Правила приличия для убийц

Этикет трупа

В Академии Благородных Дев учили трем вещам: улыбаться так, чтобы никто не понял, о чем ты думаешь, танцевать так, чтобы никто не заметил, куда ты ставишь ногу, и никогда, ни при каких обстоятельствах не пачкать перчатки.

Эви смотрела на труп и понимала, что провалила все три предмета.

Тело лорда Анри Фостера лежало в луже собственной крови, раскинув руки в стороны, словно он пытался обнять небо. Глаза были открыты, на лице застыло выражение удивления — словно смерть пришла к нему не как давно ожидаемая гостья, а как нахалка, забывшая постучать.

— Что скажете, леди Эви? — спросил инспектор Роуч, стоящий в дверях с блокнотом в руках.

Он называл её «леди» только тогда, когда хотел подчеркнуть, насколько неуместно её присутствие здесь. Роуч был из тех мужчин, которые считали, что место женщины — в гостиной за чашкой чая, а не в переулке, где только что кого-то прирезали. Эви не обижалась. Она давно усвоила, что мнение людей вроде Роуча исчезает вместе с их полезностью, как утренний туман под солнцем.

— Ему перерезали горло, — сказала она.

— Это я и сам вижу. — Роуч закатил глаза. — Я спрашиваю о том, чего не вижу.

Эви медленно обошла тело, стараясь не наступать в кровь. Перчатки из тонкой черной кожи, идеально сидящие по руке, были её главным оружием и главным проклятием. Она чувствовала всё, к чему прикасалась, но чувствовала и то, что находилось рядом. Сейчас кровь лорда Фостера гудела в её ладонях, как далекий набат, и это гудение говорило ей то, чего не могли увидеть глаза.

— Убийца подошел сзади, — сказала она. — Лорд Фостер его не видел. Не слышал. Не чувствовал.

— Значит, убийца умеет двигаться тихо. Негусто.

— Значит, лорд Фостер знал убийцу. Или думал, что знает. — Эви наклонилась, не касаясь тела, просто позволив своему дару тянуться к крови, как язык пламени тянется к фитилю. — Он не оборонялся. Нет следов борьбы. Руки расслаблены. Он стоял спокойно, может быть, курил. А потом кто-то подошел к нему вплотную и одним движением...

Она провела пальцами по собственной шее, показывая направление удара.

— Слева направо. Лезвие тонкое, острое, как бритва. Профессиональная работа.

— Профессиональная, — мрачно повторил Роуч. — У нас в городе слишком много профессионалов в последнее время.

Эви не ответила. Она смотрела на лицо мертвеца и чувствовала, как в груди разрастается холодное, липкое беспокойство. Она знала лорда Фостера. Не лично — такие, как она, не знают таких, как он, лично. Но она переписывала его генеалогическое древо три месяца назад, когда работала в архиве Лордов. Фостер был мелкой сошкой в большой игре, один из тех, кто сидит в конце стола и кивает, когда кивают другие. Бесполезный, безопасный, незаметный.

Именно поэтому его смерть была такой громкой.

Вчера газеты писали о том, что лорд Фостер собирался дать показания в Совете. О том, что ему есть что сказать о делах дома Риверов. О том, что он боялся.

Сегодня он мертв.

— Вы нашли свидетелей? — спросила Эви, выпрямляясь.

— Ни одного. Переулок пуст, дома вокруг заброшены после пожара три года назад. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. — Роуч понизил голос. — Как всегда, когда речь заходит о доме Риверов.

Эви не стала говорить ему, что чувствует. Что кровь лорда Фостера пахнет не просто смертью — она пахнет страхом, таким густым и старым, что он пропитал каждую клетку тела задолго до того, как лезвие коснулось горла. Лорд Фостер боялся не того, кто стоял за его спиной. Он боялся того, кому собирался рассказать правду.

— Мне нужно идти, — сказала она. — У меня занятия в Академии.

Роуч хмыкнул.

— Занятия. Да. Конечно.

Он не сказал «какая из вас благородная дева», но это повисло в воздухе, прозрачное, как лезвие ножа. Эви улыбнулась той самой улыбке, которой учили в Академии: легкой, пустой, ничего не значащей.

— Всего хорошего, инспектор.

Она вышла из переулка на главную улицу, и утренний свет ударил в глаза, заставляя щуриться. Город просыпался: торговцы открывали лавки, извозчики ругались с пешеходами, женщины в накрахмаленных чепцах торопились на рынок. Никто не знал, что в двадцати шагах отсюда лежит мертвый лорд. Никто не хотел знать.

Столица Империи жила своей жизнью, огромной, шумной и равнодушной, как море. Эви любила её за это. В городе, где каждый занят собой, легче всего оставаться незаметной. А незаметность — это первое правило выживания для тех, кто родился с даром, за который можно лишиться головы.

Она натянула перчатки плотнее, пряча ладони, на которых не было ни царапины, но которые помнили всё, к чему прикасались. Кровь, бумага, кожа, камень. Тысячи отпечатков, тысячи историй, спрессованных в чувствительных подушечках пальцев, как слои старого пергамента.

В Академии Благородных Дев учили быть удобными. Эви училась быть полезной. Это было единственное различие, которое имело значение.

Она почти дошла до ворот Академии, когда услышала шаги за спиной.

Тяжелые, уверенные, не скрывающие своего присутствия. Шаги человека, который не привык, чтобы его не замечали. Или который хочет, чтобы его заметили.

— Леди Эвианна.

Голос низкий, с хрипотцой, как у тех, кто слишком много курит или слишком много приказывает. Эви остановилась, не оборачиваясь. Она знала, кто это. Знать, кто именно, она не могла — дар работал только с кровью, а не с голосами, — но чутье подсказывало: этот человек опасен. Не так, как опасен нож в переулке. Хуже.

Она медленно повернулась.

Мужчина стоял в трех шагах от нее, загораживая проход между двумя домами. Высокий, широкоплечий, в дорогом сюртуке, который сидел на нем как броня. Темные волосы зачесаны назад, лицо с резкими, почти грубыми чертами, глаза — холодного серого цвета, как небо над городом перед снегопадом.

Эви узнала его. Не потому, что видела раньше. Потому что его портрет висел в архиве, в разделе «Лорды Империи, действующие».

Правила вежливости для мертвецов

Академия Благородных Дев располагалась в восточной части столицы, там, где воздух пах цветущими магнолиями, а мостовые были выметены до блеска. Здание из серого камня с белыми колоннами выглядело скорее как загородный дворец, чем как учебное заведение. За высокими коваными воротами, покрытыми позолотой, начинался мир, где царили порядок, изящество и абсолютная, беспрекословная вежливость.

Эви ненавидела это место. Но именно здесь она была в безопасности.

Она вернулась в Академию через боковой вход, которым пользовались только служанки и те девушки, у которых есть причины не попадаться на глаза наставницам. Узкая лестница вела вверх, минуя главный холл, и выходила прямо в коридор старших курсов. Эви быстро прошла к своей комнате, надеясь, что никто её не заметит.

— Леди Эвианна!

Она замерла, не дойдя трёх шагов до двери.

Мадам Воссе, главная наставница Академии, стояла в конце коридора, сложив руки на груди. Ей было за пятьдесят, но выглядела она так, словно время не смело к ней прикасаться: идеальная осанка, седые волосы уложены в безупречную прическу, платье из темно-синего шелка, которое стоило больше, чем годовая плата десяти учениц. Её глаза — холодные, выцветшие голубые — смотрели на Эви с выражением, которое невозможно было спутать ни с чем.

Разочарование.

— Вы пропустили утреннее занятие по танцам, — сказала мадам Воссе. — И лекцию господина Олдриджа о светском этикете.

— Я была занята, — ответила Эви, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Заняты. — Мадам Воссе сделала шаг вперед, и её юбки тихо зашелестели по паркету. — Чем же, позвольте спросить?

Эви молчала. Она не могла сказать правду. Она не могла сказать, что стояла над трупом лорда Фостера, чувствуя, как его кровь говорит с ней на языке, который не услышит ни один человек. Она не могла сказать, что только что заключила сделку с самым опасным человеком в Империи.

— Я жду, — напомнила мадам Воссе.

— Я помогала инспектору городской стражи, — сказала Эви, выбирая слова с осторожностью хирурга. — Он нуждался в моей... консультации.

— Консультации. — Мадам Воссе произнесла это слово так, словно оно было неприличным. — Леди Эвианна, вы учитесь в Академии Благородных Дев. Здесь мы готовим жен для лордов, хранительниц домашних очагов, матерей будущих поколений. Мы не готовим... консультантов для городской стражи.

— Я помню.

— Вы помните? — Голос наставницы стал острее. — Потому что мне кажется, что вы забыли. Вы забыли, кто вы. Вы забыли, зачем вы здесь.

Эви сжала кулаки под перчатками, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она не забыла. Она помнила всё: каждый день, каждое унижение, каждую секунду, проведенную в этом месте. Она помнила, почему оказалась здесь.

Двенадцать лет назад отец привез её в Академию и оставил у ворот с одним чемоданом и одним напутствием: «Стань незаметной. Это единственное, что спасет тебе жизнь». Он не обнял её на прощание. Люди с её даром не прикасаются к тем, кого любят. Слишком много знают.

Отец умер через три года. Эви узнала об этом из письма, которое ей передала мадам Воссе вместе с соболезнованиями и счетом за обучение на следующий семестр.

— Я не забыла, — сказала она. — Просто иногда бывают обстоятельства, которые...

— Обстоятельства? — Мадам Воссе подошла почти вплотную. От неё пахло лавандой и старыми книгами. — Какие обстоятельства могут быть у девушки, у которой нет ни рода, ни состояния, ни будущего, кроме того, которое мы здесь для неё создаем?

Эви промолчала. Она знала, что правда не поможет. Правда только сделает всё хуже.

— Вы поставили под угрозу свою репутацию, — продолжала мадам Воссе. — А значит, поставили под угрозу репутацию Академии. Вы понимаете, что это может стоить вам выпуска?

В горле пересохло. Выпуск из Академии — это единственное, что у неё было. Диплом, который позволял ей работать в архивах. Бумага, которая давала право находиться среди благородных, не вызывая подозрений. Корочка с гербом, которая прикрывала её дар лучше любых перчаток.

Без этого она — никто. Девушка без рода, без денег, с опасной способностью, которую Совет Лордов считает колдовством. А колдунов в Империи вешают на площади перед дворцом Правосудия.

— Я не поставлю под угрозу выпуск, — сказала Эви. — Это было в первый и последний раз.

Мадам Воссе смотрела на неё долгих десять секунд. Эви выдержала этот взгляд, хотя каждая клетка тела кричала о том, чтобы опустить глаза, сделать реверанс, извиниться, сжаться, стать маленькой и незаметной, как учили.

Но она не могла. Потому что если она сейчас сломается, то сломается навсегда.

— В следующий раз, — сказала наконец мадам Воссе, — вы будете исключены. Без права восстановления. Я ясно выражаюсь?

— Абсолютно ясно.

— Хорошо. — Мадам Воссе развернулась, собираясь уходить, но на полпути остановилась. — И ещё, леди Эвианна.

— Да?

— У вас грязь на юбке. Кровь, кажется. Позаботьтесь об этом.

Она ушла, оставив после себя запах лаванды и тихий шелест шелка.

Эви посмотрела вниз. На подоле её серого платья, у самой щиколотки, темнело маленькое бурое пятно. Она не заметила его в переулке, когда наклонялась над телом. Кровь лорда Фостера. Его последнее послание миру, прилипшее к её юбке, как напоминание о том, что она сделала.

Она зашла в свою комнату, закрыла дверь на щеколду и прислонилась к косяку лбом.

Комната была маленькой, даже по меркам Академии. Узкая кровать у стены, письменный стол у окна, платяной шкаф, в котором помещалось ровно пять платьев и две пары обуви. На столе — стопка книг по генеалогии, чернильница, перья. Ни одного лишнего предмета. Ничего, что говорило бы о том, что здесь живет человек, а не послушная ученица.

Эви стянула перчатки и бросила их на стол. Ладони покраснели, пальцы слегка дрожали — реакция на долгое подавление дара. Она поднесла руки к лицу, чувствуя собственный запах: кожа, чернила, и под всем этим — сладковатый привкус чужой крови, въевшийся в поры.

Танцы с чужими тенями

Эви проснулась от того, что кто-то колотил в её дверь.

Стук был настойчивым, ритмичным — три удара, пауза, ещё три. Так стучат только слуги в домах лордов, когда приносят дурные вести. Или наставницы в Академии, когда ученица провинилась.

— Леди Эвианна! — голос принадлежал не мадам Воссе, а её помощнице, девице Корбе, вечно испуганной женщине с лицом, похожим на печеное яблоко. — Вам необходимо спуститься вниз. Немедленно.

Эви села на кровати, чувствуя, как голова идет кругом. Она не помнила, когда заснула. Вчерашние образы — кровь лорда Харгрейва, слова лорда Ривера, холодное лицо мадам Воссе — перемешались в тяжелый, липкий ком, который застрял где-то в груди.

— Что случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Вас спрашивает... — Девица Корба запнулась, словно то, что она собиралась сказать, было неприличным. — Вас спрашивает господин.

— Какой господин?

— Он не представился. Но мадам Воссе... мадам Воссе сказала, что вы должны спуститься. Немедленно. — В голосе помощницы слышалась паника. — Пожалуйста, леди Эвианна, не заставляйте меня повторять.

Эви встала, натянула халат поверх ночной рубашки. В окно уже пробивался утренний свет — бледный, водянистый, как разбавленные чернила. Она проспала всего пару часов.

— Дайте мне пять минут.

Дверь с той стороны тихо охнула — девица Корба отошла, но Эви была уверена, что она осталась в коридоре, подслушивая. В Академии все всегда подслушивали. Это было негласным правилом: чем меньше у тебя собственных секретов, тем больше ты хочешь узнать чужие.

Эви быстро умылась ледяной водой из кувшина, надела одно из своих пяти платьев — темно-зеленое, самое неприметное, — и тщательно застегнула перчатки. Пальцы слегка дрожали, и она не знала, было ли это от недосыпа или от предчувствия.

Она спустилась по главной лестнице, стараясь идти так, чтобы юбки не шуршали. В холле Академии всегда царила тишина, нарушаемая только боем часов да шепотом учениц. Сейчас здесь было пусто — занятия уже начались, и коридоры опустели.

Мадам Воссе ждала её у дверей гостевой гостиной. Лицо наставницы было белым, как бумага, а губы сжаты в тонкую нитку. Эви никогда не видела её такой.

— Что происходит? — спросила Эви.

— У нас... гость, — сказала мадам Воссе, и в её голосе не было привычного высокомерия. Только страх. — Он спрашивает вас.

— Кто?

Мадам Воссе посмотрела на неё долгим, тяжелым взглядом.

— Вы знаете кто. — Она открыла дверь. — Заходите.

Эви вошла в гостиную и поняла, почему наставница была так напугана.

Лорд Кассиан Ривер стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на сад Академии — ухоженные клумбы, фонтан в форме амура, аккуратно подстриженные кусты сирени. Его сюртук сегодня был темно-синим, почти черным, а волосы зачесаны назад с особой тщательностью. Он выглядел так, словно собрался на прием к императору, а не в женскую академию в семь часов утра.

— Лорд Ривер, — сказала Эви, закрывая за собой дверь. — Вы не говорили, что придете.

— Не говорил, — согласился он, не оборачиваясь. — Потому что не планировал.

— Тогда зачем вы здесь?

Он наконец повернулся. В свете утреннего солнца его глаза казались не серыми, а почти прозрачными — как лед на замерзшей реке. Под одним из них залегла темная тень — он тоже не спал этой ночью.

— Сегодня утром нашли ещё одного, — сказал он.

Эви замерла.

— Кого?

— Лорда Эштона. — Ривер произнес это имя так, словно оно было ядом на языке. — Члена Совета. Моего... союзника, если можно так выразиться.

— Мертв?

— Мертвее не бывает. — Он провел рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проступила усталость, которую он так старательно скрывал. — Те же признаки. Перерезанное горло. Без свидетелей. Ночью. В переулке.

— Дом Риверов снова под подозрением?

— Дом Риверов всегда под подозрением. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Но теперь у Совета есть два трупа и одна цель. Меня вызовут на допрос сегодня днем. Если я не явлюсь с доказательствами своей невиновности, меня объявят в розыск.

— У вас есть три дня, — напомнила Эви.

— Теперь у нас есть один. — Он сделал шаг к ней, и Эви инстинктивно отступила, упершись спиной в дверь. Ривер заметил это, но не остановился. — Совет ускорил процесс. Видимо, кто-то очень хочет увидеть меня в цепях.

— И вы пришли за помощью ко мне. — Эви старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Девушке из Академии Благородных Дев.

— Я пришел к единственному человеку в этом городе, который может коснуться крови мертвеца и услышать его голос. — Ривер остановился в шаге от неё. — Я пришел к вам, леди Эвианна, потому что вы — мой единственный шанс.

Он смотрел на неё в упор, и в его взгляде не было мольбы. Лорды не умоляют. В их взглядах — только расчет и холодная, трезвая оценка. Но Эви видела кое-что ещё. Отчаяние. Глубокое, хорошо спрятанное, но от этого не менее реальное.

— Я не могу выйти из Академии без разрешения, — сказала она. — Мадам Воссе...

— С мадам Воссе я уже договорился. — Он слегка улыбнулся, и эта улыбка была страшнее его серьезного лица. — Оказывается, у Академии Благородных Дев есть долг перед домом Риверов. Старый долг. Очень... убедительный.

— Вы шантажировали её?

— Я предпочитаю слово «убеждал». — Он отступил на шаг, давая ей пространство. — Собирайтесь. У нас мало времени.

Эви стояла, прижавшись спиной к двери, и чувствовала, как мир уходит из-под ног. Всего два дня назад её главной проблемой было то, как сдать экзамен по этикету. Теперь она собиралась покинуть Академию с человеком, которого весь город считает убийцей, чтобы расследовать преступления, о которых официальная власть предпочитает молчать.

— Я возьму свои вещи, — сказала она.

— У вас есть пять минут.

Она вышла в коридор, где её ждала мадам Воссе. Наставница стояла, выпрямившись как струна, но в глазах её плескалось что-то, чего Эви никогда раньше не видела. Страх? Нет. Что-то другое.