Правила устанавливает Королева

Пролог

Пустошь — место не милосердное, но она была нашим домом. Её ветра не ласкали, зато приносили запах полыни и свободы. Её солнце палило, но оно же сушило целебные травы, которые мы собирали с матерью, напевая старые песенки. Эта каменистая земля была по-своему прекрасна.

Здесь, среди безбрежного песка, нашёлся островок жизни — с родником, скудной зеленью и маленьким городком, которым правил староста. Наша семья занимала в нём не последнее место. Мама исцеляла людей от всех хворей, а отец уходил с караванами, охраняя их в долгих и опасных путях.

Я, Эрика, знала каждую трещинку на стенах нашей хижины, каждый кустик полыни в окрестностях. Моими учителями стали ветер, песок и руки матери — Линель, превращавшей уродливый корень в живительный бальзам. Мы с братом Лео наперегонки бегали за ящерицами, а по вечерам забирались к папе, Хану, на колени и слушали его истории о далёких звёздах и духах пустыни. Папа держал наш мир, словно неприступный утёс. Его смех грел грубоватым теплом, а широкие ладони, казалось, могли удержать любую беду. Он научил меня читать следы на песке и никогда не сдаваться.

Мама порой грустила, глядя на восток, но на вопросы о прошлом лишь гладила меня по голове:

— Самое важное — это наше сегодня. А прошлое осталось в прошлом. Не бери в голову, дорогая. Мама погрустит — и её отпустит.

А сегодня у нас горела любовь, кипела работа и тихая радость от хорошо сделанного дела. Я помогала ей готовить пилюли, заворожённо наблюдая, как под её пальцами рождается что-то полезное, почти волшебное.

Моё особое чутьё — видеть, когда растение наполнено силой, или чувствовать фальшь в словах — я считала просто частью себя. Оно было со мной, сколько я себя помню, как зелёные глаза или рыжие волосы. Я даже не замечала его роста. В двенадцать лет случился первый всплеск силы. Папа тогда увёл меня в глубь пустыни и учил управляться с ней. Теперь же близился мой восемнадцатый день рождения, и я чувствовала, как сила снова бурлит, готовая вырваться наружу, стать мощнее. Мы с папой уже потихоньку начали готовиться снова уйти далеко в пустыню, чтобы обуздать её.

День, перевернувший всё, начался самым обычным. Мы с Лео нашли целую поляну Сияющих лютиков — редчайших цветов, чьи лепестки в маминых рецептах ценились выше серебра. Мы несли домой полные подолы, смеясь и толкаясь. Отец, завидев нашу добычу, рассмеялся раскатистым смехом и пообещал устроить сегодня пир.

В этот момент в ясное небо ударил гром. Сначала нарастающий гул, похожий на рой гигантских железных пчёл. Потом над кровлей зависло нечто — огромное, круглое, тёмное, поблёскивающее холодными бликами, как мокрая галька под луной. Тени оно не отбрасывало, но воздух вокруг задрожал и зазвенел, сводя скулы.

Из штуковины спустились люди. Их одежды струились гладко и чуждо, словно скорлупа драконьего яйца. Лица были бесстрастными масками. У всех — серебристые волосы и светлые глаза. Они просто стояли в воздухе, и от них повеяло холодом, от которого даже жар пустыни отшатнулся.

Отец мгновенно встал перед нами, заслонив маму, Лео и меня. Его широкая спина внезапно показалась уязвимой. Сила, исходящая от незнакомцев, прижала нас к земле, не давая подняться с колен и заставляя содрогаться.

— Чего хотите? — прогремел голос папы. В нём не было страха, только стальная готовность.

Самый старший из пришельцев, мужчина с седыми висками и глазами без души, скользнул взглядом по отцу, будто по пустому месту, и упёрся в маму.

— Линель, — произнёс он. Тихий голос резал слух, как лезвие по стеклу. — По приказу…

Я не понимала.

«Чей приказ? Откуда они знают маму?»

Мать не закричала. Она издала сдавленный звук, будто её ударили в живот. Вцепилась в Лео, а её лицо побелело, как пепел.

— Нет, — выдохнула она, перебивая. — Оставьте нас. Вы же обещали.

— Обещание давалось тебе одной, — холодно отрезал седой. — Ты же забрала единственное дитя брата. Да ещё с даром. Из неё так и прёт эфиром. Что будешь делать, когда он вырвется? Отдай её.

Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, упал на меня. В этот миг внутри что-то перевернулось. От ужаса, непонимания, от вида спины отца, внезапно сжавшейся. Будто гром прогремел внутри черепа. Мир сжался, а после раскрылся, став невыносимо ясным.

Передо мной возникли ауры всех, кто был вокруг. Клубящиеся тени высокомерия и жестокости, чёрным дымом окутавшие пришельцев. Я увидела, как от седого мужчины ко мне тянется тончайшая, мерцающая нить цвета старого серебра. Паутинка, от которой тошнило. Она впивалась прямо в грудь, в самое сердце. От мамы шла другая, роднее, как и от Лео, но вот от папы… ничего. Он не был связан со мной этой нитью. Никак. Он чужой. А вот этот ледяной старец… родня.

От этого открытия мир поплыл. Моё собственное незнание рухнуло на меня тяжёлым камнем. Родня. Эта мысль выжгла всё внутри дотла.

— Эрика! — крикнул папа, обернувшись. В его глазах я увидела тот же вопрос, ту же догадку, и самое страшное — я увидела его чувства, боль от того, что я всё поняла.

«А пофиг. Он мой папа. Никто больше.»

Седой мужчина уже поднял руку, пальцы сложились в странный жест.

Время будто замедлилось. Моё новое, уродливое зрение показало мне узел — точку, где его воля сжималась, чтобы выстрелить в моего отца. И я, не думая, рванула навстречу этому лучу, загораживая его.