Позывной Пилот

Позывной Пилот

Глава 1

Я родился в день, когда умер мир.

Тринадцатого года, на станции «Домодедовская». Мать успела спуститься в метро за несколько минут до того, как бомбы превратили мой родной город Видное в пепел. Она говорила, что я не кричал. Только смотрел. Будто понимал.

Отец погиб через полгода. Крысы. Они всегда приходят первыми.

Мать умерла через пятнадцать лет. Лучевая болезнь. Я заворачивал её в промасленную ткань и тащил в коллектор, потому что хоронить было негде. На станциях не хоронят. Там только живут. И умирают.

Я не помню другого неба, кроме серого, радиоактивного. Не помню травы, которая не жжёт кожу. Не помню воды, которую можно пить без страха. Я родился в метро и думал, что здесь и умру. В бетонной коробке, под бетонной плитой, в бетонном мире, где люди забыли, как выглядит солнце.

Но что-то внутри не давало сдохнуть. Злость. Или надежда.

— Пилот, — сказал старый механик Геннадыч, когда я притащил на станцию аккумулятор от разбитой «Газели». — Ты как пилот. Туда, где никто не сунется, а тебе хоть бы хны.

Позывной прилип. Я стал Пилотом без неба. Без самолётов. Без цели. Только тоннели, крысы и бесконечная тьма.

«Домодедовская» умирала. Генератор кашлянул в последний раз и замолк. Фильтры кончались. Патронов оставалось на одну оборону. Люди сидели в темноте и слушали, как за стеной шуршат крысы.

Я сидел, перебирал снаряжение. Семь патронов. Старый АКС-74У, который рассыплется после сотни выстрелов. Нож из рессоры. Два фильтра. Фотография матери.

И крестик. Маленький, серебряный. Мать надела его перед смертью. Сказала: «Пусть хранит тебя там, куда я не смогу пойти».

— Уходим, — сказал Клык. — Последний караван. Дальше — никто не пойдёт.

— Ты не в Кантемировку, — сказал Геннадыч, глядя в сторону. Не вопрос. Утверждение.

— Дальше.

— Куда?

— На восток. Говорят, там Орден Спарты. Настоящие бойцы. Не торгаши с Ганзы.

— Слышал о них, — Геннадыч сплюнул. — Баек много. Но если дойдёшь — передавай привет.

Я шагнул в тоннель. Семь патронов. Нож. Крестик. И тишина впереди.

ГЛАВА2

Тоннель тянулся бесконечно.

Лампы не горели. Фонарь выхватывал рельсы, шпалы, стены в плесени. Воздух тяжёлый, пахнет гнилью. Клык шёл первым, я замыкал. Дрезины скрипели, люди молчали.

— Свет, — сказал Клык.

Я вскинул автомат. Впереди мелькнул огонёк. Приближался.

— Свои, — голос старый, надтреснутый.

Из темноты вышел Семеныч. Мешок за плечами, лампа в руке.

— Ты чего? — Клык не опустил оружие.

— С вами. Тоже ухожу.

— Генератор сдох, — Семеныч крякнул. — Воздух кончается. Не хочу подыхать в духоте. Лучше уж в тоннеле от пули.

Клык махнул рукой, пропуская.

Старик проковылял ко мне.

— Говорят, ты дальше хочешь, — тихо.

— Хочу.

Он помолчал.

— Я в молодости книжки читал. Довоенные. Там про море писали. Вода большая, до горизонта. Говорят, воздух свежий, и неба много. — Он вздохнул. — Думал, помру, ни разу не увижу. А ты, может, увидишь.

Я ничего не ответил.

Мы шли дальше. Тьма, рельсы, тишина.

---

Через час Клык поднял руку.

— Там.

Я всмотрелся. Человек у стены. Сидит, привалился к ржавым трубам. Не шевелится.

— Эй, — Клык нацелил автомат. — Ты кто?

Человек поднял голову. Лицо бледное, глаза бешеные. На шее — шрамы, будто когтями драли.

— Не стреляйте. Я свой. С «Красногвардейской».

— Какого хрена тут сидишь?

— Беда, — голос сухой, как песок. — Там… станция… люди пропадают. Сначала по одному. Потом группами. А потом оно пришло.

— Кто?

— Не знаю. Темнота. Оно дышит.

Клык опустил автомат.

— Возвращаемся.

— Что? — я шагнул вперёд.

— Назад. Понял? — Клык смотрел в упор. — Я веду караван. Я отвечаю за людей. Мне плевать на твой восток. Мы поворачиваем.

Я сжал кулаки, но промолчал.

Колонна развернулась. Я бросил последний взгляд в темноту. Там, за поворотом, была «Красногвардейская». Или то, что от неё осталось.

Я пошёл назад.

Семеныч тронул за локоть.

— Не сейчас. Всему своё время.

---

На обратном пути рельсы блестели. Влага. Не вода. Что-то густое, чёрное, оно высыхало на глазах. Будто шло за нами.

— Быстрее, — Клык ускорил шаг

Клык свернул в боковой проход. Я за ним. Стены сузились, потолок нависал. Пришлось пригнуться. Фонарь выхватывал ржавые трубы, зелёную плесень, лужи на полу. Воздух тяжёлый, с привкусом химии. Таким пахнут гнёзда. Или места, где кто-то умер не своей смертью.

Семеныч шёл сзади, тяжело дышал.

— Вова, — шепнул он.

— Что?

— Михалыч этот… он не просто облучен. Глянь на шею.

Я присмотрелся. На шее Михалыча — багровые полосы. Они пульсировали в такт дыханию, будто под кожей шевелились черви.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю. Но я такое видел один раз. На «Кантемировской». Люди пропадали. А потом один вернулся. С такими же полосами. Через три дня он перестал быть человеком.

Я перевёл взгляд на Михалыча. Он сидел на корточках, не поднимал головы. Потом повернулся. Прямо на меня. Усмехнулся.

— Ты крещёный? — спросил он.

Я не ответил.

— Я тоже был крещёный, — продолжил он. — Мать в церковь водила. В Видном. Знаешь такую?

Я знал.

— Теперь не помогает, — сказал он. — Крестик. Молитвы. Ничего не помогает. Потому что там, где мы идём, Бога нет.

Он засмеялся. Сухо, ломано, как треск старого динамика.

Я сжал крестик.

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного, — прошептал я. Один раз. Не вслух. Просто губами.

Михалыч отвернулся.

---

Клык остановился у развилки. Два тоннеля. Широкий — с ржавыми рельсами, уходящий к главному ходу. Узкий — технический, ведущий куда-то вверх.

— Главный ход — пять минут. Но там… — он не договорил.