Поздно...

Поздно.

ПОЗДНО…

С вечера подул северо-западный ветер. Мелкий, осенний дождь, переходящий в снег, покрывал землю. Ветер подхватывал эту кашу, крутил в промозглой темноте. Дело шло к зиме — куда уж против очевидного. За окном конец ноября, и ждать подарков от природы не приходилось.

Кузьмич стоял возле кухонного окна, и со стороны могло показаться, что он всматривается в сумерки. Взгляд его действительно скользил по мокрым ветвям, постепенно покрывающимся ледяной коркой, по тусклому свету фонаря на столбе, но не видел этого. Кузьмич был далеко, там, где время текло иначе — медленно и солнечно, где пахло тёплой пылью дорог и спелой рожью, а реальность за окном, с её ноябрьской непогодой, была лишь фоном, сквозь который проступали иные картины.

Под мягким светом абажура, вальяжно развалившись в кресле, лежал серый кот. Казалось, он спит, но умные, зелёные глаза наблюдали за происходящим сквозь щёлки прикрытых век. Кузьмич снял с плиты закипевший чайник, бросив взгляд на кота. Тот даже ухом не повёл, только зрачки, узкие и тёмные, слегка дрогнули, следя за движением старика.

— Опять разлёгся, как барин, — проговорил Кузьмич миролюбиво. — Вечно место моё занимаешь не вовремя.

Кот медленно приоткрыл глаза, зевнул, затем снова прикрыл, оставив лишь тонкие щёлки. Кузьмич знал: слушает, но виду не подаст. Это был единственный его слушатель, которому можно было поведать любые мысли, не боясь ни оценки, ни ответа.

— Погода-то, смотри, — продолжал Кузьмич, обращаясь не столько к коту, сколько к самому себе. — Зима стучит в окно. А помнишь — май, трава зазеленела, жаворонки… Помнишь?

Кот, конечно, не мог помнить, но Кузьмичу это было не важно. Ему нравилась невозмутимость кота, в ней он ощущал спокойствие животной мудрости. Кузьмич потянулся, похрустел костяшками пальцев и протянул руку, чтобы провести по густой серой шерсти. Кот словно не заметил, только глухое, довольное урчание нарушило тишину — ровное и убаюкивающее.

— Да, ты у меня философ, — усмехнулся Кузьмич. — Молчишь, а понимаешь, кажется, больше иных говорунов.

Он сел в кресло напротив, придвинул поближе к себе чашку, налив в неё свежезаваренный чай. Чай был горячим и крепким, почти горьким — таким, какой он любил последние годы. За окном завывал ветер, швыряя в стекло крупинки ледяной пыли. Но здесь, под мягким светом абажура, слушая спокойное урчание кота, ноябрьская непогода казалась чем-то далёким.

— Вот я и думаю, — заговорил он снова, пристально глядя в тёмную жидкость. — Немощь как-то незаметно подкралась. Ещё вчера, кажется, всё было по плечу, в руках всё спорилось, а в мыслях — стремления да надежды. А сегодня… сегодня замечаю за собой

— брюзжу. На погоду, на молодых, на собственные болячки. Всем недоволен стал. Старик сварливый, не иначе. Кот приоткрыл один глаз, будто оценивая сказанное. Потом медленно встал, выгнув спину, не спеша перепрыгнул к Кузьмичу на колени и снова уткнулся мордой в лапы.

— Эх, не понимаешь ты меня, — вздохнул он, гладя кота. — Тебе наверняка всё равно, каким я был. Для тебя я просто тот, кто миску наполняет. А вот для себя-то… для себя я будто другим стал. Чужим самому себе. Силы ушли — и ладно, старость не радость. Но вот эта вечная ворчливость, эта сухость внутри… будто сердце пеплом присыпало. Он сделал ещё один глоток, поморщившись, словно горечь чая смешивалась внутри с горечью мыслей.

— Раньше смотрю вокруг — трава растёт, река течёт, дождь идёт — и радовался просто так. А теперь гляжу в то же окно и замечаю только: опять слякоть, опять ветер, опять тучи тянутся без конца. Будто свет потух где-то внутри. И ведь знаю, что сам себе стал не мил, а остановиться не могу. Словно кто-то другой во мне говорит — злой, уставший, разочарованный. Ветер снова стукнул в окно заледенелой веткой сливы, росшей под окном, будто соглашаясь с его словами. Кот приподнял голову, насторожив уши, но, не обнаружив угрозы, снова расслабился.

— А ведь всегда боялся таким стать, — тихо проговорил Кузьмич, почти шёпотом. — Не хотел, чтобы жизнь на одни упрёки да сожаления сошла. Но память… память ведь не только хорошее хранит. Она и обиды копит. Вот сижу теперь с тобой, перебираю их, как чётки. Кузьмич опустил взгляд на свои натруженные руки — узловатые, с проступающими венами.

— Молодость… она ведь не только в силе была. Она в доверии. Миру доверял, людям, себе. А теперь всё настораживает. Каждый шаг — с оглядкой. Каждое слово — с опаской или с раздражением. От этого и сварливым становишься. Защищаешься, значит. Кот вдруг поднялся, переступил с лапы на лапу и спрыгнул на пол.

— Вот ты… ты не меняешься. Всегда одинаково молчаливый, если не голодный. Может, и мне просто помолчать надо? Перестать самому себя пережёвывать, — проговорил Кузьмич, глядя в сторону удаляющегося кота. Помолчав с мунуту, отпил последний глоток. Чай уже остыл, и горечь стала ещё ощутимей.

— Ладно, завтра — новый день. Может, получится посмотреть на него… другими глазами.

За окном всё гудела непогодой ноябрьская ночь, а здесь, на кухне, было тихо и спокойно. И в этой тишине Кузьмич долго ещё сидел, перебирая свои уже не такие мрачные мысли, под размеренное тиканье часов над столом.

Тут следует заметить, дорогой читатель, что Кузьмич не был пессимистом по жизни. Он был человек простого бытия: находил тихую радость в запахе свежезаваренного чая, в ясной погоде за окном, в привычном круге дел. Давно были оставлены поиски смыслов, и в этом, как ему казалось, была его горькая свобода. Ожидание чудес давно сменилось простым принятием вещей — какие они есть, а тревоги — усталой наблюдательностью. Рефлексия по прожитому накрывала лишь изредка, с переменой погоды, когда застарелые болячки особенно настойчиво напоминали о себе. В такие дни душа, в унисон телу, ныла старыми шрамами.

Всю ночь Кузьмич ворочался с боку на бок, стараясь улечься поудобнее. Лишь под утро забытьё одолело его. Реальность потухла, и ему приснился — ясный и красочный сон, будто кто-то раскрыл перед ним старую, пыльную книгу с рисунками.