро, вечер, еда, молитвы. Время текло медленно, как густой мёд, и каждый день был похож на предыдущий. Но тем утром всё было иначе.

Когда я открыла глаза, возле моей постели стояла хазнедар. Её лицо, обычно невозмутимое, сегодня было напряжено.

— Одевайся, — сказала она. — Тебя ждут.

— Кто? — вырвалось у меня, прежде чем я успела осознать.

— Валиде-султан.

Сердце ударило так сильно, что я не смогла сразу встать.
Имя Валиде здесь произносили с трепетом. Мать султана. Хозяйка дворца. Женщина, чьё слово могло поднять или уничтожить судьбу.

Меня одели в лёгкое платье цвета бледной розы, расчесали волосы, вплели в них тонкую серебряную нить. Я чувствовала себя не собой — как будто кто-то другой стоял перед зеркалом, а я лишь наблюдала.

Мы шли по длинным галереям. Стены украшали ковры с замысловатыми узорами, от которых рябило в глазах. Воздух пах маслом роз и свежим хлебом. Я слышала, как сердце стучит в груди — медленно, тяжело.

Глава 6

Целый день нас гоняли, словно безвольных теней.
То велели убирать весь гарем — ковры, зеркала, чаши с благовониями, — то прислуживать тем, кого называли фаворитками.
Эти женщины носили шелка, говорили лениво и смотрели на нас, как на пыль под ногами.

К вечеру я прибилась к одной из них — юной девушке, почти моей ровеснице. Её звали Нурия.
У неё была смуглая кожа, как у тех, кто родился под палящим солнцем, глаза цвета голубого стекла и волосы — редкость в этих стенах — светло-русые, с золотым отливом. Она сидела на подушке у окна и вышивала крестиком.

Я вспомнила, как тётушка пыталась научить меня этому ремеслу в нашей деревне — я тогда всё путала, нити тянула не туда, а тётя смеялась:
«Айша, ну куда ты, руки не из того места…»
Но здесь, глядя на тонкие пальцы Нурии, я не чувствовала тепла — лишь холодное совершенство.

Нурия то и дело бросала взгляды в мою сторону — насмешливые, изучающие. Время от времени она хмурилась, будто решая, стоит ли со мной заговорить.

— Слышала? — вдруг произнесла она, откладывая пяльцы и растягивая губы в улыбке. — Говорят, тебя сегодня вечером отправят к султану.

Я молчала. Старалась убирать, не поднимая взгляда. Полы, чаши, столики — всё это стало моим спасением: пока я занята, мне не нужно отвечать.

Но Нурия не привыкла к молчанию.
Она поднялась, прошла ко мне и резко дёрнула за руку.

— Эй, я с тобой говорю!

Я отдёрнула руку мгновенно — даже не подумав.
Это было скорее движение тела, чем воли.

— Не трогай меня, — выдохнула я, стараясь говорить спокойно.

Нурия застыла на мгновение, а потом лицо её исказилось.
— Как ты посмела?! — закричала она так, что воздух в комнате задрожал. — Я фаворитка султана! А ты — пыль, грязь под ногами! Тебе место в конюшне, а не под этими сводами!

Она сделала шаг ко мне, её голос звенел от ярости.
— Убирайся! Вон отсюда! Стража!

Всё произошло быстро.
Двери распахнулись — словно по сигналу. Вбежали двое стражников в широких шароварах и тюрбанах, с саблями на поясе. Я даже не успела осознать, что происходит.

Они схватили меня грубо, будто мешок, дёрнули за руки.
Я начала вырываться, крича, проклиная их всех — и её, Нурию, с её ложной красотой и ядовитым смехом.

— Пустите! — кричала я. — Пустите, нечистые твари!

Один из стражей толкнул меня так, что я упала на колени.
Нурия стояла, сложив руки, и смотрела сверху вниз — торжествующе.

— Вот что бывает с теми, кто забывает, где их место, — произнесла она тихо, но так, чтобы все слышали.

Я чувствовала, как злость обжигает меня изнутри. Не страх — именно злость.
Слёзы жгли глаза, но я не позволила им упасть.

— Твоя очередь тоже придёт, — прошептала я, глядя прямо в её глаза. — Никто здесь не в безопасности. Даже ты!

На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то похожее на страх. Но она быстро отвернулась.

Стражи потащили меня к выходу.
Коридоры мелькали перед глазами: мрамор, золото, ковры, арки — всё это теряло смысл. Я чувствовала только боль в руках и унижение.

Нас остановили у дверей. Хазнедар.
Её лицо было холодным, как камень.

— Что здесь произошло? — спросила она.

— Эта дерзкая девчонка подняла руку на фаворитку, — поспешно ответил евнух. — Она грубила и ослушалась.

Я открыла рот, чтобы возразить, но хазнедар подняла руку.
— Тишина.

Она посмотрела на меня пристально, оценивающе, потом медленно произнесла:
— Валиде просила беречь тебя… но если ещё раз поднимешь голос — я лично отдам тебя евнухам на наказание. Поняла?

Я кивнула, не отводя взгляда.

— Отведите её в нижние покои, — приказала она. — Пусть посидит там до утра.

Меня повели по узкому коридору, вниз, туда, где воздух был тяжёлым и сырым.
Каменные стены были влажными, из углов тянуло холодом. Внизу горела лампа, едва освещая помещение.

Когда стражники ушли, я осталась одна.
Тишина была густой, как туман.

Я обхватила колени руками и уткнулась лбом в них.
Тело дрожало — от усталости, от злости, от унижения.
Но где-то внутри, под всем этим, теплилось другое чувство.

Не страх.
Не отчаяние.

Горечь. И решимость.

Если они думают, что смогут сломить меня, значит, они не знают, на что я способна.