Повелительница Сов

ГЛАВА 1

Всё началось не с грома и молний. Началось с тишины. С той леденящей пустоты внутри, когда слова «нам нужна пауза» разрушили мой мир, оставив после себя лишь цифры отчёта, вертевшиеся впустую в голове. А потом — с едва уловимого, хрустального щелчка снаружи. Как будто лопнула последняя струна.

Один миг — подошвы ботинок шлёпали по мокрому асфальту. Следующий — мир вывернулся наизнанку.

Без боли. Только внезапный холод, сухость и ошеломляющий, густой запах хвои, но не свежей, а терпкой, с горьковатой ноткой гниющих корней. И тишина. Не просто отсутствие звука, а оглушительная, давящая тишина, изредка нарушаемая протяжным скрипом вековых стволов.

В ушах стоял пронзительный, чистый звон. И в самой глубине этого звона промелькнуло и исчезло чувство. Огромное, древнее и безумно одинокое. Тоска по чему-то утраченному. Оно оставило после себя лишь смутную, щемящую тревогу.

Я открыла глаза, оттолкнувшись от упругого мха. Глазам потребовалось мгновение, чтобы сфокусироваться. Лес. Настоящий, глухой. Стволы сосен, толщиной в два обхвата, уходили в холодную, чистую синеву неба.

Паника подступила к горлу, липкая и беззвучная.

— Где я?! — попыталась спросить.

Язык стал непослушным комком. Из груди вырвался лишь сдавленный стон.

И будто в ответ, сверху донеслось тихое, растянутое улюлюканье. Насмешливое и какое-то печальное?..

"У-ух… У-ух… Совсем пропала, совс-сем…"

Я вжалась в мох, резко запрокинув голову. На толстой ветке сидели две призрачные тени. Белые, как снег под луной, с огромными плоскими лицами-масками. Их жёлтые глаза светились разумным светом. Совы. Полярные совы. Сердце ёкнуло, провалившись в живот.

"Это галлюцинация", — отчаянно зашептал внутренний голос.

Одна из сов, та, что поменьше, с едва заметной тёмной меткой возле клюва, склонила голову набок, а потом принялась деловито щипать клювом мох на ветке. В её огромных глазах читалось живое, бьющее через край любопытство.

"Не галлюцинация, двуногая. Лес. Наш лес. Ты пахнешь грозой и камнем. И… печалью. Здесь таких запахов нет".

Я замерла. Я не слышала голос ушами. Я… понимала! Чистый, ясный смысл, обёрнутый в образы влажной земли и чужого ужаса. Это было пугающе.

— Я… я понимаю вас, — прошептала вслух.

Вторая сова, крупнее и величавее, медленно распушила перья. От неё веяло спокойной, древней силой. Она повернула голову почти на сто восемьдесят градусов, чтобы осмотреть меня с другого ракурса, и щелкнула клювом.

"Понимаешь. Мало толку. Заблудилась. Съедят тебя волки. Или люди. Люди — страшнее".

"Люди? Какие люди?" — мысли понеслись вихрем.

"Герцогство", — щёлкнула клювом первая, её мысленный голос был чуть тоньше, с певучей ноткой.

— "Леса герцогские. А люди… вон те, что уже идут. Шумные. С топорами. Не

люблю…"

Сердце рухнуло куда-то в пятки. Снизу донёсся грубый окрик, лязг железа, треск ломаемых веток. Голоса — хриплые, чужие. Совы встревоженно зашипели. Большая распахнула крылья, заслоняя меня от источника шума.

"Спрячься, глупая. Быстро!" — пришёл мысленный приказ, жёсткий и не терпящий возражений.

А от маленькой, в тот же миг, пришла другая мысль, обрывочная и почти заботливая: "В ямку, под лапы. Там тёпло. Ти-и-иш-е-е…"

Адреналин вонзился в тело ледяной иглой. Я отползла вглубь бурелома, под низко нависающие, колючие лапы ели. Вжалась в пахнущую грибами землю, затаив дыхание.

Из зеленого мрака чащобы вывалились двое. Плотные, приземистые, в кожаных одеждах, пропахших дымом и потом — что ощущалось даже на расстоянии. Один, с лицом, изрубленным морщинами как старый пень, с прищуром водил взглядом по земле. Второй, помоложе, с беспокойными глазами и нервной привычкой теребить рукоять топора, как-то опасливо озирался по сторонам.

— Смотри-ка, Гришка, следы, — голос первого был похож на скрип несмазанной телеги. — Не зверьё. Человечьи. Чудные какие-то… Словно подковы на каблук набили.

Он грубо, подушечкой чёрного от грязи пальца, ткнул в отпечаток ребристого протектора. Этот след от ботинка с глубоким протектором казался здесь совершенно неуместным.

— Бродяга, — отозвался Гриша, и его пальцы сжали топорище так, что побелели костяшки. — А то и… краплёный. Слышал? В Крутогорье одного выявили, камни в золото обращал! Сожгли, говорят, на прошлой полной луне.

Слово «краплёный» он выдохнул не с ненавистью, а с каким-то жадным, болезненным азартом смешанным с благоговейным ужасом. Меня бросило в дрожь. Эти двое были охотниками. А я — добычей?

В этот миг большая сова бесшумно слетела с ветки и опустилась на пень прямо перед ними. Распахнула крылья. Белое привидение в зеленом полумраке.

— Чёрт! Белая сова! Дурная примета! — первый охотник отпрянул, суеверно крестясь.

Хоть ярой верующей я не была, но в церкви хотя бы пару раз в год бывала. И то как крестились на Земле помнила. Иначе. Не так, как он.

— Просто птица! — рявкнул второй, но в его голосе прозвучала неуверенность. Он поднял топор.

ГЛАВА 1.2

Я встала как вкопанная, не зная, что предпринять?

На помощь пришла Букля. Она слетела с валуна почти беззвучно, лишь шелест перьев нарушил тишину, и опустилась на ближайший замшелый пень, прямо перед его глазами.

Парень медленно повернул голову. Его зелёные глаза расширились, но он не дёрнулся. В них не было суеверного ужаса, лишь удивление.

— Белая сова… — прошептал он, больше себе, чем мне. Голос его был тихим, полным почтительного изумления. — Большая редкость в этих лесах… Совсем не их сторона.

Он перевёл взгляд на меня, задержался на моей странной одежде, потом снова на сове. В его взгляде зрела не догадка, а профессиональная оценка, как у следопыта, обнаружившего несоответствие.

— Твоя?

«Я ничья!» — возмущённо ухнула прямо в мою голову Букля, и я не сдержалась.

Из груди невольно вырвался короткий нервный смешок. Он прозвучал нелепо и тревожно в лесной тишине, будто я разбила хрусталь.

Парень заметил.

Жёсткость в его плечах чуть ослабла, но осторожность не исчезла. Он привык читать лес, а теперь читал меня. Но видимо не так легко, как ему того хотелось.

— Ты не отсюда, — констатировал он, и его взгляд, тёплый и цепкий, скользнул по моим джинсам, по синтетической ткани куртки, зацепился за городские ботинки с их чужеродным протектором. — Одежда… нездешняя. И с тобой белая сова. Значит, ты либо самая несчастная на свете, либо…

Он не стал договаривать, оставив фразу висеть в воздухе тяжёлым, незримым грузом. Его пальцы, лежавшие на колене, слегка пошевелились, будто ощупывая невидимую нить.

— Либо «крапленая», — договорила я за него, и собственный голос прозвучал хрипло, будто прошла не пять вёрст, а все пятьдесят. — Так сказали те двое в лесу. С топорами. Они хотели меня убить. Совы… меня спасли.

Он внимательно, не мигая, смотрел на меня. Взвешивал не слова, а сам факт моего существования здесь и сейчас. Потом медленно, словно давая мне время привыкнуть к его движениям, или боясь спровоцировать, поднялся. Отряхнул штаны из грубого сукна.

Он оказался высоким, шире в плечах, чем казалось когда сидел, и каждое его движение было экономным, лишенным суеты. От него потянуло запахом древесной коры, сухой полыни и чего-то простого, мужского — кажется, пота и добротной кожи.

— Меня Иван зовут. Лесник я, — он сделал паузу, дав имени отзвучать в тишине. — А тебя?

— Аня.

— Аня, — повторил он, как бы пробуя звучание на вкус, и кивнул. — Те охотники — из деревни Торбово, что за Черным ручьем. Народ там… тёмный. Суеверный. Если они тебя видели с белой совой… — он провёл ладонью по щетине на подбородке, звук был похож на шуршание наждачки по дубу. — Им этого хватит, чтобы разжечь костер слухов. А там и до настоящего костра недалеко. Приказчики герцога «краплёных» не жалуют. Считают смутьянами.

В груди стало холодно и пусто, будто выскоблили всё нутро одним движением. То самое одиночество мира, которое я мельком ощутила в самом начале, теперь обрело конкретные, жуткие очертания.

— Что мне делать?

Иван вздохнул, глухо, от самого сердца, будто сгибаясь под невидимой ношей. Наклонился, поднял свой простой, тёмный от времени лук из цельного дерева, перекинул его через плечо.

Взгляд его снова нашёл Буклю, которая с деловым видом вычищала перо, и Шрама — недвижимого, как изваяние сторожа, царственно восседающего на высокой ветке.

— Сначала — уйти отсюда. Тропа здесь наезженная. Пойдём ко мне. В лесную заимку. Там можно будет отдышаться, понять, что к чему, — он помедлил, глядя прямо на меня, и в его зелёных глазах не было ни жалости, ни расчета, ни пошлости. Только решение помочь. — Если, конечно, доверяешь.

Доверяю? У меня за спиной — пропасть. Под ногами — чужой, дышащий болью мир. А передо мной — незнакомец с луком, чьи законы жизни мне неведомы.

— Почему? — сорвалось у меня, голос дрогнул, выдав всю накопленную слабость. — Почему ты помогаешь? Ты меня не знаешь. Сам только что сказал, за что тут могут…

Он перебил меня, пожимая мощными плечами. Жест был простым, почти небрежным, но в нём читалась уверенность человека, который давно перестал сомневаться в подобных вещах.

— Потому что ты одна. И в глазах у тебя сейчас больше страха, чем колдовства. Видал я страх — и у зверя, и у человека. Это знак. И потому что… — он махнул рукой в сторону сов, и в этом движении была какая-то окончательность, граничащая с суеверием, но твёрдая, как камень, — они тебя защищают. Значит, ты не злая. Лес злых не любит. Долго не терпит. И я — тоже. Как лес… — добавил он.

В этих словах не было пафоса. Была простая, неоспоримая логика, выросшая из земли и деревьев, из наблюдений за тем, как умирает раненый лось и как воет в метель одинокий волк.

Логика человека, чьи законы писаны не на пергаменте, а в самой природе вещей. В ней было больше чести и смысла, чем во всех корпоративных кодексах, которые я когда-либо читала.

Я просто кивнула. Слова застряли комом в горле, горячим и колючим.

«Идём», — прозвучал в голове сухой, повелительный голос Шрама. Он взлетел с ветки, бесшумной тенью мелькнув над головой, задевая крылом нижние сучья. «Место хорошее. Запах дыма и хлеба. Безопасно. Пока что».

Букля закружила над нами, её белые крылья сверкали в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны, как сквозь разорванный полог.

«Скажи ему, он нам нравится. Пахнет надёжно. Как старый дуб. И… в кармане у него что-то пахнет сладко. Сухофруктами, кажется».

Я почувствовала, как по щекам разливается предательская краска. Глупо. Нелепо в такой ситуации.

— Они… они говорят, ты им нравишься. Что пахнешь надёжно.

Иван снова удивлённо поднял густые, соломенного цвета брови. А потом неожиданно улыбнулся. Улыбка преобразила его суровое, обветренное лицо, сделала моложе, почти беззаботным. В уголках глаз собрались лучики морщин — следы от прищура на солнце, а не от тяжких дум.

— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его прозвучала тёплая, живая нота, похожая на потрескивание смолистых поленьев. — Буду стараться оправдать доверие. Пойдём, Аня. Пока солнце высоко, далеко уйдём.