Поводырь

Пролог

Я вижу.

Не глазами. Не членом. Чем-то другим. Тем, что у большинства мужиков атрофировано за ненадобностью. Тем, что включается, когда смотришь на женщину и не хочешь её сразу трахнуть. Пока не хочешь. Сначала хочешь понять.

Я вижу женщину, которая идёт по улице в джинсовом балахоне на два размера больше. Волосы пышные, непослушные. Плечи вперёд. Глаза в тротуар. Она не хочет, чтобы её замечали. Она хочет исчезнуть.

А я смотрю и вижу другое.

Я вижу, как этот балахон летит на пол в моей прихожей. Я вижу, как эти волосы рассыпаются по подушке. Я вижу, как её глаза — те самые, что сейчас буравят асфальт, — смотрят на себя в зеркало и не отводят взгляд. Впервые.

Она не знает, что красивая. Она думает, что красивые — это другие. Те, что в обтяжку, с гладкими волосами, с походкой от бедра. Она не в курсе, что её неуверенность, её страх, её попытка спрятаться — это самый мощный афродизиак для такого, как я.

Потому что я вижу потенциал.

Не сиськи, не жопу, не то, как она будет стонать подо мной. Это я тоже вижу, но потом. Сначала я вижу, кем она может стать. Вернее, кем она УЖЕ является, но боится показать. Она как неогранённый алмаз. Все видят мутный камень. А я вижу бриллиант. Я вижу, куда ударить, чтобы всё лишнее откололось.

Это не работа. Не хобби. Это как дыхание. Я иду по улице и сканирую. Не специально. Само. Каждая вторая — крик о помощи. «Посмотри на меня. Увидь меня. Докажи, что я существую». Они орут это молча. Глазами. Плечами. Тем, как поправляют волосы.

Я берусь не за всех. Только за тех, в ком вижу готовность. Готовность снять балахон. Не передо мной. Перед собой.

У меня нет методики. Есть чутьё. Я смотрю на женщину и понимаю: вот этой нужно, чтобы её просто выслушали. Годами не слушали. Муж, мама, подруги — все говорили, как надо. А она молчала. Я буду слушать. Час. Два. Ночь. Пока она не выговорит всё. И когда замолчит, я скажу: «Теперь говори то, что хочешь ты». И она заговорит. Сначала шёпотом. Потом громче. Потом заорёт. Это будет её настоящий голос.

Другой нужен секс. Не просто секс. А секс, в котором она главная. Где она разрешает себе хотеть. Не обслуживать. Не удовлетворять. А брать. Себе. Я даю ей это пространство. Я становлюсь зеркалом, в котором она видит себя желанной.

Третьей нужна жёсткость. Чтобы её остановили. Она привыкла, что все прогибаются. Я не прогнусь. Я скажу: «Заткнись и сядь». И она сядет. И выдохнет. Потому что устала тащить всё на себе. Устала быть мужиком. Она хочет побыть женщиной. Слабой. Ведомой. Я дам ей это. На час. На ночь. Пока она не вспомнит, каково это.

Я не психолог. Не пикапер. Не спасатель. Я тот, кто видит трещину в фундаменте и знает, чем её залить. Словами. Руками. Членом. Взглядом. Тем, что нужно именно ей.

Они приходят ко мне никакие. Серые. Уставшие. С потухшими глазами. Они уходят от меня королевами. С прямой спиной. С новым знанием: я могу.

И да, я их трахаю. Потому что это часть процесса. Через тело к душе — самый короткий путь. Когда женщина кончает по-настоящему, она становится собой. Без масок. Без «я хорошая». Она орёт, плачет, смеётся, матерится. Она живая. И в этот момент я вижу её всю. И она видит себя.

А потом я её отпускаю.

Не бросаю. Не кидаю. Отпускаю. Потому что она выросла. Ей больше не нужен поводырь. Она видит сама. Она готова идти. К тому, кто оценит её новую. Не сломает. Не погасит.

Я нахожу ей пару. Я передаю её в хорошие руки. И ухожу.

Это не благотворительность. Я получаю не меньше. Каждая женщина, которую я взрастил, оставляет во мне что-то. Запах. Стон. Правду. Я коллекционирую не тела. Я коллекционирую судьбы. Мне интересно смотреть, как распускается цветок, который все считали сорняком.

Я вижу.

И поэтому я здесь.

Глава 1Марина

Глава 1. Реставрация души

1

Пятница. Вечер. Супермаркет у трассы.

Я увидел её за четыре дня до того, как она меня заметила. Она стояла в очереди с мужем. Он орал на неё из-за йогуртов. При всех. Она молчала, вжав голову в плечи. А потом, когда он отвернулся, посмотрела на своё отражение в витрине холодильника.

В этом взгляде было всё. Приговор. Самой себе.

Я запомнил её лицо. Её руки с облупленным маникюром. Её ключи с брелком «Марина». Я знал, что вернусь.

Сегодня она была одна. Уставшая больше обычного. Созревшая.

Я смотрел на неё и видел не просто женщину в очереди. Я видел всю её жизнь. От и до.

В пятнадцать она мечтала стать актрисой. Или художницей. Или просто счастливой. Она верила, что впереди — целый мир. Что она будет любить, гореть, жить на полную. Что её жизнь будет особенной. Не как у всех.

В двадцать пять она вышла замуж. Он носил её на руках. Дарил розы. Говорил, что она единственная. Она верила. Потому что хотела верить. Потому что в двадцать пять кажется, что любовь — это навсегда.

Свадьба. Ипотека. Первый ребёнок. Второй. Он стал меньше говорить. Больше требовать. Она стала меньше улыбаться. Больше уставать. Розы исчезли. Осталось пиво и «ты где была».

Теперь ей тридцать шесть. И её мечта — прийти домой, чтобы никто не орал, и лечь спать.

Мечты перевернулись с ног на голову. В них больше нет мечты.

2

Она могла уйти. Три года назад. Пять лет назад. Вчера. Могла собрать вещи, взять детей и хлопнуть дверью.

Не ушла.

Знаете, почему?

Страх. Не перед ним. Перед другими.

Что скажет мама? «Я же говорила, что он тебе не пара. Я же предупреждала. А ты не слушала. Вот и получай теперь».

Что скажут соседи? «Развелась. Детей без отца оставила. Шалава. Не удержала мужика».

Что скажут коллеги? «Сама виновата. Надо было лучше стараться. Мужика надо кормить, ублажать, а она что?»

И она терпит. Год за годом. Превращается в тень. В набор привычек. Встать. Сварить. Убрать. Ответить «да, дорогой». Лечь. Уснуть. И так по кругу.

Гробит свою единственную, блядь, жизнь на алтарь чужого мнения.

А знаете, что самое смешное?

Никто о тебе не думает. Всем насрать.

У них своя жизнь. Свои заботы. Свои мужья. Свои страхи. Они осудят тебя, почешут языками и через день забудут. А ты останешься. С мужем, который давно тебя не любит. И ты его не любишь. С детьми, которые вырастут и уедут. С собой, которую ты потеряла где-то по дороге.

И ты знаешь это. В глубине души знаешь, что можешь всё поменять. Прямо сейчас. Встать и уйти. Начать сначала.

Но не меняешь.

Потому что страх сильнее. Потому что привыкла. Потому что «у всех так».

У всех, Марина. У миллионов женщин на этой земле. Вы все одинаковые в своём несчастье. Вы все забыли, что это твоя жизнь. Единственная. Другой не будет.

А ведь всего-то надо…

3

Поменять причёску. Не кардинально. Просто освежить. Сделать то, что давно хотела, но боялась — «не поймут», «не тот возраст», «куда мне».

Пару недель посидеть на диете. Не голодать. Просто перестать заедать стресс по ночам.

И всё. Мужики младше начнут тебе улыбаться. Не потому что ты похудела. А потому что ты начнёшь себе нравиться. И это видно. Это всегда видно.

Самооценка поползёт вверх. Медленно. Со скрипом. Но поползёт.

А главное, Марина… Тебе просто надо кончить. По-настоящему. Ты никогда в жизни не кончала. Имитировала, чтобы отстал. Чтобы быстрее закончил. Чтобы не обидеть. А сама лежала и смотрела в потолок. И думала о чём угодно, только не о том, что происходит.

Ты не знаешь, что такое настоящий оргазм. Когда ноги сводит. Когда кричишь так, что слышат соседи. Когда после лежишь и не можешь пошевелиться.

Ты не знаешь.

А это меняет всё. Женщина, которая кончает, — это другая женщина. У неё горят глаза. У неё расправляются плечи. У неё появляется энергия. Ей плевать, что скажут соседи. Ей плевать, что скажет мама. Она живёт свою жизнь. Не чужую.

Вот и весь секрет, Марина.

Я смотрел на неё и знал: она готова. Созрела. Ещё немного — и она либо сломается окончательно, либо начнёт меняться. Второе случается реже. Но я здесь именно для этого.

Она достала телефон. Открыла сообщения. Я стоял достаточно близко, чтобы увидеть экран. Муж писал: «Купи пива». Не «привет». Не «как ты». «Купи пива».

Она вздохнула. Убрала телефон. И я понял: пора.

Я подошёл.

4

— Вы забыли пиво.

Она обернулась. Посмотрела на меня. Сначала — раздражённо. Потом — удивлённо. Потом — растерянно.

— Я знаю, — сказала она.

Голос уставший. Как и она сама.

— Дело не в пиве, — сказал я.

Она ждала. Я держал паузу. Пауза — это крючок. На паузе она сама додумает то, что я хочу ей сказать.

— А в чём? — спросила она.

Я посмотрел ей в глаза. Синие. Уставшие. Таких глаз много. По всей земле. Потухший взор женщины, которая забыла, что она женщина.

— В том, что вы забыли себя.

Она замерла. Я видел, как дрогнули её зрачки. Как пальцы сильнее сжали ручку тележки.

— Вы устали, — продолжил я. — Тащите всё на себе. Забыли, когда хотели. Забыли, когда смеялись. Забыли, когда последний раз делали что-то для себя. Не для мужа. Не для детей. Для себя.

Она молчала. Не уходила. Не огрызалась. Слушала.

— Кто вы такой? — спросила она тихо.

Я достал визитку. Белую. Только имя, номер и фраза.

— Тот, кто видит.

Она взяла. Пальцы дрожали.

Я развернулся и пошёл к выходу. Она не окликнула. Я и не ждал.

5

На визитке было написано:

Амур Галимов

И номер телефона.

А ниже — фраза. Всего три слова.

«Реставрация души. Новая ты».

Она прочитала. Перевернула. Пусто.

Амур. Как бог любви. Тот самый, с луком и стрелами. Стреляет в сердце — и ты влюбляешься.

Она хотела усмехнуться. Пошутить про себя: «Ну да, ко мне, конечно, бог любви спустился. В супермаркет. Сказать, что я забыла себя».

Глава 2

Глава 2. Кто я

1

Меня зовут Амур Галимов. Имя настоящее. Мать дала в честь деда, а деда — в честь бога. Забавно вышло: бог любви, который не верит в любовь. Но верит в женщин. В их способность воскресать. И в то, что если помогать им воскресать, можно выторговать себе местечко потеплее. Не в раю — туда мне вряд ли. Хотя бы не в самой жаркой сковородке.

Мне сорок пять. Живу один. Квартира в центре — небольшая, но в ней есть всё, что нужно мне, и больше никому. Вещи, которые там стоят, не встретишь в дорогих особняках. Не потому что они баснословно дороги. Потому что они выбраны человеком, который точно знает, чего хочет. И не хочет ничего лишнего. Кроме, может быть, оправдания перед самим собой.

Работаю в частном центре. Гипнотерапевт. Специалист по зависимостям. Ко мне приходят люди, которые хотят бросить пить, курить, нюхать, колоться. Или скинуть вес. Или перестать разрушать себя другими способами. Беру дорого. Они платят. Я вытаскиваю. Чисто, профессионально, без сантиментов. Это бизнес. Ничего личного.

Востребован. Очередь на месяц вперёд. Мог бы брать больше, но не хочу. Мне хватает. Деньги — это свобода. Свобода у меня есть. А вот с остальным сложнее.

Внешность? Женщинам нравится. Всегда нравилась. Высокий, под два метра. В дверные проёмы вхожу, чуть пригибаясь. Привык. Глаза зелёные, редкого оттенка. Говорят, такой цвет у одного процента людей. Смотрят прямо, не отводя. Одна женщина сказала мне как-то: «У тебя глаза колдуна. Ими смотрят, когда хотят увидеть душу. Или сжечь её». Я не колдун. Но смотрю — и видят. И горят. И сами несут, что у них там внутри накопилось.

Лицо с резкими скулами и твёрдым подбородком. Лёгкая щетина с проседью. Волосы короткие, тёмные, без затей. Сложение спортивное, поджарое. Видно, что слежу за собой, но не выпячиваю это. Голос низкий, спокойный. Обволакивает.

Всё это — упаковка. Конфетка, в которую завёрнута начинка. А начинка та ещё.

2

В юности я перетрахал всё, что движется. Не из любви к искусству. Из любопытства. Из азарта. Из желания проверить: могу? Могу. Могу любую. Любого возраста, статуса, семейного положения. Это было похоже на спорт. Охота. Коллекционирование. Я не горжусь этим. Но и не стыжусь. Это было. Я такой.

А потом отец, который жив до сих пор и бодр, сказал мне как-то за рюмкой чая: «Сынок, ты, конечно, орёл. Но орлы, знаешь, высоко летают, а гадят на всех сверху. Ты бы хоть иногда не гадил. Вдруг зачтётся».

Он у меня вообще философ. Простой мужик, работяга, но иногда такое выдаст — хоть записывай. Я запомнил. Не потому что испугался ада. Просто задумался: а что после меня останется? Список побед? Сомнительное наследство.

И я решил: буду помогать. Не всем. Только тем, в ком вижу искру. Потухшую, засыпанную пеплом быта, обид, «надо» и «я сама». Но живую. Если подуть — разгорится. Я бросал их, использовал, забывал. Теперь я их подбираю. Не из благородства. Из холодного расчёта. Грехи молодости не замолить, но можно создать такой шум, что на том свете засчитают хотя бы попытку.

3

Они сами ко мне приходят. Вернее, я их нахожу. В супермаркетах, в метро, в пробках. Уставших. Потухших. Забывших, что у них есть тело, которое может хотеть. Душа, которая может кричать. Глаза, которые могут гореть.

Я беру их за руку. Вижу насквозь. Говорю слова, от которых они плачут. Сплю с ними так, что они впервые кончают по-настоящему. А потом — отпускаю.

Не потому что мразь. Хотя, да, я мразь. Но мразь с принципами. Моя задача — взрастить. Чтобы она ушла. К себе. К новой жизни. К тому мужчине, который увидит её уже обновлённой и не сломает.

А я просто делаю свою работу. Грязную? Возможно. Но кто-то должен.

Они смотрят на меня и боятся. Не меня. Себя рядом со мной. Боятся, что не справятся. Что недостойны. Что я увижу их настоящих — и отвернусь. А я вижу. И не отворачиваюсь. Именно в этот момент они и текут. Когда понимают: он увидел всё. Всю усталость, все страхи. И не ушёл. И не осудил. Просто смотрит. И ждёт.

Я тот мужчина, которого они рисуют в голове, когда муж в сотый раз засыпает, отвернувшись к стене. Я тот, кто приходит не за телом. За душой. А тело потом само отдаётся. С дрожью. С криком. С благодарностью.

Они хотят меня присвоить. Оставить. Приручить. Но я не ручной. Я прихожу, делаю своё дело и ухожу. И в этом вся соль. В недоступности. В том, что меня нельзя удержать. Можно только запомнить. Навсегда.

И они запоминают. Каждую мою фразу. Каждое прикосновение. Каждый взгляд. А потом, спустя годы, пишут мне: «Спасибо. Я стала другой. Я стала собой». Я не отвечаю. Я сделал своё дело. Я — Поводырь. Я привёл её к ней самой. Дальше она сама.

4

Я начал это лет пятнадцать назад. Первая была случайной. Жена моего клиента. Он пил, она таяла. Я вытащил его, а заодно — её. Не специально. Просто поговорил. Задал правильные вопросы. Она вдруг расплакалась, а потом расправила плечи. Ушла от него через месяц. Он сорвался, запил снова. А она открыла своё дело и расцвела.

Я понял тогда: мужики — тупик. Их спасать неинтересно. Они либо хотят меняться, либо нет. А женщины хотят. Всегда. Просто не знают, что можно. Что разрешено. Что они достойны.

С тех пор это стало моей охотой. Я выслеживаю их. Уставших. Потухших. Забывших себя. Не сплю со всеми. Только с теми, кому это нужно. Кому секс — не цель, а инструмент. Ключ к замку, за которым они сами себя заперли.

И знаете, что? Я не чувствую вины. Ни перед ними, ни перед их мужьями, ни перед отцом, который, наверное, догадывается, чем я занимаюсь помимо основной работы. Он молчит. Только смотрит иногда так, будто хочет спросить: «Ну что, сынок, наторговал себе место попрохладнее?» Не знаю, пап. Но я стараюсь.

5

Марина — первая в этом году. Я увидел её, подошёл, дал визитку. Она позвонила. Завтра в семь. Кафе «Монплезир». Придёт. Я знаю.

Так я живу. Так я работаю. Так я дышу.

Я — Амур Галимов. Я — Поводырь. Я — мразь, которая пытается выторговать себе место там, где не так жарко.

Глава 3

Глава 3. Монплезир

1

Кафе «Монплезир». Семь вечера. Я сидел за столиком у окна и ждал.

Она вошла ровно в семь. Вишнёвое платье. С открытой спиной. Я угадал. Или она поверила, что угадал. Неважно. Главное — надела. Значит, готова.

Остановилась у входа, оглядела зал. Увидела меня. Замерла. Я смотрел, не отводя глаз. Она выдохнула и пошла. Каблуки стучали. Спина прямая. Но пальцы, сжимающие сумочку, побелели.

Я встал. Отодвинул стул.

— Присаживайся, Марина.

Она села. Сумочку на колени. Пальцы в замок. Глаза в глаза. Страх пополам с решимостью.

— Хорошо выглядишь, — сказал я.

Не комплимент. Констатация.

— Спасибо.

Я подозвал официанта. Заказал ей белое, себе виски. Она не спорила. Сидела и смотрела на меня, будто ждала приговора.

— Ты хочешь спросить, кто я и зачем тебя позвал, — сказал я. — Спрашивай.

— Кто вы?

— Амур Галимов. Гипнотерапевт. Вытаскиваю людей из зависимостей. А в свободное время… — я сделал паузу, отпил виски. — В свободное время я смотрю, как женщины вспоминают, кто они на самом деле.

— Зачем?

Я поставил стакан. Посмотрел на неё в упор.

— Знаешь, как выглядит пустыня после дождя? Мёртвая земля, песок, камни. А потом раз — и через пару дней всё в цветах. Живое. Яркое. Там, где ничего не было. Я люблю смотреть на этот момент. На то, как она просыпается. Как расправляет плечи. Как загораются глаза. Это красиво. Это заводит. Это моё. Можно назвать хобби. Я называю — охота.

Она смотрела на меня. Молчала.

— И всё? — спросила она.

— А что ещё? Мне интересно. Тебе полезно. Оба в плюсе.

2

Она взяла бокал. Сделала глоток. Рука дрожала.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь мы начнём с простого, — сказал я. — Твоё тело забыло, как откликаться. Твой мозг забыл, как хотеть. Твои уши забыли, как слышать то, что их заводит. Мы будем будить всё по очереди. Начнём со слуха.

Она смотрела на меня непонимающе.

— Я буду говорить. А ты будешь слушать. И представлять. Это упражнение. Ничего больше.

Я взял со стола салфетку. Белую, плотную. Начал медленно складывать её.

Она перевела взгляд на мои руки. Потом снова на лицо. В её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг пополам с брезгливостью.

«Извращенец, — прочитал я в её взгляде. — Боже, куда я попала. Сейчас он начнёт нести какую-то пошлятину, а я буду сидеть и краснеть».

Она уже готова была встать и уйти. Я видел это по тому, как напряглись её плечи. Как пальцы сжали сумочку.

Я поднял на неё глаза. Перестал улыбаться. Просто смотрел. Серьёзно. Спокойно. Без намёка на игру.

И она осталась.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал я тихо. — Я не унижу тебя. Я просто буду говорить. А ты просто слушай. Хорошо?

Она смотрела в мои глаза. Долго. Потом плечи опустились. Пальцы разжались. Она выдохнула и кивнула.

Я опустил взгляд на салфетку. Мои пальцы продолжили складывать её, придавая форму.

— Я бы начал с твоей шеи, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Ты даже не представляешь, сколько там нервных окончаний. Я бы целовал её. Медленно. Спускаясь ниже. К ключицам. К груди. Ты бы уже текла. От одних поцелуев. Без прикосновений ниже пояса.

Она сглотнула. Бёдра под столом сжались. Я видел.

— Потом я бы раздел тебя. Не срывал одежду. Медленно. Расстегнул бы каждую пуговицу. Снял бы каждую вещь. И смотрел. На каждую родинку. На каждую растяжку. И говорил бы тебе, какая ты красивая. Не потому что так надо. Потому что ты правда красивая. Живая. Настоящая.

Мой палец скользнул по складке бумажной салфетки. Медленно. Как будто я касался её. Она смотрела на мою руку. Заворожённо. Дышала чаще.

3

— Я бы положил тебя на кровать. Развёл бы твои ноги. И начал бы смотреть. Не трогать. Просто смотреть. Туда, куда ты сама боишься смотреть в зеркале. Туда, куда ты разрешаешь заглядывать мужу только в темноте. А я бы смотрел. При свете. И говорил бы тебе, как это красиво. Как я хочу это попробовать.

Мой палец снова прошёлся по бумажной складке. Влажно. Она сжала ноги под столом. Сильнее.

— Я бы наклонился. И провёл языком. Медленно. От низа до самого верха. Ты бы вскрикнула. Вцепилась бы мне в волосы. И забыла бы, как дышать.

Я говорил. Она слушала. Её глаза были прикованы к салфетке в моих руках. К пальцу, который гладил бумажные складки, имитируя движения языка. Её дыхание сбилось. Грудь вздымалась. Она сжимала бёдра так, что побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стула.

— Я бы трахал тебя языком. Долго. Нежно. Потом жёстче. Я бы нашёл твой ритм. Твою точку. И довёл бы тебя до края. А потом остановился.

Она всхлипнула.

— Пожалуйста, — прошептала она. Сама не зная, о чём просит.

— А потом я бы вошёл в тебя. Медленно. До конца. И замер. Чтобы ты почувствовала. Меня внутри. Себя вокруг меня. Этот момент. Когда двое становятся одним целым.

Мой палец надавил на бумажную складку. Сильнее. Ритмичнее.

4

— И я бы двигался. Сначала медленно. Потом быстрее. Я бы смотрел тебе в глаза. И видел, как ты улетаешь. Как теряешь контроль. Как становишься собой. Настоящей. Без масок. Без «надо». Без «я сама».

Она застонала. Тихо, сквозь сжатые зубы. Никто в кафе не услышал. Только я.

— Ты бы кончила. Громко. Со слезами. С криком. И я бы кончил с тобой. В тебя. Глубоко. И ты бы лежала потом. И не могла пошевелиться. И понимала: вот так бывает. Так можно. Так должно быть.

Я замолчал. Положил смятую салфетку на стол. Она смотрела на неё. Потом на меня. Её глаза были мокрыми. Её ноги всё ещё были сжаты. Но по тому, как она дышала, я знал: она кончила. Только что. В кафе. От моего голоса. От бумажной вагины в моих пальцах.

Она сидела, не шевелясь. Смотрела на меня. В глазах — шок. Не от того, что кончила. От того, что так можно.

— Это… — начала она.

— Это только начало, — сказал я. — Поехали ко мне. Я покажу тебе остальное.

Она кивнула. Молча. Встала. Я бросил купюру на стол, взял её за руку и повёл к выходу.