Правила его мира

Глава 1

— Прошу, не убивайте!

Её крики — просто фон. Белый шум страха, который давно ничего во мне не шевелит. Разве что раздражение, легкую скуку. Сколько этих мольб наслушался за свои… что уж, за немалые годы. Все один в один: тараща глаза, сопли пузырями, трясущиеся руки. Однажды, дурак, даже купился на эту картинку. Молодая была, глаза как у затравленной кошки. Отпустил. А она… а эта сучка взяла и побегла прямиком в отделение. Слезы вытерла и пошла сдавать того, кто эту самую жалость проявил.

Адвокат, конечно, вытянул. Не без последствий, но вытянул. А она укатила за бугор, на тёплые моря, подальше от греха. Только вот у меня в голове она осталась. Навязчивая, как та мелодия из старого рекламного ролика. Только в моём случае — мелодия с чётким сюжетом: как я медленно, смакуя каждую деталь, сведу с ней счеты. Руки прямо чешутся отправить ребят в загранкомандировку, найти её виллу, привезти ко мне в багажнике. Но адвокат гнёт свою линию — «не светись, время не то». Приходится глотать эту злость, копить её. Она, блин, как грелка греет изнутри, эта мысль.

Зато Демида Волкова греет по-другому. Прямо жжёт. Вот у кого время пришло, мать его. Сидит, крысятничает под крылом у Расторгуева, воображает, что перешёл в высшую лигу. Думает, бумажки от Расторгуева — это индульгенция. Дурак. Расторгуев-то мой старый знакомый. Он знает, на что идёт. Скоро он за свой выбор тоже ответит. А пока… пока ответит его новоиспечённый щенок.

Поэтому я так удобно устроился в этом вонючем кресле, в этой конуре, которую Волков-старший называл гостиной. Его папка, седой и жилистый, сидит напротив, а мой пацан водит лезвием по его старой шее. Не режет. Просто водит. Ощупывает пульс кончиком ножа. Старик дышит так, словно в лёгких стекловата — прерывисто, со свистом. Шевелиться боится, аж трясётся мелкой дрожью. Слезы по щекам грязными дорожками текут. Наплевать.

Из спальни доносятся звуки. Приглушённые крики, всхлипы, грубый мужской храп. Там работает другой мой человек, Артём. Он не такой артистичный, как Макс. Он практичный. Сестрёнку Демида не щадит. А их мамашка, связанная тряпкой, ползает по линолеуму и хрипит: «Сыночек… Демидушка… помоги…». Жалкое зрелище. Её сыночек, такой важный теперь, даже телефонную трубку, наверное, боится поднять. Не поможет он ей — ничем.

Жаль стариков.

Ага, как же.

Сейчас прямо разрыдаюсь от сочувствия.

В груди пустота. Тихая, холодная и очень удобная. В ней нет места ни жалости, ни сомнениям, ни этой дурацкой ностальгии, которая иногда гложет нормальных людей. Есть только ровная, спокойная ярость и… удовольствие. Да, чёрт возьми. Приятно видеть, как ломается чужой мир. Как трещит по швам их маленькое, глупое счастье. Это справедливо. Это ответ на предательство. И на то, что та девчонка до сих пор жива и дышит где-то там, под солнцем. Но с ней я разберусь. Обязательно. А пока можно просто сидеть, смотреть на эти слёзы и слушать эту музыку из соседней комнаты. Она, кстати, уже почти стихла.

***

Пацаны остались дожимать ту историю с Волковыми, а я не стал время терять. Встретился со старым… скажем так, приятелем. Друзья в нашем деле — понятие растяжимое и обычно временное. Но Тимур — исключение. Со школы тянем лямку, бок о бок. Он из тех, кому можно спину подставить. Хотя я бы и его сейчас трижды проверил, прежде чем повернуться. Мы с ним — как разные полюса. Он всё тот же: шутки, ухмылки, костяшки рук вечно в ссадинах и синяках. А я… будто весь внутри промёрз. Мысли чёткие, холодные, как лезвие. Улыбаться разучился. Давно.

— И какие же у тебя тёрки с Волковым? — Тимур развалился на кожаном диване, вертя в пальцах стакан.

— Убил одного из моих людей.

— Не знал, что у тебя друзья есть, — бросил он с привычной колкостью.

— Он был единственным, кому я мог доверять, — ответил я ровно, глядя на тёмную жидкость перед собой.

— А мне? — Тимур поднял взгляд. Наши глаза встретились, и он сразу всё понял. Ответ висел в воздухе, тяжёлый и неудобный. Он отлично его прочитал. Мы оба промолчали.

Чтобы разрядить тишину, Тимур кивнул в сторону сцены, где извивались под тусклым светом полуобнажённые фигуры.

— Тут неплохие девчонки, кстати. С хозяйкой знаком, посоветует лучших. — Он встретился со мной глазами, и на его губах заплясала та самая вечная, нагловатая ухмылка.

Тимур поманил официанта.

— Позови хозяйку.

Тот беззвучно кивнул и растворился в полумраке зала.

— Тебе расслабиться пора, а то только и думаешь о работе, — продолжил Тимур. — Давно нормально трахался, после тюряги?

— Времени нет на это, — буркнул я, отпивая виски.

Он усмехнулся.

— А я уж думал… что давно не встаёт.

Я медленно прищурился. Взгляд, которым я его пронзил, был красноречивее любых слов. Тимур поднял руки в шутливой капитуляции.

— Шутка, братан, шутка!

Лёгкий стук каблуков — и рядом со столом возникла брюнетка. Обтягивающий топ с трудом сдерживал пышную грудь, короткие джинсовые шорты открывали соблазнительный изгиб бёдер.

— Привет, милый, — томно протянула она, наклоняясь к Тимуру для поцелуя в щеку.

— Здравствуй, детка, — он слегка отстранился, но его рука легла ей на плечо, пальцы привычно провели по коже. — Новенькие есть?

— Есть, но они твоему вкусу не подойдут, — ответила она с профессиональной сладостью в голосе.

— А моему другу? — Тимур кивнул в мою сторону.

Взгляд брюнетки скользнул по мне, оценивающий и цепкий. В её глазах мелькнуло что-то вроде узнавания.

— А вы… Виктор Суворов, значит? Тимур часто рассказывал о вас.

— И что же он рассказывал? — спросил я, не меняя выражения лица.

— Что вы очень хорошие друзья и…

— Много хорошего, — резко перебил Тимур, но в его голосе не было злости, лишь предостережение. — Приведи нам лучших девочек. На твой вкус, детка.

— Конечно, — легко согласилась она и, покачивая бёдрами, направилась вглубь зала, к занавеске, ведущей в так называемую «красную комнату». Тимур проводил её взглядом, и ухмылка снова тронула его губы.

Глава 2

Нужно было выпить, чтобы расслабиться. Глоток, еще один. Горячая дорожка прожгла горло, но внутри оставался холодный комок. Я думала только о деньгах. О сумме, которую мне пообещали за этот вечер. Она могла решить слишком многое. Но рядом с ним вся внутренняя дрожь возвращалась, сковывала плечи, заставляла сжиматься, даже сидя прямо. От него исходила… тишина. Не та, что спокойная, а густая, тяжелая, как перед грозой. Он не смотрел на меня, не трогал, просто пил свой виски, погруженный в свои мысли, но его присутствие давило сильнее любых прикосновений.

Его друг, Тимур, уже вовсю шептал что-то на ухо Дарине, его рука плотно обхватила ее плечо. Она покорно наклонила голову, слушая, и на ее щеках выступил румянец — не от стыда, а от странного, пьяного возбуждения. Мне стало не по себе. Я выпила еще, пытаясь догнать ее, сравняться с этой развращенной легкостью, но не получалось. Только голова становилась тяжелее, а страх — острее.

Нужно было что-то сказать. Слово — хоть какая-то защита от этого молчаливого поглощения.

— Как вас зовут? — спросила я тише, чем планировала.

Он повернул голову. Медленно. И я сразу пожалела. Его взгляд был не злым, не оценивающим в пошлом смысле. Он был… констатирующим. Как будто он видел во мне не человека, а предмет в этой комнате, который по какой-то причине издал звук.

— Виктор, — ответил он сухо и откинулся на спинку дивана, не отводя глаз.

Мой взгляд, спасаясь от прямого столкновения с его серыми, совершенно плоскими глазами, побежал вниз. Остановился на его руках, крепко державших стакан. Мускулистые предплечья были напряжены даже сейчас, в состоянии покоя. И там, на левом, из-под манжеты черной рубашки выползала татуировка — извивающееся тело дракона, чешуйчатое и злое.

— Красивая татуировка, — выпалила я, сама не зная зачем. Просто чтобы снова заполнить тишину.

— Обычная, — отрезал он.

— Да, обычная… — пробормотала я в пол, чувствуя, как горит лицо от глупости.

И все же подняла глаза. И снова наткнулась на его взгляд. Он смотрел на меня уже целенаправленно. Меня охватило странное, леденящее чувство — смесь страха и щемящего любопытства. Всё внутри сжалось в тугой узел, но отвести взгляд я уже не могла. Он медленно, не торопясь, прошелся им по моему лицу, спустился ниже, к открытым плечам, к линии декольте. Кожа под этим взглядом буквально загорелась, покрылась мурашками. Это не было желанием. Это была паника дикого зверя, почуявшего хищника.

— Мы уже поедем, — вдруг вмешался Тимур, нарушая невыносимое безмолвие. Он встал, легко приподняв Дарину, которая уже смеялась слишком громко и беспричинно. — Хорошего вечера, — бросил он Виктору с той самой знакомой ухмылкой, полной скрытых смыслов. Обняв Дарину за талию, он повел ее к выходу, оставив меня наедине с тишиной и этим невыносимым, тяжелым взглядом.

Дверь за ними закрылась. Звук музыки и смеха из зала стал вдруг очень далеким. Я осталась одна. С ним. И от осознания этого по спине пробежал ледяной холод, перечеркнувший весь теплый хмель в голове.

Он открыл дверь, и я замерла на пороге. Огромное пространство с высокими потолками и панорамными окнами, за которыми горел ночной город. Все было белым: пол, стены, лишь холодный металл и стекло нарушали эту стерильную монохромность. Квартира-студия. Прямо у окна, почти на виду у всего мегаполиса, стояла широкая кровать с белоснежным, идеально натянутым бельем. Напротив — компактная кухня в оттенках стали и бетона. Диван, низкий и жесткий на вид, без единой декоративной подушки. Минимализм, переходящий в аскетизм. Все здесь дышало временностью и функциональностью, словно хозяин был готов исчезнуть в любой момент, не оставив следов.

— Здесь красиво, — пробормотала я, скорее констатируя факт, чем выражая восхищение. Развернулась к нему и вздрогнула — он стоял гораздо ближе, чем я ожидала. Но это расстояние между нами тут же рухнуло, когда он молча прошел мимо, направляясь на кухню.

— Это съемная квартира, — сказал он просто, без интонации, будто сообщая погоду.

Я тяжело вздохнула, сбросила напряжение с плеч вместе с пальто и бросила его на спинку дивана. Он вернулся с двумя низкими стаканами, в которых плескался темно-янтарный виски, чистый, без льда. Протянул один мне. Я взяла, пальцы чуть дрогнули о стекло. Он поднес свой стакан ко рту и осушил его одним движением. Я сделала осторожный глоток. Острая, обжигающая жидкость ударила в нёбо и горло, заставив меня непроизвольно сморщиться. Я так и не смогла привыкнуть к этой резкой горчинке.

— Есть вино, если виски не устраивает.

Я встретилась с его взглядом, плоским и безразличным, и без слов отставила стакан на бетонную столешницу острова.

— Не хочу пить.

— Не пей, — его ответ был лишен даже тени давления. Спокойствие, исходившее от него, было не расслабляющим, а сковывающим. Он прошел мимо меня, едва не задев плечом, и опустился на диван, поставив пустой стакан на пол. Сидел, глядя в окно на огни города, словно забыв о моем присутствии. И это ожидание, эта тишина, наполненная невысказанным, была в тысячу раз страшнее любой грубой прямоты.

Он не двигался, просто сидел, уставившись в пространство где-то за моей спиной. В горле встал комок — твердый, колючий, мешающий дышать. Я знала, чего от меня ждут. Чего я сама согласилась. Но поднять на него глаза было невыносимее, чем сделать следующий шаг.

Я встала. Сделала шаг вперед, пока не оказалась прямо перед ним. Глубокий, дрожащий вдох — и я опустилась на колени между его расставленными ногами. Пол был холодным даже сквозь тонкую ткань платья. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий, но не могла встретиться с ним. Взгляд упал на его ремень — матовую черную кожу с холодной металлической пряжкой.

Пальцы потянулись к ней, дрогнув на весу. В этот момент его рука, быстрая и точная, как удар змеи, схватила мое запястье. Хватка была стальной, не оставляющей пространства для движения, но и не ломающей кости — просто абсолютный контроль. Он наклонился вперед, и я наконец подняла глаза. Его лицо было близко. Слишком близко. В серых глазах не было ни страсти, ни злобы. Только холодное, неприкрытое отвращение. И какая-то усталая насмешка.

Глава 3

С каких пор ты стал таким добродушным, Суворов? Утром Волковых кромсал, а вечером проститутке милостыню раздаешь. Целый конверт. Ничего не взяв. Идиот.

После той точки, что я поставил, она еще пялилась на меня. Искала в глазах что-то. Надежду, может. Или хоть каплю человеческого тепла. Дура. Там давно пусто. Только холодная, выжженная равнина да старая, как мир, злость на всё это дерьмо под названием жизнь.

Она опустила взгляд и поплелась назад, к дивану. Подобрала свое дешевое пальто, накинула на плечи. Плетью поволоклась к выходу. Замерла у самой двери, чувствуя мой взгляд у себя в спине.

— Можно… телефон ваш? — Голос дрогнул. Тоненький, как паутинка.

Повернулся и пошел к ней. Не спеша. Смотрел прямо в глаза. Снял с вешалки косуху, натянул. Не доверяю. Может, она и правда просто падла на панели. А может, и нет. Может, на хвост посадили. Или нервы сдали, и побежит в ближайший участок трепаться. Опыт научил: доверие — это дырка в броне. Симки меняю три раза на дню, и то кажется мало.

— Я отвезу тебя.

— Не надо, — она потянулась, положила ладонь мне на предплечье. Легко, почти невесомо.

Я замер. Взгляд упал сначала на ее пальцы. Худые, холодные. Потом медленно поднялся к лицу. Невинное. Идиотски невинное. Она и сама, кажется, испугалась своего жеста — отдернула руку, будто обожглась. Смелости хватило только на коленопреклонение, да и то от отчаяния.

— Я сама доберусь.

Сжал челюсти. Развернулся к ней вполоборота, закрывая собой пространство прихожей. Впился глазами. Голос не повысил. Он и так, как натянутая струна, резал тишину.

— Сказал — отвезу. Значит, отвезу.

Она сдалась сразу. Взгляд утонул в полах моей куртки. Ни звука. Просто отступила в тень, давая пройти. Вышли. Спустились на паркинг. Машина ждала, черная, холодная, как и все вокруг. Плюнул на то, что выпил. Плюнул на правила. Я сам себе правило. Всегда был.

Открыл ей дверь. Она вскользь кивнула, юркнула внутрь. Сел за руль, вдохнул знакомый запах кожи и оружейной смазки. Завел мотор. Рык заглушил всё.

— Адрес.

Она прошептала название улицы и номер дома где-то на окраине. Там, где бетонные коробки гниют, а жизнь дешевле пачки сигарет. Кивнул. Вырулил в ночь.

Ехали молча. Только шины пели по асфальту да ветер выл в щели. Она прижалась к стеклу, смотрела на мелькающие огни, будто пыталась запомнить путь. На всякий случай. Я следил за ней краем глаза. За ее сжатыми плечами. За тем, как пальцы бесконечно теребят край конверта на коленях.

Доброты во мне не было. Ни капли. Был холодный расчет. Нужно было убедиться, куда она идет. Кто ее ждет. Не оставит ли хвоста. И чтобы этот конверт не стал для нее последним, если на нее уже положили глаз. Проблем не нужно. Никаких. Особенно из-за заблудших душ.

Свернул в ее двор. Развалина. Фонари битые, подъезды зияют черными дырами. Остановил машину.

Она сидела, не двигаясь, будто боялась, что дверь не откроется. Потом вздохнула.

— Спасибо… за деньги. И… что не…

Не стала договаривать. Умная девочка. Кивнул, коротко, чтобы кончить этот разговор.

— Вали.

Она вышла, придерживая полы пальто. Конверт прижала к груди. Не оглянулась. Побежала через двор к темному подъезду, растворяясь в темноте, как призрак.

Сидел, смотрел, как свет в одной из клеток на четвертом этаже зажегся желтым, уставшим пятном. Ждал. Никто не подошел к окну. Никто не выглянул во двор.

Только тогда выключил фары, дал задний ход. Дело сделано. Контроль сохранен. Слабость — задавлена. А та пустота внутри, та самая холодная, удобная пустота, снова заняла свое место. На своё место.

Глава 4

Тишина давит на уши, а сердце колотится где-то в горле — глухой, назойливый стук, заглушающий всё. Его машины давно нет под окнами, гул двигателя растворился в ночи. Я дома. Вроде бы в безопасности. Но тело не верит. Оно помнит каждый мускул его лица, ледяную плоскость взгляда.

Скинула пальто на пол. Потом передумала — подняла, отряхнула, повесила в шкаф. Руки делают всё сами, а мозг зациклен на одной мысли. Конверт. Всё ещё сжимаю его в пальцах, будто он может раствориться. Бумага хрустит под нажимом, напоминая о его прикосновении, когда он вручал его. Сухие, холодные пальцы.

Ноги подкосились, и я рухнула на диван, продавленный чужими телами. Всё ещё сжимаю конверт.

Он просто… дал. Отпустил. Ничего не взял. Это не укладывается. Не вписывается в порядок вещей, который я знала. Мужчины всегда берут то, за что платят. Берут с лихвой, с унижением, с брезгливой поспешностью или с жестоким, пьяным увлечением. Плата — всегда расчёт, штраф за услугу. А он… будто заплатил за то, чтобы ничего не делать. За то, чтобы я ушла. За моё отсутствие.

И подвёз. В той ледяной тишине его машины, под давлением молчания, которое было тяжелее любого прикосновения. Его взгляд в зеркало заднего вида, пустой и направленный сквозь меня, на дорогу.

И тогда мысль, острая и холодная, пронзает насквозь, вышибая остатки воздуха.

Он знает, где я живу.

Тело сжимается в единую, тугую пружину. Живот сводит, плечи впиваются в колючую ткань дивана. Вся шаткая безопасность этих стен рушится, рассыпается в прах. Этот замок — насмешка. Он видел. Он запомнил. Он вычислил самую уязвимую точку — место, где я сплю, где прячусь от всего. И теперь эта точка отмечена на его карте. На карте человека с пустотой в глазах и ровной, спокойной яростью ко всему живому.

Его «добродушие» обернулось другой стороной. Хуже, чем если бы он просто взял своё и вышвырнул на улице. Эта непонятная милость — она крючок. И теперь он знает, где я. На всякий случай. Для контроля.

Страх не уходит, он меняется. Из острого, животного ужаса превращается в фоновый, холодный гул. В осознание, что тень теперь имеет адрес. Что тишина в его глазах может в любой момент наполниться смыслом, и этот смысл придет ко мне прямо домой.

Сижу, вжавшись в диван, и прислушиваюсь к каждому скрипу старого дома. Каждый звук — шаг на лестнице. Каждая тень за окном — силуэт у машины.

Конверт с деньгами, который должен был стать решением, теперь горит в руках. Плата за что? За услугу? За молчание? Или за новую точку в чьём-то расчёте?

Разрываю угол, рву бумагу. Пачка. Плотная, новая. Высыпаю купюры на колени. Они пахнут. Не деньгами. Чужим запахом. Чем-то холодным, металлическим, как его кожаная куртка. Как воздух в его машине.

Считаю механически. Пальцы скользят по хрустящим краям. Пятьдесят. Все тут. Не обманул.

За что?

Вопрос снова бьёт в виски, тупой и тяжелый. Плата за испуг? За то, что видела его настоящего? За молчание? Или это аванс? Предоплата за что-то, о чём я ещё не знаю?

Кладу пачку на стол. Она лежит там, как обвинение. Как кусок льда, который не растает. Эти деньги — не свобода. Это цепь. Потому что он знает, откуда они. И он знает, где я.

Встаю. Ноги ватные. Иду на кухню, открываю кран, пью прямо из-под струи. Вода ледяная, но не смывает ком с горла. Смотрю в чёрное окно. Там — бледное, размытое отражение. И за ним — двор. Тот самый, куда он смотрел. Где его тень, может, всё ещё стоит.

Теперь каждая машина за окном будет казаться его машиной. Каждый силуэт в темноте — его силуэтом. Он вписал свой образ в пейзаж моего мира. Стер его безопасность.

Возвращаюсь, убираю деньги в ящик стола. Задвигаю. Будто это можно спрятать. Но запах остался. На пальцах. В воздухе. В памяти.

Ложусь на диван, прижимаюсь к спинке. Смотрю в потолок. Тело постепенно отпускает пружину, но не до конца. Остается напряжение. Ожидание. Как перед грозой, когда уже прошёл первый гром, а главный удар ещё впереди.

Он ничего не взял. Это самое страшное. Значит, взял что-то другое. Что-то неосязаемое. Контроль. Информацию. Моё чувство долга, смешанное со страхом.

Что будет дальше? Не знаю. Но ясно одно: это не конец. Это пауза. И в этой паузе я теперь живу. С деньгами, которые не греют, и со страхом, который знает мой адрес.

Закрываю глаза. В темноте снова всплывает его лицо. Серые, плоские глаза. Безразличные. Спрашивающие: «На хрена тебе это?».

И теперь у меня есть ответ. На хрена? Чтобы выжить. Даже если выживание стало ещё страшнее.

Глава 5

Пару дней прошло. Будто и не было ничего. Ни этой дуры в белом платье, ни ее дрожащих рук, ни этого идиотского вопроса, который иногда всплывает в голове без спроса. Я его гоню. Каждый раз.

Сижу в кабинете у адвоката. В кресле кожаном, мягком, которое должно расслаблять. Не расслабляет. Стучу пальцами по подлокотнику, ритмично, пока он не выйдет. На столе передо мной — папка с бумагами. Не открываю. Знаю, что там. Счёт, в основном. Оплата услуг по сохранению моей свободы.

Дверь открывается. Он входит, поправляя очки, с дежурной улыбкой на вымученном лице.

— Виктор, прости за задержку. Кофе?

Кивнул, не глядя. Он налил из термоса в фарфоровую чашку, поставил передо мной, аккуратно, будто бомбу. Сам устроился за своим столом, широким, из тёмного дерева. Сразу лицо стало другим — деловым, натянутым.

— Расторгуев не выходит на связь, — начал без предисловий. — Звонили с трёх чистых номеров. В офис, на его личный, который мы знаем. Молчит. Как в воду канул.

— Ясно, — потёр переносицу. Головная боль начиналась тупая, где-то за глазами.

— Мы делаем всё, чтобы организовать вам встречу, — продолжил адвокат, складывая руки перед собой. — Но нужна осторожность. И время. Я очень прошу… не создавайте сейчас новых проблем. Не давайте поводов.

Я посмотрел на него. Он выдержал взгляд пару секунд, потом опустил глаза к бумагам, сделал вид, что что-то ищет.

— Я проблем не ищу, — сказал я ровно. — Они меня обычно сами находят.

Встал, поправил пиджак. Кофе не тронул. Он и не ожидал.

— Как будет что — свяжись. Ты знаешь как.

— Конечно, — кивнул он, уже глядя на меня с этим смешанным выражением — уважения и страха.

Вышел в коридор, пахнущий дорогим деревом и тишиной. Достал телефон. Не тот, основной, а второй, одноразовый. Набрал короткое сообщение: «Расторгуева в эфире нет. Ищем». Отправил на номер, который знал наизусть. Выдернул батарейку, sim-карту согнал пополам ногтем, сунул обломки в разные карманы. Потом пошёл к выходу, к машине. Артём за рулём молча кивнул. Я сел, откинулся на сиденье.

— На квартиру, — бросил я.

Он тронул с места. Город поплыл за окном, серый, безразличный. Мысли опять поползли не туда. К её глазам. Широким, когда она смотрела на конверт. Глупо. Надо было просто взять своё и выкинуть её потом на улице. Чисто, без следов. А не вот это… благородство хромое. От слабости. От того, что её дрожь отозвалась где-то в закоулках памяти, где уже всё должно было быть мёртво.

Чёрт.

Сжал кулаки, пока костяшки не побелели. Не дело. Не сейчас.

В съёмной квартире было тихо. Слишком тихо. Я стоял у панорамного окна, смотрел на город, но не видел его. Перед глазами стояла другая картинка — та, из прошлого. Девчонка с глазами затравленной кошки. Та, что потом побежала в отделение. Её лицо наложилось на лицо этой… Али. Глупо. Они не похожи. Но чувство — то же. Та же беспомощность, которая бьёт по нервам, как по расстроенным струнам. Раздражает.

Резко развернулся, плюхнулся на диван, взял пульт. Включил телевизор. Мелькали картинки, голоса — белый шум. Я почти не слышал.

Потом — стук в дверь. Чёткий, негромкий, но неожиданный.

Напрягся. Никого не ждал. Артём доложил бы. Тимур — позвонил бы, набрался бы наглости.

Медленно поднялся. Подошёл к тумбе под телевизором, открыл нижний ящик. Револьвер, «Смит-Вессон», лежал на чёрном бархате. Взял, проверил барабан. Шесть патронов. На месте. Зажал в руке, подошёл к двери. Глянул в глазок.

Адвокат.

Лицо осунувшееся, глаза вытаращенные. Один.

Вздохнул. Открыл.

Он влетел внутрь, почти впоролся в меня, пахнул потом и дорогим одеколоном, который не мог перебить страх. Я захлопнул дверь, щёлкнул замком. Повернулся.

Он уже был на кухне. Услышал, как хлопнул шкафчик, лязгнул кран. Когда я вошёл, он допивал воду из стакана, большими, жадными глотками. Рука дрожала. Поставил стакан на столешницу так, что тот чуть не разбился.

— Что-то стало известно? — спросил я, остановившись в дверном проёме.

Он обернулся. Его обычно аккуратно уложенные волосы вихрились.

— Да, — выдохнул он. Голос сорвался на хрип. — Стало известно. Всем. Уже… уже по каналам идёт.

— Что именно?

— Что вы, — он сделал шаг ко мне, и в его глазах читался не страх уже, а какая-то истеричная смесь ужаса и обвинения, — что вы взорвали дом Демида Волкова! Что вы там устроили бойню! Что его сестру… — он сглотнул, губы задрожали, — изнасиловали. А родителей пытали. Всё! Всё в деталях!

Я не шевельнулся. Смотрел на него.

— Откуда информация? И почему я?

— Органы пока официально не знают источник! Но информация детализированная! Её проверят, и вас снова возьмут! А я… я вас вытаскивать не буду! Не смогу! Или не захочу! — он почти кричал теперь, тряся перед собой пальцем. — Я просил! Умолял не трогать Волкова, не усугублять! А вы? Вы ослушались! Вы его дом в щепки! Теперь проблемы будут у всех! У меня в том числе!

Тишина повисла густая, тяжёлая, после его визга. Только его тяжёлое дыхание резало воздух.

Я медленно, очень медленно переложил револьвер из правой руки в левую. Сделал шаг вперёд.

— Ты давно таким смелым стал? — спросил я тихо.

Он отступил на шаг, упёрся в край столешницы. Увидел в моих глазах то, что заставило его скукожиться внутри. Весь его гнев испарился, остался только первобытный страх. Тот, что вышибает разум.

— Я… я просто…

— Ты просто забыл, кто тут платит, — перебил я. Голос был низким, ровным, но каждый звук падал, как камень. — Ты будешь получать свои деньги. Ты будешь меня вытаскивать. Это твоя работа. Но если ты ещё раз… ещё один раз поднимешь на меня голос или скажешь, что мне делать…

Я сделал ещё шаг. Теперь мы стояли почти вплотную. Он вжался в столешницу, не мог оторвать глаз от моего лица.

— …то твоя карьера, твоя репутация, твоя красивая жизнь — всё это превратится в пыль. Ясно?

Он кивнул. Часто, судорожно.