Правила сгорания

Пролог

База «Восход». Год спустя....

Тишину в казарме отряда «Гром» нарушала не усталость, а пустота. Как в доме после похорон. Майор Артем Волков, Батя, молча стоял в дверях, чувствуя отсутствие своих бойцов. Шерхан больше не храпел на слишком маленькой для него койке. Крот не сидел у окна, чиня свой «Винтик».

Они ушли, но не навсегда. Крот вернулся к Ане, к её теплу и тишине без прицельной сетки. Шерхан нашёл Катю из МЧС, её заботу и обещание простого, земного счастья. Они заслужили мир, и он их отпустил. Молча. Крепко обняв каждого, он ощущал, как теряет часть себя. Потому что они были его семья.

«Гром» не мог пустовать. Война не закончилась, а лишь изменила место. Командование прислало резерв — молодых, амбициозных, но ещё не знающих, что настоящая элита — это те, кто неделями ждёт выстрела в тишине. Были и переведённые из других команд — битые, подозрительные, со своими тараканами.

Батя собирал новый отряд. Не семью. Механизм. Без сантиментов. Его голос стал тише, но жестче. Взгляд — холодный, без тепла.

Именно тогда он впервые увидел его. Высокий, под метр девяносто, без лишнего объёма. Лицо — как гранит: резкие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Но главное — глаза. Светло-серые, как ледниковая вода. Они не искали одобрения, а сканировали всё вокруг. В них была тишина, густая, как туман перед грозой.

— Глеб Сазонов. Позывной «Щуп», — сказал он низким бархатным голосом. — Сапёр-подрывник. Специализация — нестандартные СВУ, минно-взрывные заграждения, психология минёра.

Батя молча кивнул, пробежавшись взглядом по личному делу. Образование — физический факультет. Отец — геолог. Количество успешных обезвреживаний вызывало холодок. Выживаемость групп с ним — на 40% выше среднего.

— «Щуп»? — переспросил Батя.

Уголки губ Сазонова дрогнули, но улыбка так и не появилась.

— Потому что я читаю землю. Как книгу. А взрывчатка — самые выразительные знаки препинания. Моя задача — стирать их, пока книга не кончится.

В казарме кто-то фыркнул. «Щуп» не повернул головы. Его взгляд оставался холодным. И в этом взгляде Батя увидел то, чего не было у других: не просто навык, а философию. Почти мистическое понимание смерти, с которой этот человек говорил на «ты».

Проверка в деле не заставила себя ждать. Учебный полигон был завален минами-ловушками нового поколения. Новичкам было тяжело. «Щуп» работал один. Он двигался по полю не как солдат, а как тень, останавливаясь, приседая. Его инструменты — странные щупы, зеркальца, самодельный датчик. Он находил ловушки там, где их не должно было быть. Обезвреживал их методами, которых не было в учебниках.

Одна особенно хитрая ловушка запищала. Молодой боец дёрнулся, готовый бежать. «Щуп» мягко сказал:

— Стоять. Она не любит суеты.

Через десять секунд таймер замолчал. Он выпрямился, держа в руках безопасный блок с проводами.

— Всё. Можно расходиться.

После этого к нему стали относиться как к арбитру из другого мира. Его не трогали. Он был тихим, отстранённым, но его присутствие меняло атмосферу. Он напоминал: самый страшный враг не кричит и не стреляет. Он ждёт. Молча. Терпеливо.

Новый «Гром» обретал форму. Жёсткую, без дураков. Были «Боцман» — ветеран флота, грубый и прямолинейный. «Стрелок» — молодой снайпер, видевший мир через прицел. И другие. Но «Щуп» был ключевой шестерёнкой, не дававшей механизму разлететься на куски.

ГЛАВА 1

Дождь над полигоном «Гром» был не водой, а жидкой грязью. Он не очищал, а маскировал. Превращал бетонные плиты в чёрные зеркала, а камуфляж — в тяжёлые, вонючие тряпки. Майор Артём Волков, позывной «Батя», стоял под козырьком командного пункта и курил, вглядываясь в потёмки, откуда должен был появиться «особый гость». Шрам через бровь ныло, предвещая головную боль похлеще похмелья.

Из штаба прислали контрразведчика. После провала под Карачаром, после двух погибших своих. Прислали не помочь, а копать. Искать гниль. И начинать, ясное дело, с командира.

— Подъезжает, товарищ майор, — доложил дежурный, юнец с лицом, ещё не обожжённым войной.

Волков кивнул, не отрывая взгляда от мутных фар, режущих тьму. «Уазик». Штабной. Не бронированный «Тигр», а штабной ублюдок. Прямо скажи — ты нам не доверяешь.

Машина выплюнула фигуру в длинном плаще поверх камуфляжа. Фигура не побежала, укрываясь от ливня, а выпрямилась, окинула взглядом КПП, палатки, мокрые силуэты бойцов у костра. Взгляд был быстрый, сканирующий, как у дрона с тепловизором. Потом она — да, это была женщина — двинулась к нему ровным, неспешным шагом. Как по красной ковровой дорожке, а не по хлюпающей грязи.

Она вошла под козырек, стряхнула капюшон. Волков увидел сначала не лицо, а глаза. Серые, как дым от сгоревшей солярки. Холодные и абсолютно чистые от какой-либо эмоции — ни усталости, ни отвращения к погоде, ни любопытства. Пустые. Потом он увидел остальное: волосы, убранные в тугой, безупречный узел, который ни один локон не осмеливался покинуть. Ровные брови. Губы, сжатые в тонкую, не накрашенную линию. Капитанские погоны.

— Капитан Коваль. Евгения Сергеевна, — отчеканила она, голос ровный, без раскачки, как чтение устава. — Из военной контрразведки. Прибыла для проведения служебного расследования.

Она не протянула руку. Просто смотрела на него, ожидая.

Волков медленно, нарочито медленно, докурил самокрутку до фильтра, сплюнул окурок в лужу. Шипение было громким в внезапной тишине.

— Волков, — сказал он так же коротко. — Командир. Проходи.

Он повернулся и пошёл внутрь КПП, не проверяя, идёт ли она. Он знал — идёт. Её шаги были легче его, но твёрже. Никакого шарканья.

Внутри пахло сырой брезент, машинным маслом, дешёвым табаком и мужским потом. На столе — растрёпанная карта, кружка с остывшим чаем, разобранный автомат. Он не стал ничего убирать. Уселся на свой стул, скрипящий под его весом, и указал ей на табурет напротив.

Она села, спина идеально прямая. Достала планшет, положила на колени.

— Майор Волков, мне нужны оперативные журналы за последний месяц, списки личного состава, участвовавшего в операции «Скальпель» под Карачаром, все отчёты о расходе боеприпасов и ГСМ за…

— Знаю, что тебе нужно, капитан, — перебил он тихо. Его тихий голос в маленьком помещении прозвучал громче, чем если бы он кричал. — Тебе нужно найти виноватого. Чтобы в штабе отчитались. Чтобы было чисто на бумаге.

Она даже бровью не повела.
— Мне нужно установить истину. Гибель двух военнослужащих — не «бумага», майор.

— Истина, — он усмехнулся, и это было невесёлое, оскаленное движение губ. — Истина в том, что лейтенант Петров полез за раненым товарищем, а там была растяжка. Нового образца. Которой у бандформирований по разведданным быть не должно. А истина в том, что сержант Михеев прикрывал отход группы и его накрыло миномётным огнём с координатами, которые были переданы пять минут до того, как мы вышли на точку. Истина грязная. А вам подавай чистенького козла отпущения.

— Вы считаете, что имела место утечка информации? — её глаза сузились на миллиметр. Взгляд стал острее.

— Я считаю, что война — это дерьмо, — отрезал Волков. — А когда в дерьме начинают копаться в белых перчатках, воняет на всю округу. Вы кого подозреваете в первую очередь? Меня? Халатность командира? Или, может, я продал своих?

Он посмотрел на неё в упор. Его глаза, эти карие глаза уставшего медведя, теперь были как два обсидиановых лезвия.

Она выдержала его взгляд. Не моргнула.
— Порядок расследования определяю я, майор. Моя задача — проверить все версии. Включая и вашу профессиональную компетентность.

Между ними повисла пауза. Снаружи завыл ветер, забренчал дождь по крыше. Внутри было жарко от накала, который не имел ничего общего с температурой.

— Журналы у старлея Семёнова, — Волков кивнул в сторону палатки связи. — Списки у меня. Но дам я их вам завтра. После разбора полётов. Сегодня мои ребята возвращаются с задания. Им нужен сон и баня, а не допросы.

— Моё время регламентировано приказом, — начала она, но он встал. Невысокий, коренастый, он вдруг заполнил собой всё пространство палатки, как танк в гараже для мотоциклов.

— На этой базе, капитан, время регламентируется мной, — сказал он ледяным тоном, в котором не было и тени крика. — Пока вы здесь, вы живете по моим правилам. А первое правило — не мешать мне делать дело. Понятно?

Она медленно поднялась. Они стояли почти вплотную. Он видел, как тонкая мушка вздрагивает на её шее от пульса. Чувствовал лёгкий, чужеродный запах — не мыла, не пота, а чего-то другого. Дорогого. Городского. Запах того мира, который он защищал и который его же теперь проверял.