Практика выживания.

Пролог

Пролог

Агнес ненавидела утро не за ранний подъём.
Она ненавидела его за то, что именно утром особенно ясно понимаешь: мир снова держится на тебе.
Стройка просыпалась раньше города. Ещё не включили офисные кофемашины, ещё не запищали турникеты бизнес-центров, а здесь уже гремел металл, кричали голоса и пахло сыростью, цементом и мокрой землёй. Пахло работой — той самой, после которой вечером болят плечи и нет сил даже злиться.
— Агнес, ты это видела?! — заорал снизу прораб, размахивая бумагами.
Она стояла на плите перекрытия, ветер трепал оранжевый жилет, каска давила на виски, а в руках была папка — тяжёлая, потрёпанная, с заломами, как и всё, что проходило через её руки.
— Видела, — спокойно ответила она, не повышая голоса. — И если ты сейчас не перестанешь орать, я увижу ещё и твой инфаркт.
Снизу кто-то прыснул со смеху. Прораб насупился, но подошёл ближе.
— Ты понимаешь, что по срокам мы не успеваем?
— Понимаю.
— Тогда почему ты опять всё тормозишь?
Агнес медленно посмотрела вниз. Очень медленно. Так, что даже ветер, казалось, притих.
— Потому что если мы сейчас «проскочим», — сказала она ровно, — через месяц эта балка просядет. А через два — кто-нибудь окажется под ней. Ты хочешь потом смотреть в глаза его жене или мне сейчас в глаза?
Прораб сглотнул.
— Переделываем, — добавила она уже тише. — И не спорим. Я здесь не для того, чтобы вам нравиться.
Она развернулась и пошла дальше, отмечая взглядом кривые швы, плохо закреплённую арматуру, мокрые пятна там, где их быть не должно. Мир для неё давно стал чертежом: линии, нагрузки, ошибки. Люди — тоже.
— Вот ведь баба… — буркнул кто-то за спиной.
— Заткнись, — тут же ответил другой. — Она если сказала — значит, так и будет.
Агнес усмехнулась краешком губ.
Любви она не вызывала. И слава богу.
Она спустилась по лестнице, перепрыгивая через лужи, не замечая грязи на ботинках. Ботинки всегда можно отмыть. А вот последствия чужой глупости — не всегда.
— Ты опять без обеда, — сказала бухгалтерша, поймав её у бытовки.
— Я не без обеда, — машинально ответила Агнес. — Я до него не дошла.
— Ты когда-нибудь дойдёшь?
— Когда мир перестанет разваливаться.
Бухгалтерша покачала головой.
— Знаешь, тебе бы мужа.
— Знаю, — спокойно ответила Агнес. — Но я предпочитаю надёжные конструкции.
Она прошла мимо, не оборачиваясь. Эти разговоры она слышала лет с тридцати. Потом перестала считать.
Телефон завибрировал в кармане, когда она проверяла очередную отметку. Агнес выдохнула и ответила, прижав аппарат плечом.
— Мам, я на объекте.
— Я слышу, — в голосе матери сквозила усталость. — У тебя там опять ветер?
— Всегда. Что у тебя?
Пауза была слишком длинной.
— Сегодня привезли мужчину, — наконец сказала мать. — Пятьдесят восемь. Обморожение. Говорит, «думал, пройдёт».
Агнес закрыла глаза.
— Конечно, думал.
— А теперь ампутация, — спокойно продолжила мать. — Потому что холод — это ерунда, пока не станет поздно.
— Люди не умеют думать наперёд, — сказала Агнес глухо.
— Ты умеешь, — вздохнула мать. — Но за всех не сможешь.
Агнес посмотрела на серое небо, на краны, уходящие в облака, на бетон под ногами.
— Кто-то должен.
— Ты опять одна?
— Я всегда одна, мам.
Мать хотела что-то сказать, но промолчала.
— Чай с чабрецом пей, — наконец сказала она.
— Пью.
— И спи хоть иногда.
— Когда закончу этот объект.
Разговор закончился, а ощущение пустоты — нет.
Иногда Агнес ловила себя на мысли, что живёт как времянка: без украшений, без излишеств, лишь бы стояло и не рухнуло. Она не жалела — просто фиксировала факт. Семьи не было. Детей — тоже. Были люди, которым она спасала жизни, даже если они об этом не знали.
Она снова поднялась наверх. Ветер стал сильнее, тянул за жилет, словно проверял на прочность. Агнес подошла к краю плиты, наклонилась, чтобы посмотреть, как закреплена кромка.
— Эй! — крикнули снизу. — Агнес, там…
Она обернулась на голос.
И в этот момент нога поехала.
Очень просто. Без драм. Влажный бетон, чуть-чуть слизи, мгновение — и равновесие исчезло. Рука дёрнулась, схватила пустоту.
Странно, но страха не было.
Была только досада.
Кто не закрепил… — мелькнуло в голове.
Потом стало тихо.
Без боли. Без света.
Как если бы кто-то выключил рубильник.

Глава 1.

Глава 1.

Камень, холод и тишина
Первым пришёл холод.
Не «прохладно», не «свежо», а такой, который цепляется за кожу, будто её забыли одеть. Холод забирался в уши, в ноздри, в пальцы ног — туда, где тело обычно держит запас тепла на случай беды. И вместе с холодом пришёл запах камня: сырого, старого, пропитанного дымом и молитвами. Запах извести, мокрой соломы и чего-то терпкого — трав, которыми здесь пытались заменить лекарство и жизнь.
Агнес открыла глаза и не сразу поняла, что открыла. Мир стоял на месте, но как будто его качали руками — медленно, настойчиво. Висок ныл, и боль не была резкой: она была глубокой, тупой, сквозной, будто кто-то засунул в голову каменный клин и забыл вынуть. Язык казался чужим, сухим, губы — потрескавшимися. Хотелось сглотнуть, но горло обожгло.
Она попыталась поднять руку — и рука поднялась не так, как должна была. Слишком лёгкая, слишком тонкая. Пальцы — изящные, не её. Кожа — белая, без привычной шершавости. Она моргнула, снова посмотрела на ладонь, будто надеялась, что это шутка или чей-то розыгрыш, но пальцы остались чужими.
Дальше память подкинула ей короткий, ослепляющий кадр: бетон, мокрый край, рывок, пустота. Каска, давящая на виски. Ветер. И мысль, будничная до злости: кто не закрепил…
А потом — ничего.
Агнес закрыла глаза. Боль в голове от этого стала сильнее, и она снова открыла — уже осторожно. Слева, чуть выше, висела свеча в железном держателе. Пламя дрожало от сквозняка, и по стене бегали тени. Стена была каменная, грубая, не штукатуренная до гладкости — камень с прожилками, следы старых ремонтов, тёмные пятна от дыма. Потолок — низкий, сводчатый. Ни одного прямого угла, как в новых зданиях. Всё тяжёлое, толстое, рассчитанное на века. На выживание. На то, чтобы люди внутри терпели и не задавали вопросов.
Она лежала на узкой койке, застеленной грубым полотном. Под головой — валик, набитый чем-то жёстким. Соломой? Травой? Она осторожно повернула голову — и мир снова качнулся. В животе поднялась тошнота, тяжёлая, вязкая. Агнес стиснула зубы. Стиснула — и снова почувствовала, что зубы… ровные. Слишком ровные. И челюсть — тоньше.
Так. Спокойно.
Она привыкла к аварийным ситуациям, но это… Это было не «сорвался кран» и не «сроки горят». Это было… невозможное.
Где-то далеко ударил колокол. Низко, густо. Звук прокатился по камню, и камень ответил ему глухим дрожанием. Потом ещё раз. И ещё. Ритмично, как если бы кто-то отмечал время не часами, а ударами, чтобы даже самые упрямые не забывали: здесь всё по распорядку.
Дверь открылась без скрипа, тяжёлая, деревянная, с железными полосами. В проём вошла женщина в тёмном одеянии. Не «женщина» — сестра. Монахиня. Агнес узнала это раньше, чем успела назвать словами: ткань, покрывающая голову, строгий вырез, руки, спрятанные в рукавах. На поясе — верёвка. В руках — глиняная кружка.
Монахиня подошла ближе, наклонилась, и Агнес увидела лицо: не старое, но усталое. Нос чуть красный от холода. Глаза внимательные, но не ласковые. Скорее — привычно-деловые. Взгляд человека, который видел слишком много обмороков, крови, лихорадки и чужих капризов.
— Слава Господу, — сказала она негромко. Голос был мягкий, но твёрдый. — Очнулась.
Агнес попробовала ответить — и поняла, что голос не выходит. Не потому что она не может. Потому что внутри всё встало в штыки. Слова казались опасными. Как будто стоит открыть рот — и мир окончательно подтвердит своё безумие.
Монахиня это заметила, не задавая лишних вопросов. Поднесла кружку к губам Агнес.
— Пей маленькими глотками. Тёплое.
Тёплое было относительно. Вода с чем-то травяным — горьковатым, пахнущим сеном и аптекой. Но она всё равно сделала глоток, потом второй. Горло перестало жечь, и тело, словно вспомнив о себе, потребовало ещё.
— Вот так, — сказала монахиня. — Не торопись, дочь моя.
«Дочь моя».
Агнес едва не рассмеялась — от абсурда и отчаяния. Она… чья-то дочь? В этом каменном мешке? В монастыре? Она, которая вчера стояла на плите перекрытия и ругалась с прорабом?
Вчера?
Она попыталась ухватиться за ощущение времени — и времени не нашла. Было «до» и «после». И между ними — провал.
— Ты сильно ударилась, — продолжила сестра, внимательно глядя на неё. — Тебя нашли у лестницы. Голова в крови. Мы думали, Господь заберёт тебя.
Сестра произнесла это без трагедии, как факт. Агнес поймала себя на том, что умом оценивает: лестница, камень, кровь. Контузия. Сотрясение. Возможно, перелом. Но тело — молодое, гибкое, выжило.
Не моё тело.
Эта мысль была настолько холодной, что даже холод камня рядом отступил.
— Ты помнишь, как тебя зовут? — спросила монахиня.
Агнес моргнула.
Имя она знала. Её имя — Агнес. Это было смешно и страшно одновременно: имя было тем же, что и в её жизни, и от этого реальность становилась только более липкой. Будто кто-то специально оставил ей эту нитку, чтобы она не сорвалась окончательно.
Она кивнула.
— Агнес, — выдохнула она наконец, и голос прозвучал иначе: выше, мягче. Не хриплый рабочий голос, которым она привыкла рубить по фактам. А женский, молодой.
Монахиня облегчённо перекрестилась.
— Благодарение. А фамилию помнишь? — осторожно.
Агнес снова кивнула.
— Монфор, — сказала она и ощутила, как слово ложится на язык так, будто оно всегда там было.
Сестра заметно расслабилась.
— Хорошо. Агнес де Монфор. Жена сеньора… — она запнулась на мгновение, словно проверяя, как правильнее сказать, — господина Гуго де Монфора. Господь да сохранит его в пути.
Слова ударили по Агнес сильнее, чем боль в виске.
Жена.
Сеньор.
Гуго.
Внутри всё завыло. Паника попыталась подняться, как волна, но Агнес уже давно умела держать себя. На стройке паника убивает быстрее, чем падение.
Она просто лежала и молчала, глядя на сестру. Стараясь не выдать ни одной лишней эмоции. Ни одного «что за бред». Ни одного «где я». Потому что это звучало бы сумасшествием. А сумасшедших в таких местах не лечат. Их прячут.
— Меня зовут сестра Матильда, — сказала монахиня. — Я присматриваю за больными. Если станет дурно — стучи по доске, я услышу.
Она показала тонкую деревянную планку у изголовья. Агнес машинально отметила: планка закреплена плохо, с одной стороны гвоздь уже вылез. От этого даже смешно стало — мозг цеплялся за привычное. За детали. За то, что можно «починить», чтобы не думать о невозможном.
Сестра Матильда поправила одеяло — грубое, шерстяное, колючее, но тёплое. Укрыла Агнес плотнее.
— Спи. Тебе нельзя много говорить. Господь милостив, но голова — вещь хрупкая.
Она ушла, тихо закрыв дверь. За дверью послышались шаги, шорох ткани, приглушённые голоса. Потом снова колокол — уже ближе, и вместе с ним потянуло дымком, будто где-то разжигали очаг.
Агнес лежала и смотрела в потолок. Слёзы подступили неожиданно — не от жалости к себе, а от того, что всё рухнуло. Её мир — бетон, схемы, графики, сроки — исчез. А здесь остались камень, свеча и слова «жена сеньора».
Она закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.
Ладно.
Эта мысль была грубой, как её прежние ботинки.
Если я уже здесь — надо понять где, что и как выжить.
Она слышала своё сердце — быстрое, чужое. Она чувствовала тело — лёгкое, молодое, непривычное. И она понимала: если это сон, то он слишком холодный, слишком настоящий и слишком логичный в деталях, чтобы быть сном.
За дверью началось пение. Голоса тянулись ровно, как струна, и в них было что-то гипнотическое. Латынь. Агнес не знала её так, чтобы говорить свободно, но узнавание было в самой музыке слов.
Kyrie eleison — Господи, помилуй.
Слова проникали через камень, через дверь, через кожу. Монастырь жил своим ритмом и не собирался подстраиваться под чьи-то личные трагедии.
Она попыталась вспомнить, кто она — кроме «Агнес де Монфор». В голове вспыхнули обрывки чужих воспоминаний: зеркало, где ей поправляют волосы; чьи-то руки, туго затягивающие корсет; смех, резкий, женский; голос, холодный, как нож: «не позорь меня». И снова — боль, стыд, ощущение, что ты не подходишь, что ты лишняя.
Предшественница.
Чужая жизнь оставила на этом теле следы. Как грязь под ногтями, которую не вычистить одним мытьём.
Агнес судорожно вдохнула и резко села — слишком резко. Мир тут же закрутился, тошнота подступила, и она схватилась за край койки. На секунду показалось, что сейчас её вырвет, но она сжала зубы и переждала.
— Тише, — раздался голос у двери.
Сестра Матильда вернулась, будто стояла рядом и ждала. Подошла, положила ладонь Агнес на плечо. Ладонь была тёплая, сухая. Уверенная.
— Не вставай. Ты ещё слабая.
— Где… — Агнес попыталась спросить, но слово упёрлось в страх.
— В аббатстве, — спокойно сказала сестра. — В Понтлевуа. Тебя привезли сюда по просьбе… — она замялась, выбирая слова, — по просьбе твоей семьи. Тебе нужно было покаяние и тишина.
«Покаяние».
Агнес чуть не фыркнула. У неё в XXI веке тоже просили «покаяться», только называли это иначе: «будь женственнее», «не дави», «улыбайся». Она не умела. И не хотела.
Сестра Матильда, не дождавшись ответа, снова протянула кружку.
— Пей. И не думай, что Господь оставил тебя. Бывает, что удар по голове — это вразумление.
Агнес едва удержалась, чтобы не сказать: «Удар по голове — это травма, а не вразумление». Но язык и мозг одновременно подсказали: здесь так не говорят. Здесь так не живут.
Она сделала глоток и кивнула.
— Хорошо, — сказала она тихо.
Сестра Матильда посмотрела на неё внимательнее.
— Ты стала… спокойнее, — произнесла она. — Раньше ты кричала и плакала. Требовала зеркало, ленты, горячую воду. А теперь смотришь так, будто считаешь.
Агнес медленно подняла глаза.
— Я… устала, — сказала она и поняла, что это правда. Устала настолько, что даже в аду хотела бы сначала выпить воды и оценить выходы.
Сестра Матильда хмыкнула — почти незаметно.
— Усталость иногда полезнее гордыни. Спи.
Она ушла, оставив Агнес одну. И Агнес действительно уснула — не потому что хотела, а потому что тело сотрясение не спрашивает. Оно просто выключает тебя.
День сменился ночью, потом снова день — или наоборот. Агнес не могла сказать точно. В монастыре время измеряли не часами, а колоколами и молитвами. Просыпалась она от звука шагов в коридоре, от запаха дыма, от чужого пения. Иногда — от боли в голове, иногда — от холода, который заползал под одеяло, если свеча догорела и в комнате стало темнее.
Ей приносили еду: густую похлёбку из гороха или чечевицы, кусок грубого хлеба, иногда — немного сыра. Всё это казалось пресным, но желудок благодарно принимал. Еда была простой, честной, без украшений — как работа.
Однажды сестра принесла ей тёплую воду в деревянной миске.
— Умойся, — сказала она. — Тебе станет легче. И волосы… — она посмотрела на Агнес и добавила почти строго: — Не распускай. Здесь не место для… — она не сказала слова «кокетства», но оно повисло в воздухе.
Агнес кивнула и взяла воду. Она увидела в отражении миски лицо — и замерла.
Красивое. Молодое. Тонкие черты. Глаза — огромные, бирюзовые, как редкий камень. И волосы — каштановые, но в них была рыжина, тёплая, солнечная, будто кто-то подмешал в тёмный цвет огонь.
Она смотрела и не могла принять: это не её лицо. Её лицо в XXI веке было другим — уставшим, резким, с короткой стрижкой и морщинками от постоянного прищура на ветру. А здесь… здесь лицо было таким, ради которого мужчины пишут стихи и совершают глупости.
Именно поэтому её и выдали замуж, подсказала логика.
Красивая жена — удобная монета.
Её затошнило не от воды — от мысли.
— Что с тобой? — спросила сестра Матильда, заметив, как Агнес побледнела.
— Ничего, — ответила Агнес и заставила себя умыться. Холодная вода обожгла кожу и немного вернула её в реальность.
Сестра наблюдала молча.
— Тебе снились дурные сны, — сказала она наконец. — Ты шептала странные слова ночью.
Агнес напряглась.
— Какие?
— Я не поняла, — призналась сестра. — Не латынь. Не французский. Слова резкие, короткие. Как у солдат.
Агнес медленно выдохнула.
Хорошо. Значит, я не выдала себя полностью.
Она подняла взгляд на сестру и сказала тем голосом, который обычно использовала, когда нужно было поставить точку:
— Это от боли.
— Возможно, — согласилась сестра. — Но боль не делает человека другим.
Агнес не ответила. Потому что если бы ответила честно, камень бы треснул.
На третий или четвёртый день — она считала по тому, как менялся свет в узком окне — Агнес впервые попросила выйти.
Сестра Матильда посмотрела на неё так, будто оценивает прочность конструкции.
— Пройдёшь?
— Да, — сказала Агнес. И добавила, чтобы не звучать гордо: — Если медленно.
Её вывели в коридор. Каменный, узкий, холодный. Пол — плиты, стёртые ногами. По стенам — редкие факелы. Воздух пахнул дымом и влажной шерстью. Агнес шла, держась за руку сестры, и каждый шаг отдавался лёгким звоном в голове.
За поворотом открылся внутренний двор — клуатр. Галерея с колоннами, каменные арки. В центре — небольшой сад: зимний, бедный, с голыми ветками и мокрой землёй. По периметру — двери в помещения. Из одной двери тянуло тёплым паром и запахом трав — лазарет. Из другой — хлебом и кислым тестом. Из третьей — чернилами и сухой кожей — там, вероятно, переписывали книги.
Агнес остановилась, вдохнула и вдруг поняла: это не декорация. Это не музей. Это живой, работающий организм, в котором всё подчинено правилам, и эти правила держат людей так же крепко, как раствор держит камень.
Вдалеке снова пели.
Ora et labora — молись и трудись.
Она знала перевод не потому, что была ученой, а потому что фраза была слишком правильной для этого места.
— Смотри под ноги, — сказала сестра Матильда. — Ты ещё слабая.
— Я вижу, — машинально ответила Агнес.
И тут же ощутила, что ответила слишком по-современному. Слишком уверенно. Сестра снова посмотрела на неё.
— Раньше ты говорила иначе, — сказала она тихо.
— Раньше я была глупее, — так же тихо ответила Агнес.
Сестра Матильда не улыбнулась, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на осторожность.
Вечером — если это был вечер — Агнес впервые услышала разговор о ней. Не специально. Просто дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и голоса прошли по коридору.
— …говорят, госпожа Агнес теперь тиха, — шептала одна монахиня. — Будто воду подменили.
— После удара Господь может забрать гордыню, — ответила другая.
— Или разум.
— Разум у неё и так был малый, — сухо сказала третья. — Красота — да, а толку…
Агнес сжала пальцы на одеяле. Внутри поднялось злое, знакомое: когда тебя оценивают по слухам. По чужим словам. По прошлой репутации.
Она могла бы сейчас выскочить и сказать всё, что думает. Могла бы показать им, как строят печи и почему у них половина монастыря кашляет каждую зиму. Могла бы…
Но она промолчала.
Потому что умная женщина в чужом времени сначала слушает. Потом делает выводы. И только потом меняет мир под себя.
Если уж я здесь, подумала Агнес, глядя в темноту,
то я выживу. И сделаю так, чтобы мне не было холодно.
Она уснула с этой мыслью — и впервые за все дни боль в голове отступила на шаг.
На пятый день она смогла сидеть у окна дольше, не ощущая, что мир переворачивается. За окном была серость, мокрый двор, камень, на котором вода собиралась в тёмные пятна. Где-то внизу две сестры таскали воду в ведрах, и Агнес отметила: ведра деревянные, тяжёлые, ручки неудобные, нагрузка на спину чудовищная. Они таскали молча, как заведённые.
Она могла бы придумать им коромысло. Или хотя бы сделать ручки шире. Мелочь. Но мелочь экономит силы. А силы — это жизнь.
В дверь постучали.
— Входи, — сказала Агнес и тут же замерла: «входи» прозвучало слишком по-хозяйски. Но было поздно.
Вошла сестра Матильда с женщиной постарше. Та была не в таком строгом облачении, но по виду — важная. Лицо — резкое, нос прямой, глаза тёмные и цепкие.
— Это настоятельница, — сказала сестра Матильда.
Женщина остановилась у порога, будто не желала подходить ближе, и заговорила холодно:
— Агнес де Монфор. Ты очнулась и перестала плакать. Это уже новость.
— Я плакать не люблю, — тихо ответила Агнес.
— Раньше любила, — сухо сказала настоятельница. — И любила жаловаться. Ты здесь не для удовольствий. Ты здесь, чтобы смириться.
Агнес подняла на неё взгляд. Бирюзовые глаза в этом теле делали взгляд почти красивым, но она наполнила его тем, что было в ней самой: опытом и усталостью.
— Я здесь, потому что меня привезли, — сказала она. — А смирение… — она сделала паузу, выбирая слова, — бывает разным.
Настоятельница прищурилась.
— Удар по голове может открыть рот, — произнесла она. — И это опасно.
Агнес кивнула.
— Я буду осторожна.
— Будешь, — подтвердила настоятельница. — И ещё: твоя семья интересовалась твоим состоянием. Твоя сестра… — она произнесла это с лёгким оттенком уважения, — графиня Адела. Она прислала милостыню для монастыря и спрашивала, живёшь ли ты.
Имя ударило, как камень по ребрам.
Адела.
Сестра, которая её ненавидит. Сестра, от которой она убежала. Сестра, которая теперь может приехать и увидеть… что?
Агнес не знала их истории, но чувствовала чужой стыд и чужой страх — тенью на коже.
— Я жива, — сказала она.
Настоятельница кивнула, будто поставила отметку в списке.
— Хорошо. Тогда молись. И не думай, что монастырь — это убежище от твоей жизни. Это остановка. Ты вернёшься туда, куда тебя определили.
Агнес стиснула зубы.
Вернёшься.
В поместье. К мужу. К людям. В холод, который убивает. В роль, которую ей назначили.
И вдруг — странно — она почувствовала не страх, а облегчение.
Потому что монастырь, при всей своей строгости, был клеткой. А клетка — это чужие правила. А Агнес всю жизнь жила по одному правилу: если конструкция тебе мешает — ты либо укрепляешь, либо перестраиваешь.
Настоятельница ушла. Сестра Матильда осталась.
— Ты не боишься? — спросила она неожиданно тихо.
Агнес посмотрела на неё.
— Боюсь, — честно ответила она. — Но молчать от страха — это… — она поискала слово, — невыгодно.
Сестра Матильда нахмурилась.
— Невыгодно?
— Да, — сказала Агнес. — Зима бывает холодной. И если я вернусь в каменный дом, где люди мёрзнут, то я либо сама заболею, либо буду смотреть, как болеют другие. А я не люблю смотреть.
Сестра Матильда смотрела на неё долго.
— Ты говоришь странно, — сказала она наконец.
— Я ударилась головой, — ровно ответила Агнес и добавила с той самой сухой иронией, которую носила в себе как инструмент: — Иногда это полезно. Сразу понимаешь, что важнее — ленты или тепло.
Сестра Матильда не улыбнулась, но взгляд её стал мягче.
— Отдыхай, — сказала она. — Ты ещё не готова к дороге.
— Я готова, — возразила Агнес.
И уже тише, почти себе: — Просто мне нужно… понять, где я.
Сестра Матильда наклонилась ближе, будто решилась на маленькую милость.
— Через несколько дней, если будешь ходить уверенно, я покажу тебе кухню и кладовые. Ты любила там командовать, — она чуть нахмурилась, — хотя толку от этого было мало.
Агнес посмотрела на неё и тихо сказала:
— Тогда посмотрим, сколько будет толку теперь.
Она осталась одна и впервые позволила себе то, что держала внутри всю неделю: страх, горечь, злость — всё сразу. Не истерикой. Не плачем. Просто тяжёлым, холодным признанием.
Она умерла там. На стройке.
И проснулась здесь. В камне. В молитвах. В чужой жизни.
Пальцы сами сжались в кулак — маленький, женский. И всё равно кулак.
— Ладно, — сказала Агнес вслух, и её собственный новый голос прозвучал удивительно твёрдо. — Ладно.
Она подняла глаза к потолку, к своду, к камню, который не задаёт вопросов.
— Deus providebit — Бог усмотрит, — произнесла она медленно, как будто примеряя фразу.
И тут же, с сухой усмешкой, добавила по-русски, для самой себя:
— А я помогу. Потому что, если оставить всё на усмотрение… тут все перемёрзнут.
За окном снова ударил колокол. Монастырь звал на молитву. Агнес медленно легла, закрыла глаза и впервые за эту неделю ощутила не только ужас, но и странную, упрямую ясность: впереди будет тяжело. Но у неё есть голова. И у неё есть опыт. А это уже больше, чем было у прежней Агнес.
И если уж она попала в каменный век — значит, камень придётся сделать тёплым.

Глава 2.

Глава 2.

Дорога к дому
Утро в монастыре не начиналось с солнца — оно начиналось со звука. Сначала колокол, тяжёлый, низкий, будто удар по груди. Потом шорохи в коридоре: мягкие шаги по камню, скрип двери, приглушённые голоса. Запахи приходили следом: тёплая вода, дым от очага, кисловатый хлеб. И всегда — камень. Сырой, холодный, неумолимый.
Агнес сидела на краю койки и смотрела на свои руки. Она уже привыкла к их виду — к тонким пальцам, к светлой коже, к странной хрупкости запястий. Привыкла настолько, что иногда ловила себя на том, что делает жест по-старому — резко, уверенно, как человек, который привык руководить. И тут же останавливала себя, вспоминая, что здесь резкость от женщины воспринимают иначе. Здесь резкость — не характер, а «дурость». Или «одержимость». Или «грех».
Она потёрла висок. Боль ушла, но оставила после себя тяжесть — как след от удара, который напоминает о себе, когда меняется погода или настроение. И вместе с этой тяжестью в голове жило ещё одно ощущение: она всё ещё не знает главного.
В каком она веке.
Она могла догадаться. Камень, латынь, монастырь, речи про «сеньора», отсутствие привычных вещей, грубая ткань, огонь в свечах — всё это складывалось в картину раннего Средневековья. Но догадка — не факт. А факты ей были нужны, как воздух.
Сестра Матильда вошла без стука, как входила всегда, и поставила на табурет миску с кашей.
— Ешь, — сказала она. — Сегодня ты выйдешь во двор. И если не упадёшь на первой же плите, мы подумаем о дороге.
— О дороге, — повторила Агнес, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Слишком спокойный голос здесь вызывал подозрение, но истерики от неё никто не дождётся. — Куда?
Сестра Матильда посмотрела на неё так, будто оценивает не вопрос, а намерение.
— Туда, где твой дом, — ответила она. — В поместье Монфоров. Ты же не думаешь, что останешься здесь навсегда?
«Навсегда» прозвучало так, словно это наказание.
Агнес опустила взгляд в миску. Каша была густая, зерно грубое. Вкус — нейтральный, но тело принимало еду с благодарностью. Молодое тело требовало энергии.
— Я думала… — медленно начала она, затем оборвала себя. «Я думала» в её положении звучало опасно. — Мне говорили, что я сама сюда приехала.
— Приехала, — сухо подтвердила сестра Матильда. — Не одна, конечно. Тебя привезли люди твоей сестры. Сказали, ты… — она замялась, подбирая слово, которое не обидит и не соврёт, — была… слишком беспокойной.
Агнес подняла глаза.
— Беспокойной?
— Кричала. Плакала. Рвалась из дома. Говорила, что не хочешь быть женой, — перечислила сестра Матильда без осуждения, но и без сочувствия. — Говорила, что тебя отдали «как козу на ярмарке». Прости Господи, за такие слова. Потом говорила, что лучше в монастырь. Что здесь тихо. Что Бог — единственный, кто не требует от тебя быть удобной.
Агнес слушала и чувствовала, как внутри поднимается злость. Не на монастырь. Не на сестру Матильду. На эту предшественницу. На чужую слабость, которая теперь стала её проблемой.
— И вы поверили? — спросила она тихо.
— Мы не судьи, — ответила сестра Матильда. — Мы принимаем. Но монастырь — не место для капризов. Здесь труд. Здесь молитва. Здесь порядок.
Агнес усмехнулась — коротко, без веселья.
— Порядок я уважаю.
Сестра Матильда прищурилась.
— Ты стала говорить странные вещи.
— Я стала говорить честные вещи, — ответила Агнес и тут же смягчила тон: — После удара… многое выглядит иначе.
Сестра Матильда, кажется, приняла это объяснение. Удар по голове здесь был удобным ключом. Он открывал дверь к любым переменам, если не злоупотреблять.
— Сегодня придёт лекарь, — сказала сестра. — Он посмотрит твою голову. Настоятельница хочет знать, можно ли тебя отправлять.
Слова «можно ли отправлять» звучали так же спокойно, как «можно ли вынести мешок». Агнес не обиделась. Она лишь отметила: здесь никто не спрашивает «хочешь ли». Здесь спрашивают «можно ли».
Лекарь пришёл ближе к полудню. Его сопровождал послушник с корзиной, из которой пахло сушёными травами и каким-то крепким настоем. Лекарь был не старый, но лицо у него было обветренное, с красными прожилками на носу. Руки — большие, с короткими ногтями, в них чувствовалась привычка к грубой работе. На поясе у него висел кожаный мешочек, а из мешочка торчала деревянная ложка и свернутый кусок ткани.
— Госпожа Агнес, — сказал он и слегка поклонился. Поклон был не придворный. Скорее привычка показать уважение к титулу, не вкладывая в него душу. — Говорят, вы упали.
Агнес кивнула.
— Ударилась, — добавила она, выбирая слова просто.
Он присел на табурет, взял её за запястье. Пальцы у него были тёплые. Он считал пульс долго, внимательно, не глядя на лицо, будто прислушивался к ритму жизни.
— Голова болит? — спросил он наконец.
— Иногда, — ответила Агнес. — И… забываю.
Лекарь посмотрел на неё.
— Что забываете?
Вот тут нужно было быть умной.
— Иногда не помню, что было вчера, — сказала она. — Иногда… лица. Слова. — Она сделала паузу и добавила то, что звучало бы правдоподобно для них: — Иногда кажется, что я смотрю на себя со стороны. Как будто это не я.
Сестра Матильда стояла у двери и слушала. Лекарь молчал, потом кивнул.
— Бывает. Удар по голове путает мысли. Иногда Господь забирает лишнее. Иногда забирает важное.
— Господь, — повторила Агнес и чуть опустила взгляд. Здесь было безопаснее соглашаться. — А можно… вернуть?
Лекарь усмехнулся уголком губ.
— Если бы я умел возвращать память, я бы был не лекарем, а святым. — Он наклонился, осторожно провёл пальцами по её волосам у виска. Агнес напряглась: прикосновение было неожиданно интимным. Но он был профессионален, насколько позволяла эпоха. — Рана затянулась. Кость цела. Хорошо. — Он посмотрел на неё внимательно. — Вы помните, кто вы?
— Агнес де Монфор, — ответила она без запинки.
— Помните мужа?
Слова застряли в горле. Память тела подкидывала обрывки: высокий силуэт, запах кожи, тяжёлый взгляд, молчание в спальне. И странное ощущение стыда — не столько женского, сколько детского: «я не справилась». Но это было чужое. Она не могла позволить этому управлять.
— Гуго де Монфор, — сказала она. — Он в отъезде.
Лекарь поднял бровь.
— Откуда знаете?
— Говорили, — коротко ответила Агнес. Чем меньше деталей — тем меньше риска.
Лекарь снова кивнул.
— Тогда, госпожа, вы достаточно здоровы для дороги. Только не трясите голову. И не думайте, что память вернётся сразу. Иногда она возвращается кусками. Иногда — никогда.
— Кусками, — повторила Агнес и почувствовала холод под кожей. «Кусками» — это значит, что чужая жизнь будет всплывать в ней внезапно, без спроса. Как рвота. Как кровь.
Лекарь достал из мешочка маленький свёрток.
— Это на ночь, — сказал он. — Настой из мака и трав. Немного. Иначе будете спать, как мёртвая. — Он посмотрел прямо. — Вам сейчас нужно бодрствовать. У вас впереди дом.
Дом.
Слово прозвучало иначе, чем раньше. Не уютно. Не обещающе. Как обязанность.
После ухода лекаря сестра Матильда принесла ей одежду.
— Ты поедешь завтра, — сказала она, и это звучало как решение, не обсуждение. — Письмо твоей сестры пришло ещё два дня назад. Она требует, чтобы тебя вернули в поместье. Она не хочет слухов.
— Слухов? — Агнес подняла глаза.
— Слухов, что ты сбежала в монастырь от мужа, — спокойно ответила сестра Матильда. — Говорят, твой муж — человек уважаемый. И у него дела в дороге. И ему не нужна жена, которая позорит его именем.
Агнес сжала губы.
— Я не собираюсь быть… позором.
Сестра Матильда подала ей платье — шерстяное, тёмное, тяжелое. Пояс — тканевый, простой. На голову — платок. Никаких украшений.
— Ты поедешь не одна, — сказала сестра. — Я поеду с тобой до переправы. Дальше тебя встретят люди из поместья. Так распорядилась графиня.
— Графиня распорядилась, — повторила Агнес и в этой фразе уже звучал сарказм, хоть она и старалась приглушить его. — Конечно.
Сестра Матильда не обиделась. Она знала, что «конечно» означает.
— Ты изменилась, — сказала она тихо. — И я не знаю, хорошо ли это.
Агнес посмотрела на неё.
— Мне нужно выжить, — сказала она честно. — А для этого иногда полезно меняться.
Сестра Матильда поджала губы, будто хотела сказать что-то ещё, но промолчала. И вдруг — очень неожиданно — протянула Агнес небольшой свёрток.
— Возьми, — сказала она. — Травы. От боли, от живота, от простуды. Я не знаю, что у тебя будет в дороге.
Агнес взяла свёрток. Пальцы сестры на секунду коснулись её ладони — тёплые, уверенные.
— Спасибо, — сказала Агнес и почувствовала, что это «спасибо» — настоящее.
Сестра Матильда кивнула, как будто зафиксировала между ними маленький договор.
Вечером Агнес дали письмо.
Не ей — «для неё». Письмо было запечатано воском. На печати — знак, который она не умела читать, но узнала как символ власти. Письмо было от мужа. Ей объяснили это так, будто объясняют погоду.
— Это тебе, — сказала сестра Матильда. — Твой муж прислал гонца. Он не приехал. Он прислал слова.
Слова.
Интересно. Она всю жизнь руководила людьми словами. А теперь кто-то руководит ею словами на бумаге.
Агнес сидела на койке и смотрела на печать. Внутри поднялось странное чувство: любопытство и холод. Любопытство — кто он. Холод — что в этих словах, вероятно, нет ни капли тепла.
— Я могу открыть? — спросила она.
— Можешь, — ответила сестра. — Но читать ты раньше не любила. Смеялась, что буквы портят глаза.
Агнес приподняла бровь.
— Теперь люблю.
Сестра Матильда молча вышла. Агнес осталась одна с письмом.
Она сломала печать осторожно — не из уважения, а из привычки к аккуратности. Внутри был лист грубой бумаги, исписанный ровной рукой. Чернила — тёмные, с лёгким блеском.
Она читала медленно. Не потому что плохо понимала. А потому что каждое слово фиксировало её новую реальность.
Содержание было короткое. Сухое. Как отчёт.
Он сообщал, что находится в отъезде по делам, связанным с королевскими поручениями и обязанностями. Сообщал, что она должна вернуться в поместье и вести себя достойно имени Монфоров. Сообщал, что средства на её содержание выделены, но расходов без необходимости он не одобрит. Сообщал, что ждать его возвращения следует не раньше чем через год, возможно — через два.
Подпись: Гуго де Монфор.
Ни одного слова о её здоровье. Ни одного «как ты». Ни одного «мне жаль». Только требования и порядок.
Агнес отложила письмо и рассмеялась тихо. Не весело. Скорее от того, что всё стало ещё яснее.
— Дикий, — сказала она в пустоту. — Хорошо. Мне даже удобно.
И тут же добавила себе под нос, с тем самым сухим юмором, который спасал её в жизни не раз:
— Два года без мужа… многие в XXI веке за это платят психотерапевту. А мне просто выдали вместе с поместьем.
Она снова взяла письмо и перечитала строки про средства. «Выделены». «Не одобрит». Значит, деньги есть, но контролируемые. Значит, жить можно, но придётся думать. Придётся считать. А считать она умела.
Она свернула письмо аккуратно. Спрятала. Документ — это сила. Даже в XI веке. Особенно в XI веке.
Ночь прошла беспокойно. Не от боли, а от мыслей. Она лежала в темноте, слушая, как где-то далеко шепчут молитвы, как скрипит дерево в двери, как камень хранит холод. В голове вспыхивали обрывки чужой памяти: запах духов с лавандой, смех девичьей компании, злой взгляд женщины — Аделы? — и ощущение унижения, когда тебя ставят на место. И вдруг — другое: высокий мужчина, тень у кровати, тёплая ладонь на её подбородке, сухое «не шевелись». От этого обрывка её бросило в жар.
Она резко села, прижала ладони к лицу.
— Нет, — прошептала она. — Нет. Это не моё.
Но тело не спрашивало. Тело помнило стыд. И стыд этот был липким.
Она заставила себя дышать ровно. На счёт. Как делала в стрессовых ситуациях.
Сначала выжить. Потом разобраться.
Утро дороги было серым. Ранняя весна в этих местах не пахла цветами. Она пахла мокрой землёй, дымом, навозом и сырой шерстью. Небо висело низко, как будто хотело придавить землю к камню.
Перед выездом сестра Матильда привела Агнес в небольшую комнату у ворот. Там на столе лежали её вещи: простая сумка, свёрток с травами, письмо мужа, ещё два письма — одно с печатью Аделы, второе — без печати, но с аккуратной вязью.
— Это от твоей сестры, — сказала сестра Матильда, показывая на печать. — И это от управляющего поместья. Он пишет о запасах и людях.
— Управляющий… — повторила Агнес и почувствовала, как мозг цепляется за конкретику. Люди. Запасы. Это уже её язык.
— Ты будешь ехать в повозке, — сказала сестра Матильда. — Не верхом. Ты ещё слишком слаба.
— Слишком слаба, — согласилась Агнес и не стала спорить. Силы нужно беречь.
Во дворе ждали двое мужчин. Один — монах, молодой, с опущенными глазами. Второй — вооружённый: короткое копьё, нож, тяжёлый плащ. Он смотрел на Агнес как на груз. Без интереса. Без уважения. Но и без наглости.
— Это человек графини, — сказала сестра Матильда. — Он довезёт нас до переправы. Дальше будут люди Монфоров.
Агнес кивнула, принимая правила. Пока.
Она поднялась в повозку. Доски были сырые, пахли старым деревом. Подстилка — солома. Колючая. Она села осторожно, поправляя платье.
Сестра Матильда устроилась рядом. Повозка дёрнулась, колёса заскрипели, и монастырь стал медленно уходить назад — каменная стена, ворота, крест над аркой. Агнес смотрела, пока он не исчез из вида.
Она не чувствовала ностальгии. Она чувствовала только одно: движение. Дорога.
Дорога в XI веке не была дорогой в её понимании. Это была полоса земли, где колёса уже протоптали колею. Где-то — грязь по щиколотку. Где-то — камни. Где-то — лужи, в которых отражалось серое небо. Лес вдоль дороги стоял влажный, тёмный. Пахло прелыми листьями и сырой корой. Иногда налетал ветер, и холод пробирал под плащ.
Агнес смотрела по сторонам и старалась запоминать всё: как устроены телеги, как привязаны ремни, как люди одеваются, как несут корзины, как смотрят на монахиню и на неё.
Встречные крестьяне кланялись сестре Матильде. Ей — реже. Её лицо, вероятно, знали. Красивое лицо — запоминают. Но уважение здесь было не к красоте. Уважение было к знакам: к кресту, к оружию, к печати.
— Сестра Матильда, — тихо спросила Агнес, когда они ехали уже час. — Какой сейчас год?
Сестра Матильда посмотрела на неё. Не удивилась. Скорее — ждала этого вопроса.
— Ты правда не помнишь? — спросила она.
Агнес сделала вид, что ей тяжело. Чуть прикрыла глаза.
— Иногда… у меня как будто дыра. Я знаю слова, но не помню, куда их поставить.
Сестра Матильда вздохнула.
— Сейчас тысяча девяносто… — она произнесла число медленно, словно опасалась, что Агнес не поймёт. — Тысяча девяносто первый год от Рождества Христова.
У Агнес внутри всё похолодело — и не от ветра.
Тысяча… девяносто первый.
Это было так далеко, что мозг отказывался принять. Она знала, что такое XI век. Она знала, что это крестовые походы, феодалы, болезни, смерть, камень и грязь. Но знать — одно. А сидеть на сырой соломе и понимать, что ты теперь живёшь здесь — другое.
Она медленно выдохнула.
— Кто правит? — спросила она после паузы.
Сестра Матильда нахмурилась.
— Король Франции — Филипп, — сказала она. — И у нас много великих людей, которые сильнее короля на своих землях. Графы, герцоги. Твоя сестра, графиня Адела, — одна из них.
Агнес кивнула. Филипп… она слышала. Адела… это значит, что всё серьёзно. Это значит, что её жизнь не будет «тихой». Даже если она в поместье.
— А мой муж… — начала Агнес и остановилась. Произнести «мой муж» было странно.
Сестра Матильда посмотрела на неё.
— Он служит. Он ездит. Он воевал. Он дипломат. Он знает дороги лучше, чем дом. Ему так удобно.
«Ему так удобно».
Агнес едва удержалась от улыбки. Да. Удобно. Удобно, когда жена — далеко, а обязанности — далеко ещё дальше.
— Значит, я одна, — сказала она.
Сестра Матильда помолчала, затем произнесла:
— В поместье не бывает «одна». Там слуги. Там крестьяне. Там управляющий. Там всегда кто-то смотрит.
Агнес повернула голову к ней и тихо спросила:
— А если я не хочу быть замужем?
Сестра Матильда вздрогнула, будто услышала кощунство.
— Ты уже замужем, — сказала она жёстко. — Ты не можешь «не хотеть». Ты можешь терпеть. Или позорить имя. Или просить монастырь принять тебя навсегда. Но это решение не для женщины твоего положения.
Агнес почувствовала, как внутри поднимается возмущение. Не истеричное. Холодное, взрослое. Возмущение человека, который привык сам решать.
— Монастырь — не выход, — сказала она.
— Почему? — резко спросила сестра Матильда, будто ей стало важно.
Агнес посмотрела вперёд, на грязь дороги, на телегу, которая качалась так, что позвоночник начинал ныть.
— Потому что я боюсь Бога, — произнесла она медленно, выбирая слова, — и я верю, что Он есть. Но отдавать себя в невесты Бога… — она сделала паузу и добавила с сухой прямотой: — Я не собираюсь.
Сестра Матильда покраснела, перекрестилась и прошептала что-то быстрое.
— Тише, — сказала она. — Ты говоришь опасно.
Агнес наклонилась ближе и произнесла почти ласково, но с той самой иронией, которая резала точнее ножа:
— Опасно — это когда зимой люди мрут от холода, а все делают вид, что так и должно быть.
Сестра Матильда посмотрела на неё с тревогой.
— Ты стала дерзкой.
— Я стала практичной, — ответила Агнес. — И если Господь меня сюда отправил, значит, у него ко мне претензии не только по молитвам.
Сестра Матильда не ответила. Но Агнес заметила, как монахиня крепче сжала пальцы на своём кресте — и как при этом не отстранилась от разговора. Это было важно. Значит, сестра Матильда не враг. Значит, она может стать мостом — хотя бы на время.
К переправе они добрались к вечеру. Река была широкой, мутной от весенней воды. Берега — скользкие, с комьями глины. Лодка была простая, тяжёлая. Перевозчик — мужчина с руками, которые выглядели так, будто могли ломать ветки без усилия. Он взял плату не у Агнес, не у сестры Матильды — у человека графини.
На другом берегу их ждали двое. Один — пожилой, в плаще, с серьёзным лицом и тем самым видом человека, который умеет считать запасы лучше, чем молитвы. Второй — молодой, вооружённый, с настороженными глазами.
— Госпожа Агнес, — поклонился пожилой. — Я Рено, управляющий. Рад, что вы живы.
«Рено».
Имя она запомнила сразу. Это будет важно.
— Я тоже рада, — ответила Агнес ровно.
Рено поднял взгляд на сестру Матильду.
— Сестра, благодарю вас за заботу. Графиня Адела щедро отблагодарит аббатство.
Сестра Матильда кивнула, не проявляя жадности. Деньги для монастыря были не роскошью, а выживанием.
— Я поеду с госпожой до поместья, — сказала сестра Матильда. — Настоятельница благословила.
Рено чуть удивился, но не стал спорить.
— Тогда едем, — сказал он. — Дорога ещё длинная. Весна мокрая.
И они поехали дальше. Теперь в другой повозке — более крепкой, с бортами повыше. Солома всё равно кололась, но хотя бы не промокала насквозь.
Агнес смотрела на людей Монфоров и пыталась понять, что они о ней думают. Молодой охранник смотрел с любопытством. Рено — с осторожностью. Сестра Матильда — с настороженной заботой.
— Госпожа, — сказал Рено, когда они отъехали от переправы, — у вас есть письма.
— Есть, — ответила Агнес и достала письмо мужа. Не раскрывая. Просто показала.
Рено кивнул. Он не спросил, что внутри. Он был достаточно опытен, чтобы понимать: такие вещи — не для ушей.
— И письмо графини, — добавила Агнес.
Рено снова кивнул, и в этом кивке было: «я знаю».
— Господин Гуго далеко, — произнёс Рено осторожно. — И вы… будете хозяйкой в поместье. Это… — он замялся, — новое положение.
Сестра Матильда тихо сказала:
— Она ударилась головой. У неё амнезия.
Рено резко повернул голову.
— Амнезия? — слово прозвучало непривычно, но смысл он понял. — Она ничего не помнит?
Агнес вмешалась сразу, чтобы не дать им построить вокруг неё легенду без неё.
— Я помню своё имя, — сказала она. — Помню, что я замужем. Помню, что у меня есть дом. Но некоторые вещи… — она чуть коснулась виска, — как будто в тумане.
Рено внимательно посмотрел на неё. Слишком внимательно.
— Это может быть опасно, — сказал он.
— Опасно — не помнить, кому верить? — спросила Агнес спокойно.
Рено замолчал. Он понял, что она не дура. И это было её первым маленьким успехом.
— Госпожа, — наконец сказал он, — в поместье многое держится на привычках. Слуги привыкли, что вы… — он опять замялся, выбирая слова, — не любили хозяйство.
Агнес кивнула.
— Теперь полюблю, — сказала она ровно.
Молодой охранник хмыкнул. Сестра Матильда опустила глаза, будто молилась, чтобы Агнес не накликала беду.
Агнес смотрела на дорогу и чувствовала, как внутри начинает складываться план. Не романтический. Не героический. Рабочий.
Сначала — понять, что есть. Люди. Запасы. Дом. Печки. Камин. Тяга. Вода. Туалет. Болезни. Пища. Дрова. Склад. Конюшня.
Потом — определить слабые места.
Потом — укрепить.
Она чуть улыбнулась себе. Мозг снова стал работать как на объекте. И от этого стало легче.
К ночи они остановились на постоялом дворе. Это был не «гостиничный уют». Это был большой деревянный сарай с очагом посередине и запахом дыма, жира, мокрой шерсти и лошадей. Люди спали почти в одной комнате, каждый на своём куске соломы. Женщины держались ближе к стене, мужчины — ближе к огню, оружие — рядом.
Агнес села возле огня, протянула руки к теплу. Пламя было открытым, дым уходил плохо. Тяги не было. Глаза резало. Она сразу отметила: очаг посередине — правильно, но дымоход нужен. Без дымохода люди всю жизнь дышат копотью.
— Вы кашляете? — спросила она у женщины рядом — крестьянки с красными руками.
Женщина посмотрела с недоверием.
— Все кашляют, — ответила она.
Агнес кивнула.
— Потому что дым.
Женщина пожала плечами, будто это естественно, как дождь. Агнес почувствовала злость. Такую же, как в XXI веке, когда люди говорили «само пройдёт». Только здесь «само» означало смерть.
Сестра Матильда подошла к ней, положила на лавку кусок хлеба.
— Ешь, — сказала она. — Завтра будет последний день дороги.
— Последний, — повторила Агнес и посмотрела на огонь. — Сестра Матильда… вы правда верите, что удар по голове — это вразумление?
Монахиня помолчала.
— Иногда, — сказала она честно. — Иногда Господь даёт человеку боль, чтобы он перестал быть пустым.
Агнес тихо усмехнулась.
— Тогда пусть будет так, — сказала она. — Мне нравится эта версия. Она полезная.
Сестра Матильда посмотрела на неё, и в её взгляде было что-то новое: не только тревога, но и любопытство.
— Ты сказала бы это раньше?
— Раньше я была другой, — ответила Агнес. И добавила с лёгким, почти домашним сарказмом: — Раньше я, видимо, тратила силы на глупости. Теперь у меня другие расходы.
Сестра Матильда не улыбнулась, но уголок губ у неё дрогнул.
— Ты опасная женщина, — сказала она.
— Я просто не хочу мёрзнуть, — ответила Агнес. — И не хочу, чтобы люди мёрзли рядом. Это не добродетель — умирать от холода.
Сестра Матильда перекрестилась.
— Deus miserere — Господи, помилуй, — прошептала она. И тут же добавила по-русски — точнее, по смыслу, чтобы Агнес поняла: — Если ты так говоришь, значит, у тебя в голове действительно что-то поменялось.
Агнес опустила взгляд на свои тонкие пальцы и подумала: «Поменялось». Да. Поменялось всё. Только она ещё не решила, кого именно ей придётся ломать — мир или себя. Скорее всего, мир. Себя она ломать больше не собиралась.
На следующий день дорога стала уже. Леса сменились полями, где земля ещё не успела высохнуть. В воздухе стоял запах мокрой травы, сырого навоза, и где-то — дым от редких костров. Встречные телеги везли дрова, камень, бочки. Люди шли пешком, обувь у них была грубая, ноги — в грязи. У многих на лицах была та самая усталость, которую Агнес знала в XXI веке: не романтическая, а настоящая — от тяжёлой жизни.
— Сколько ехать? — спросила она у Рено.
— К полудню увидим башню, — ответил он. — Небольшую. Старую. Потом дорога пойдёт вниз, к вашему дому.
«Башню». «Вашему дому».
Она не чувствовала радости. Она чувствовала напряжение. В любом доме сначала нужно понять, кто там хозяин. И хозяин там сейчас — не она. Там — прошлое. Репутация. Люди, которые привыкли к капризной девчонке.
Но у неё было одно преимущество: она не собиралась играть в ту девчонку.
К полудню они действительно увидели башню. Она торчала над деревьями — каменная, с маленькими окнами. Не величественная. Скорее упрямая. Как памятник тому, что здесь умеют строить так, чтобы стояло долго.
Повозка съехала вниз по склону, колёса чавкали в грязи. Внизу показались крыши: несколько строений, ограда, дым из труб — тонкий, слабый. Люди во дворе остановились, увидев повозку. Кто-то вытер руки о фартук. Кто-то перекрестился. Кто-то просто смотрел.
Агнес почувствовала, как сердце ударило сильнее.
— Приехали, — сказал Рено.
Сестра Матильда тихо произнесла:
— Помни, дочь моя. Тише. Ты ещё будто больная. Не показывай злость.
Агнес кивнула. И ответила так же тихо, но с твёрдостью:
— Я покажу не злость. Я покажу порядок.
Повозка въехала во двор. Земля здесь была утоптана, но грязь всё равно липла к колёсам. Пахло лошадьми, дымом, мокрым деревом. На крыльце главного дома стояла женщина — пожилая, с суровым лицом. Рядом — девчонка-служанка, испуганная. Слева — мужчина в простой одежде, вероятно, старший слуга.
Женщина сделала шаг вперёд.
— Госпожа, — сказала она и поклонилась. Поклон был ровный, но без тепла. — Мы думали, вы… — она не договорила.
Агнес медленно спустилась с повозки. Ноги дрожали не от слабости — от того, что земля здесь была настоящая, и она понимала: теперь это её место. Хоть и против её воли.
Она подняла взгляд на людей и сказала спокойно, без улыбки:
— Я жива.
И тут же добавила — достаточно тихо, чтобы слышали только ближайшие, но достаточно отчётливо, чтобы в голосе прозвучала новая Агнес:
— И мне нужен тёплый дом.
Она увидела, как женщина на крыльце моргнула. Как будто не ожидала услышать просьбу о тепле вместо истерики.
Рено подошёл ближе.
— Это госпожа Агнес де Монфор, — сказал он официально. — У неё… последствия удара. Ей нужен покой.
Сестра Матильда перекрестилась.
— Господь милостив.
Агнес смотрела на дом. Камень. Дерево. Небольшие окна. Дым слабый. Внутри, вероятно, холодно. Внутри, вероятно, пахнет сыростью. Внутри, вероятно, люди болеют каждую зиму.
Она не позволила себе ни одного лишнего слова. Только вдохнула глубже, запоминая запахи, и сказала себе: Ладно. Начинаем обследование объекта.
Потому что это был объект. Только ставки — выше.
И пока муж далеко — это её шанс. Не на «счастье». На жизнь, которую можно сделать выносимой.
Она поднялась на крыльцо, прошла внутрь, чувствуя на себе взгляды. Внутри её встретил холод — не монастырский, а домашний, ещё более раздражающий, потому что он был результатом чужой лени и привычки.
— Проводите меня, — сказала она женщине с крыльца.
Та кивнула, всё ещё ошарашенная.
— Да, госпожа.
Агнес сняла плащ, почувствовала, как ткань платья цепляется за кожу. Молодое тело зябло. Она посмотрела на камин у стены — огромный, неправильный, с копотью вокруг. Дымоход, скорее всего, забит. Тяга плохая. Очаг у стены — и вся теплая энергия уходит в камень.
Она вдохнула и произнесла очень тихо, только для себя:
— Ну что, камень. Посмотрим, кто кого.
И пошла вглубь дома, туда, где её ждала новая жизнь — с грязью, холодом, документами, людьми и мужем, которого она пока знала только по сухому письму.
Мужа не было.
Зато была работа.
А работа — это то, с чем Агнес всегда справлялась.

Глава 3.

Глава 3.

Дом, люди и первое «нет»
Внутри было холоднее, чем во дворе.
Не потому что камень «злой» или «не принял» — камню всё равно. Просто толстые стены тянули тепло в себя, а то, что должно было греть, делало вид, что старается. В большой зале пахло мокрой золой, копотью и сырой шерстью: кто-то сушил плащ у огня, но огонь был слабый, дым шёл низко и лип к горлу.
Агнес остановилась у порога, не делая ни шага лишнего, и посмотрела на помещение так, как смотрела на новый объект: не «красиво/некрасиво», а «что здесь не работает».
Зала была просторная, потолок высокий, балки почерневшие. В углу — камин у стены, огромный, с широким зевом. По бокам от него стояли деревянные лавки. На столе — следы вчерашней еды: крошки, пятна от жира, грубая ткань скатерти, давно не видевшая нормальной воды. В одном месте на каменном полу лежал коврик — тонкий, потертый. Он не грел, но, видимо, создавал иллюзию уюта.
«Иллюзия» — любимый инструмент тех, кто не хочет решать проблему.
Агнес сняла плащ, передала его девушке-служанке, которая смотрела на неё большими глазами и явно боялась ошибиться.
— Как тебя зовут? — спросила Агнес спокойно.
Девушка вздрогнула, словно ожидала удара.
— Жанетта, госпожа.
Жанетта — имя лёгло в память сразу. Агнес кивнула.
— Жанетта, плащ не к огню, а на крюк повыше. От копоти ткань будет пахнуть. И принеси мне тёплой воды. Не кипятка. Тёплой.
Жанетта моргнула, будто услышала колдовство, но кивнула и убежала.
Пожилая женщина, стоявшая на крыльце, вошла следом. Она была крепкая, сухая, с суровым лицом и руками, которые видели работу. Волосы скрывал чепец, на шее — простой крест.
— Я Марион, госпожа, — сказала она, делая поклон чуть глубже, чем нужно. — Домоправительница.
«Марион. Домоправительница». Хорошо. Значит, в доме есть человек, который отвечает за порядок. Или хотя бы должен отвечать.
— Рено говорил, что вы… — Марион запнулась, — не любили заниматься домом.
— Рено много чего говорит, — ровно ответила Агнес. — Я сегодня хочу увидеть дом. Покажи мне кухню, кладовые и спальню. Начнём с кухни.
Марион явно ожидала другого. Слёз, капризов, требований к зеркалу. Она на секунду растерялась.
— Госпожа… после дороги вам бы…
— Сесть и мерзнуть? — спросила Агнес, не повышая голоса. — Я и так уже села. Мне не понравилось.
Марион поджала губы, но промолчала. Она жестом показала в сторону двери.
— Тогда сюда.
Рено и молодой вооружённый, который сопровождал повозку, остались в зале. Рено наблюдал, не вмешиваясь. Он был из тех, кто сначала смотрит, потом решает, на чьей стороне быть. Агнес это уважала, хотя доверять пока не собиралась.
Коридор был узкий, каменный, пах сыростью. В одном месте стены были покрыты тёмными пятнами — там явно тянуло влагой, и известь отваливалась слоями. Пол — каменные плиты, между ними грязь. В углу стояла бочка с водой, рядом — деревянный ковш. На бочке был налёт, а ковш пахнул кисло.
Агнес остановилась и ткнула пальцем.
— Воду отсюда пьют?
Марион нервно кивнула.
— Да, госпожа. В зале, для слуг… для всех.
— И вы не кипятите? — уточнила Агнес.
Марион непонимающе посмотрела на неё.
— Зачем? Это же вода.
Агнес медленно вдохнула. Она не собиралась читать лекции. Но иногда приходится обозначить границы.
— С этого дня воду для питья кипятят, — сказала она спокойно. — Хотя бы для детей и больных. И не из этой бочки, пока её не вымоют и не обдадут кипятком.
Марион прищурилась.
— Кипятком? Это… много дров.
— Болезни — это тоже много ресурсов, — ответила Агнес. — Только они ещё и людей забирают. Ты сама говорила: зимой болеют.
Марион не ответила, но её лицо стало чуть напряжённее. Слова «людей забирают» она поняла.
Кухня встретила теплом — условным — и запахами: дым, лук, горьковатый запах свиных костей, кислое тесто, влажные тряпки. Очаг был посередине, на цепи висел котёл. Дым уходил плохо, часть висела под потолком. На балках чёрные слои копоти. В углу на полках — деревянные миски, глиняные горшки, связки трав. На столе — большой нож, следы свежего мяса.
У очага стояла женщина плотная, румяная, с сильными руками. Она повернулась и вытерла руки о фартук, оценивая Агнес без раболепия.
— Это Колетта, госпожа, — сказала Марион. — Повариха.
Колетта кивнула. Поклона не сделала, но уважение в её взгляде было: к титулу, а не к человеку.
— Госпожа, — сказала она глухо. — Вас вернули. Хорошо.
Это «хорошо» звучало как «хоть какая-то ясность». Агнес это отметила.
— Колетта, — повторила Агнес, чтобы имя встало на место. — Что у нас с едой?
Колетта удивлённо моргнула.
— С едой… как обычно. Хлеб, похлёбка, иногда мясо. Соль есть. Сало есть. Овёс есть. Вино — мало.
— «Как обычно» — плохой ответ, — сказала Агнес без грубости. — Я не спрашиваю, чем кормят. Я спрашиваю: сколько запасов, на сколько людей, сколько до нового урожая, сколько уходит в долг, сколько воровства.
Колетта шумно выдохнула и посмотрела на Марион. Марион упрямо молчала.
— Запасы в кладовой, — наконец сказала Колетта. — Ключ у Марион.
— Тогда идём в кладовую, — сказала Агнес.
По пути она заметила вещи, на которые другие не смотрели: мокрые тряпки у очага, которые никогда не высохнут; корзина с корками, которую можно было бы отдать свиньям, но она стояла в тепле и собирала мух; глиняные горшки без крышек — и от этого еда портится быстрее.
Она не комментировала всё подряд. Она запоминала.
Кладовая была полутёмная, прохладная. Каменный пол влажный, в углу — лужица. На полках — мешки с зерном, связки лука, сушёные яблоки, бочонки. Запах — терпкий, кисловатый, как в местах, где живёт плесень. Марион с гордостью показала на бочонки.
— Это солонина.
Агнес наклонилась, провела пальцем по крышке. Пальцы остались слегка влажными. Она подняла взгляд.
— Сколько соли уходит на одну бочку?
Марион замешкалась.
— Как… как положено.
— Сколько? — спокойно повторила Агнес.
Колетта кашлянула и ответила вместо неё:
— На большую — мешок соли, госпожа. Иногда меньше, если соли мало.
— Если меньше — мясо портится, — сказала Агнес. — Тогда вы теряете не соль, а мясо. Поняла.
Колетта кивнула. Она явно знала это и без Агнес, но услышать подтверждение было приятно: поварихи любят, когда их труд не превращают в чудо «само получилось».
— Вяленое делаете? — спросила Агнес, оглядывая полки.
Колетта приподняла бровь.
— Сушим иногда. Но это долго. И мясо… не любят вялое. Мужики хотят горячее.
— Мужики хотят много чего, — сказала Агнес с лёгкой усмешкой. — Но зимой они всё равно едят то, что есть. Значит, будем делать бастурму.
Слово прозвучало странно даже для неё самой. Здесь его не знали. Колетта нахмурилась.
— Что это?
Агнес помолчала секунду, подбирая объяснение, которое не будет звучать как «я из будущего».
— Вяленое мясо, — сказала она. — Тонкими полосами. С солью, с травами. Так, чтобы не тухло и было удобно в дороге. Для людей в поле тоже подойдёт. Я покажу, как резать и чем натирать. Потом.
Колетта смотрела на неё так, будто впервые видела в госпоже пользу. Не красоту. Не каприз. А пользу.
— Если покажете — сделаем, — сказала она коротко.
— Сделаем, — повторила Агнес. — И ещё. Травы. Какие у вас есть от простуды? От желудка? От ран?
Колетта указала на связки.
— Шалфей. Ромашка. Чабрец. Полынь. Крапива.
Агнес кивнула. Набор был приличный.
— Полынь — осторожно. Крапива — полезно. Чабрец — хорошо. Будем делать отвар для слуг, когда начнётся сырость. И воду кипятить. И тряпки сушить. И не хранить корки рядом с мясом.
Марион открыла рот, будто хотела возразить, что «так всегда было». Агнес повернулась к ней и сказала спокойно:
— Марион, если ты хочешь спорить — спорь цифрами. Сколько людей болеют зимой? Сколько дней они не работают? Сколько уходит на лечение? Сколько умирает?
Марион закрыла рот. Цифры — не её оружие.
— Вот и хорошо, — сказала Агнес. — Тогда идём дальше.
Спальня, которую ей приготовили, была на втором этаже. Лестница — деревянная, скрипучая, с перилами, которые шатались. Агнес шла осторожно, отмечая: если человек ночью встанет, он может сломать ногу. Особенно если это женщина в длинном платье.
В коридоре пахло холодом. Окна были маленькие. В одном месте щель в раме была такой, что туда можно было просунуть палец. Агнес просунула. Ветер тут же облизал кожу.
— Вот поэтому здесь так холодно, — сказала она. — Щели. Тяга. Тепло уходит.
— Мы затыкаем тряпками, — поспешно сказала Марион.
— Тряпки мокнут, — ответила Агнес. — Нужна пакля. Смола. И рамы надо подгонять. Кто у нас плотник?
Марион замялась, потом назвала:
— Пьер. Старший слуга. Он умеет.
«Пьер. Старший слуга». Агнес запомнила.
— Позовёшь Пьера завтра с утра.
Спальня была небольшая. Кровать — высокая, с деревянным каркасом. Матрас набит соломой, сверху — тонкое полотно. Одеяло — шерстяное, тяжёлое, но пахло овцой и сыростью. В углу — сундук. На стене — крест. Окна — маленькие. Под окном — стол и свеча.
Агнес подошла к кровати и на секунду остановилась. Не потому что «романтика». Потому что её ударило по нервам: это место — её теперь. Здесь она будет жить. Здесь она будет думать. Здесь она будет принимать решения, от которых зависит не только её комфорт.
Она провела рукой по одеялу. Колючее. Она представила, как в такую постель ложится больной человек, дрожащий от температуры. Он не согреется. Он будет только потеть и замерзать.
— Где храните чистое бельё? — спросила она.
Марион показала на сундук.
— Тут.
Агнес открыла сундук. Внутри — несколько полотенец, пара рубах, ленты. Всё пахло затхлостью. Она взяла рубаху, поднесла к носу. Плесень. Не явная, но уже начинающаяся.
— Сундук стоит у стены, — сказала Агнес. — Стена сырая. Надо отодвинуть. И проветривать. И сушить бельё не у очага, а в месте, где есть тяга, но нет дыма.
Марион смотрела на неё как на странное явление.
— Госпожа… вы раньше…
— Раньше была дурой, — сказала Агнес так спокойно, что даже Марион не смогла обидеться. — Теперь — нет.
Она подошла к окну, посмотрела на двор. Люди там ходили быстро, чтобы не мёрзнуть. Дети — двое — бежали за курицей. Курица кудахтала. Лошадь у конюшни переступала ногами. Всё было живое, но холодное.
— Тёплая вода, — напомнила Агнес, не оборачиваясь. — И ещё: где у вас нужник?
Марион покраснела.
— Госпожа…
— Я не ребёнок, — сухо сказала Агнес. — Я спрашиваю, потому что хочу понять, как устроен дом. И потому что запах в коридоре на нижнем этаже говорит мне: нужник устроен плохо.
Марион молча повела её дальше по коридору. Нужник оказался в маленькой пристройке, где было холоднее, чем везде. Доска над ямой. Запах — резкий. Вентиляции почти нет.
Агнес стояла и молча смотрела.
— Это… — сказала Марион с видом человека, который извиняется, но не знает, за что именно.
— Это источник болезней, — сказала Агнес ровно. — И запаха. И мух летом. Будем делать крышку. И золу. И проветривание.
— Золу? — удивилась Марион.
— Да, — сказала Агнес. — Зола сушит. И убивает часть вони. И мух меньше. Колетта пусть отдаёт золу сюда, не выкидывает во двор.
Марион стояла, ошарашенная тем, что госпожа обсуждает такие вещи без стыда. Агнесу это не волновало. Она была взрослой женщиной в голове. И ей нужно было здоровье.
Когда они вернулись в залу, Жанетта наконец принесла воду. В деревянной кадке. Вода была не горячая, но тёплая. И это уже было достижением.
— Молодец, Жанетта, — сказала Агнес. — Теперь скажи: кто топит камин?
Жанетта испуганно посмотрела на Марион.
— Пьер… иногда. А иногда… кто свободен.
Агнес кивнула.
— Пьер будет отвечать за тягу и дрова. И за то, чтобы камин не дымил. Завтра с утра пусть придёт ко мне. С Рено тоже.
Рено, услышав своё имя, подошёл ближе. Он держался уважительно, но без сладости.
— Госпожа.
— Рено, — сказала Агнес, — мне нужны документы.
Рено кивнул, словно ждал этого.
— В кабинете господина. Он… не любил, когда вы туда заходили. Вы рвали бумаги.
Агнес подняла бровь.
— Прекрасно. Значит, сегодня я туда зайду. И ничего не порву. Ты принесёшь мне инвентарь: сколько земли, сколько людей, сколько дохода, сколько долгов. И список расходов за зиму.
Рено помолчал и осторожно спросил:
— Вы действительно… помните, что такое долги?
Агнес улыбнулась — тонко, без тепла.
— Я не помню, как меня зовут, — сказала она. — Зато прекрасно помню, как мир забирает тех, кто не умеет считать.
Рено опустил глаза. Это звучало слишком умно для «прежней Агнес». Он это понял.
— Будет сделано, — сказал он.
Марион всё ещё стояла рядом, напряжённая, как струна.
— Марион, — сказала Агнес, — ты сейчас скажешь мне, сколько человек в доме.
Марион сглотнула.
— В доме… шесть слуг. Пьер. Жанетта. Я. Колетта. Ещё две девушки на стирку и уборку — Аньес и Лизетта. И конюх — Гийом. Он больше в конюшне, но иногда в доме.
Агнес отметила имена сразу: Аньес, Лизетта, Гийом. Хорошо.
— Сколько детей? — спросила она.
— У Жанетты брат, мальчишка. Помогает на дворе. И у Гийома двое.
Агнес кивнула.
— Болели зимой?
Марион опустила глаза.
— Болели. Один ребёнок… — она замялась, — умер.
В зале стало тише. Даже огонь в камине потрескивал как-то иначе, потому что тишина в людях меняет звук.
Агнес медленно вдохнула.
— От чего? — спросила она.
Марион произнесла то, что произносили здесь всегда:
— От слабости. От кашля. От Божьей воли.
Агнес посмотрела на неё внимательно. Не осуждая. Не обвиняя. Просто фиксируя.
— От холода и дыма, — сказала она ровно. — Божья воля здесь ни при чём. Будем менять.
Марион подняла голову резко.
— Госпожа…
— Я не спорю с Богом, — сказала Агнес. — Я спорю с дырявыми окнами и плохой тягой. Они не святые. Их можно исправить.
Марион молчала, и в этом молчании было много всего: страх, сопротивление, странное облегчение. Иногда люди устают жить так, как «принято», но боятся первыми сказать «нет».
Агнес сказала за них.
Кабинет господина оказался на том же этаже, что и спальня. Дверь была заперта. Рено достал ключ из связки, открыл с явной осторожностью, будто боялся, что она сейчас действительно начнёт рвать бумаги.
Внутри пахло сухим деревом и пергаментом. Пахло так, как пахнут места, где деньги превращаются в слова. Стол был массивный, на нём лежали свёртки, перо, чернильница. На полках — книги. Не много, но были. И это Агнес отметила сразу: значит, Гуго не простак. Он читает. Он считает.
Она подошла к столу и осторожно взяла первый свёрток. Развязала.
Письмо от Аделы было короткое, резкое и без лишней нежности. Агнес читала и чувствовала, как между строк торчит презрение: «не позорь», «будь тиха», «молись», «слушайся». И ещё — угрозы, завуалированные под заботу: «я наблюдаю», «я знаю», «я могу».
Агнес положила письмо на стол и усмехнулась.
— Любящая сестра, — сказала она себе тихо.
Рено стоял в стороне и делал вид, что не слушает.
— Рено, — сказала Агнес, не поднимая головы, — графиня Адела всегда такая?
Рено замялся. С графиней так не говорят.
— Госпожа… она умная.
— Это я уже поняла, — сказала Агнес. — Я спрашиваю: она всегда считает, что имеет право решать за других?
Рено молчал секунду, потом осторожно сказал:
— Она считает, что отвечает за честь дома. И за порядок. И за вас.
— За меня, — повторила Агнес и подняла глаза. — Значит, мне придётся стать её проблемой.
Рено кашлянул. Сказанное было опасно. Но Агнес не произнесла это громко. Она произнесла как факт, который нужно учесть.
— Теперь документы, — сказала она деловым тоном. — Где список людей и доходов?
Рено достал свёрток. Бумага была грубая, но список — аккуратный. Там были цифры. Неровные, но цифры.
Агнес читала, и мозг начинал строить картину: сколько земли, сколько арендаторов, сколько зерна, сколько идёт в налог, сколько уходит на дороги, сколько на охрану. Там были долги — не огромные, но неприятные. Были расходы на ремонт — редкие и явно запоздалые.
— Почему крыша над северным крылом не чинится? — спросила Агнес, не поднимая головы.
Рено осторожно ответил:
— Господин считал, что это не срочно. Там кладовка. И вы… — он снова замялся, — не просили.
Агнес положила палец на строку.
— Вода течёт — значит, сырость. Сырость — значит, плесень. Плесень — значит, болезни. Это срочно.
Рено кивнул.
— Будем чинить.
— Не «будем», — поправила Агнес. — «Вы чините». Я контролирую. И ещё: мне нужно понять, кто умеет работать с камнем. Каменщики есть?
Рено подумал.
— В деревне есть мастер. Его зовут Этьен. Он работает на церковь, но за плату… придёт.
— Этьен, — повторила Агнес. — Завтра пусть придёт. И плотник Пьер. И Колетта. И Марион.
Рено посмотрел на неё внимательнее.
— Вы собираете совет?
Агнес подняла бровь.
— Я собираю тех, кто работает, — сказала она. — Совет мне не нужен. Мне нужен список задач и люди, которые умеют держать молоток.
Сарказм был спокойный, без злобы. Рено не обиделся. Он даже чуть улыбнулся краешком губ, будто впервые увидел в госпоже не каприз, а разум.
Вечером Агнес сидела в своей спальне с письмом мужа и документами. Свеча коптила, но свет был. Она держала перо неловко — не потому что не умела писать, а потому что рука была другая. Молодая рука не имела привычного контроля. Но она тренировалась. Она не любила быть беспомощной.
На столе лежало письмо Гуго. Сухое. Правильное. Холодное.
«Ждать не раньше чем через год, возможно — через два.»
Она перечитала эту фразу несколько раз.
— Идеально, — сказала она вслух.
Потому что год без мужа в этих обстоятельствах — это свобода. Относительная, но всё же.
Она задумалась на секунду, потом добавила, чуть усмехнувшись:
— Если бы ты был рядом, мне бы пришлось начинать с тебя. А это слишком затратный ремонт.
Её собственная шутка согрела лучше, чем камин в зале.
В дверь постучали. Осторожно.
— Входи, — сказала Агнес.
Вошла Жанетта, держа миску с похлёбкой. За ней — Марион, с видом человека, который пришёл на суд.
— Госпожа, — начала Марион, — я хотела сказать… в доме говорят.
— В доме всегда говорят, — ответила Агнес спокойно. — Это бесплатное занятие. Что говорят?
Марион сглотнула.
— Говорят, вы… стали другой. Что удар… что монастырь… что это… — она запнулась.
— Что это опасно? — подсказала Агнес мягко.
Марион кивнула, глаза её были напряжённые.
— Люди боятся перемен, — сказала Агнес. — И правильно делают. Перемены редко бывают мягкими. Но я не собираюсь убивать их переменами. Я собираюсь сделать так, чтобы они зимой не хоронили детей.
Марион замерла. У неё на секунду дрогнуло лицо.
— И чтобы в доме было чисто, — добавила Агнес. — И чтобы вода была кипячёная. И чтобы дым не ел глаза. Это всё — перемены. Но это не зло. Это порядок.
Марион молчала, и Агнес решила закрепить.
— Марион, — сказала она, — ты завтра с утра принесёшь мне список: кто что делает в доме. И кто что делает плохо.
Марион побледнела.
— Госпожа…
— Не для наказания, — сказала Агнес. — Для понимания. Я не могу строить, если не знаю, где несущие стены. Люди — мои несущие стены. Я хочу знать их.
Марион смотрела на неё долго, потом кивнула.
— Хорошо, госпожа.
— И ещё, — добавила Агнес. — Завтра ты покажешь мне, где хранят дрова. Я хочу видеть, сколько их осталось. И сколько нужно, чтобы в зале было тепло. Не «огонь есть». А тепло.
Марион снова кивнула, уже чуть увереннее. Ей стало легче от конкретики: конкретику можно выполнить.
Когда они ушли, Агнес поела. Похлёбка была густая, но пересоленная. Колетта, видимо, боялась, что госпожа «не почувствует вкус». Агнес не стала ругать. Соль — вопрос позже.
Она сняла платье, надела рубаху, легла в постель. Шерстяное одеяло кололось. В комнате было холодно, и от окна тянуло. Она натянула одеяло выше, но знала: это не решение. Это временная тряпка в щели.
Она лежала и смотрела в темноту, слушая, как в доме кто-то ходит. Скрипят доски. Как где-то кашляет ребёнок. Тихо, сдержанно, чтобы не раздражать взрослых. Этот кашель был сигналом тревоги.
Агнес закрыла глаза и произнесла про себя фразу, которую любила её мать, когда объясняла пациентам простые вещи:
Primum non nocere — прежде всего не навреди.
И сразу перевела для себя, чтобы не забыть:
«Не навреди.»
— Я не наврежу, — сказала Агнес тихо. — Я просто сделаю так, чтобы было теплее.
Она уже видела в голове, как будет выглядеть первый шаг: закрыть щели, наладить тягу, перенести очаг или хотя бы изменить его устройство, сделать нормальную сушку для белья, наладить кипячение воды. Мелочи. Но мелочи меняют жизнь.
И самое главное: у неё был год. Или два.
Гуго уехал, оставив ей холодный дом и сухие инструкции. Он считал, что это наказание. Или удобная схема: жена далеко, дом под присмотром управляющего, деньги под контролем.
Агнес думала иначе.
Это была её площадка. Её объект. Её шанс.
И если сестра Адела когда-нибудь приедет и спросит, «зачем всё это», Агнес уже знала, что ответит. Не плачем. Не просьбой. Цифрами. Потерями. Здоровьем. Жизнью.
Она уснула не с мечтой, а с планом.
План был прост: перестать мёрзнуть — и перестать терять людей из-за того, что кто-то считает холод «нормой».