Правило окна

Глава 1

Говорят, что самые красивые отношения начинаются с случайного взгляда в библиотеке или с робкого "можно списать?".

Наши начались с бутылки виски и дурацкого спора в раздевалке после тренировки.

Я узнала об этом через полгода. От его же друга, который напился на дне рождении и решил, что мне стоит знать правду, чтобы не строила из себя невесту.

Тот вечер я помню по секундам. Как застыла с бокалом в руке. Как Чонгук стоял в другом конце комнаты, сжимая стакан с водой (он тогда "завязывал" на неделю) и смотрел на меня. В его взгляде не было раскаяния. Там был страх. Страх, что я сейчас развернусь и уйду.

— Правда? — спросила я тогда громко, перекрывая музыку. — Ты поспорил, что затащишь меня в постель за две недели?

Он молчал. Кивнул.

Я должна была уйти. Взять свою дорогую сумочку, которую он тихо ненавидел, сесть в машину отца и забыть этого вечно злого, вечно голодного до денег и эмоций парня.

Но я не ушла.

Я подошла к нему, вырвала стакан из рук, так, что он пролил воду на свою дурацкую футболку, и прошипела:

— Ты проиграл, Чонгук. Потому что теперь ты вляпался по-настоящему.

Так началась вторая глава нашей истории. Которая будет больнее первой.

Глава 1: Третьекурсники

Меня зовут Мэй, и я учусь в Финансовом университете. Третий курс, факультет международных экономических отношений. Если ты читаешь это резюме, то, наверное, уже представила классическую "мажорку": гуччи, айфон, папины деньги и вечеринки.

Примерно так и есть. Только папа у меня не олигарх, а крупный чиновник, что в нашем универе почти одно и то же. Я круглая отличница, красный диплом мне уже почти гарантирован, и я говорю на трех языках. Я должна была встречаться с каким-нибудь Сехуном с параллельного потока, у которого такие же часы за полмиллиона и такие же пустые глаза.

Вместо этого я уже год встречаюсь с Чонгуком.

Чонгук учится на том же курсе, но на факультете помойке — на менеджменте (их у нас ласково называют "платниками-бюджетниками", хотя какие они бюджетники). Он в универе только из-за спорта. У него разряд по плаванию, и сборная университета — единственная причина, по которой его до сих пор не отчислили за долги. Лекции он прогуливает, конспекты мои тупо ксерокопирует перед экзаменом и умудряется сдавать на тройки.

Он красивый. До зубного скрежета. Взъерошенная стрижка, жесткие черты лица, скулы, за которые можно порезаться. У него глаза цвета старого виски и вечно обветренные губы. Он не избалованный мальчик, как мои бывшие. Он злой. Злой на весь мир, на этот университет, на богатеньких деток, на меня.

Он живет в общаге на окраине. У него нет отца, есть мама — уборщица в торговом центре. И у него есть вредные привычки. Да, он спортсмен, но после тренировок он может закурить дешевую сигарету за углом, а по выходным — напиться самого дешевого пива. Иногда мне кажется, что он себя наказывает. За то, что родился не в той семье.

Мы — классическая катастрофа.

Наши отношения — это качели. Сегодня мы не можем оторваться друг от друга, и я ночью тайком вылезаю из своей квартиры, чтобы ехать к нему в эту убогую общагу, пока мама в ночную, где пахнет капустой и сыростью. А завтра он смотрит на мое новое пальто (осенняя коллекция, между прочим) и цедит сквозь зубы:

— Твой папаша опять расщедрился? Хорошо быть маленькой принцессой, да, Мэй?

И я срываюсь. Я ору, что это мои деньги, заработанные репетиторством (да, я реально репетиторю, просто так вышло), а он просто завидует, потому что у него ни хрена нет.

— Зато у меня есть кое-что, чего у твоих папиков нет, — усмехается он, подходя ближе.

И я таю. Потому что это правда. Когда он мой, он только мой. Он смотрит так, будто я единственное живое пятно в его черно-белом мире. Он говорит, что я пахну домом, которого у него никогда не было.

А потом он снова срывается. На пустом месте. На то, что я задержалась на паре. На то, что кого-то из парней я, видите ли, улыбнулась. Он ревнует меня к каждому столбу, потому что считает, что раз он из грязи, а я из золота, то я рано или поздно плюну и убегу к такому же золотому.

Ирония в том, что он сам меня не отпускает. И я сама не ухожу.

Мы как две зависимые друг от друга дозы.

Началось все на втором курсе. Я тогда была гордой и неприступной. А он был тем самым наглым спортсменом, который на первой же тусовке налил мне шампанского и сказал:

— Слушай, с твоей внешностью идти в экономисты — преступление. Тебе в модели надо.

Я фыркнула. Но запомнила.

Он ухаживал странно. Не цветы — зачем они мне, если у меня их и так полно? Он таскал мне кофе из своей дешевой кофейни и ждал после пар, просто молча провожал до метро, когда была без машины. Говорил, что я "не такая, как они". Что я не смотрю на него свысока. Глупый, я просто пыталась быть вежливой.

А потом, когда я влюбилась по уши, оказалось, что все это была игра. Спор на ящик виски. "За две недели охмурить эту недотрогу? Легко".

Я ненавидела его три дня. Ровно до того момента, пока он не пришел ко мне домой (узнал адрес, псих), встал на колени прямо в грязных кроссовках в моем подъезде с мраморным полом и сказал:

— Прости. Я козел. Но то, что я чувствую сейчас — это... Это что-то другое. Я без тебя не могу. Скажи, что мне сделать?

Я должна была послать его.

Сейчас зима. Третий курс. Мы снова ссоримся. Я сижу в своей комнате, смотрю на телефон и жду сообщения. Он, наверное, курит на балконе общаги и злится, что я опять права.

И так будет завтра. И послезавтра.

Потому что мы наркоманы. И наш наркотик — друг друг.

Глава 2

Он не написал. Не позвонил.

Вчера я прорыдала полподушки, проклинала его, проклинала себя, удалила его номер, потом восстановила из заблокированных, потом снова удалила. Мама звала вечером, интересовалась, почему у меня голос как у больной. Я сказала, что просто устала в универе.

Устала. Да, от него я устала так, как не уставала никогда.

Утром я нацепила маску равнодушия. Черная водолазка, высокий хвост, никакого макияжа — пусть видит, что мне плевать. Я зашла в аудиторию, села на третью парту у окна и уткнулась в макбук. Лекция по макроэкономике тянулась бесконечно. Я чувствовала его взгляд где-то сзади. Он пришел, конечно. Марк никогда не пропускает пары, на которых есть я.

Звонок. Все зашумели, засобирались. Я специально медленно собирала вещи, делала вид, что проверяю почту. Пусть уходит. Пусть проваливает.

Шаги стихли. Аудитория опустела.

Я подняла глаза.

Он стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку. На нем была та самая серая толстовка с протертым капюшоном и потертые джинсы. Руки в карманах. Взгляд исподлобья.

— Чего тебе? — спросила я ледяным тоном.

Он молча подошел. Я сжалась, ожидая очередного скандала. Но он просто сел рядом — не напротив, а именно рядом, на соседний стул. Потом наклонился, взял мои ноги и бесцеремонно закинул их себе на колени.

— Ты с ума сошел? — дернулась я. — Убери руки.

Он проигнорировал. Просто сидел и смотрел на мои ноги в джинсах, потом перевел взгляд на меня. Медленно так, нагло.

— Сегодня вечером я иду на вечеринку к Минхо, — сказал он спокойно, будто вчерашней ссоры не было. Будто он не называл меня "мажоркой, которая ничего не понимает в жизни". — И ты тоже идешь.

Я замерла.

Это было настолько по-чонгуковски, что захотелось одновременно рассмеяться и врезать ему по лицу.

— Ты охренел? — выдохнула я. — Мы вчера...

— Я помню, что мы вчера, — перебил он, сжимая мою щиколотку. Пальцы у него горячие, даже через джинсы чувствуется жар. — Я был мудаком. Я всегда мудак. Ты знала, на что шла.

— Это не извинение.

— А я и не извиняюсь, — он усмехнулся, но глаза остались серьезными. — Я говорю как есть. Вечеринка у Минхо. Минхо — мой друг, ты его знаешь. Соберутся ребята, будет нормально. Там будет друг из сборной, его девушка придет. Я хочу, чтобы ты была.

Минхо — это его друг, который снимает квартиру где-то на окраине. Работает механиком. Ничего общего с моими тусовками. Там пьют дешевый вискарь, курят в форточку и слушают старый реп.

— Чтобы я была? — переспросила я. — Или чтобы твои друзья видели, что у тебя есть "богатенькая девочка"?

Он резко дернул мои ноги на себя, так что я чуть не съехала со стула. Придвинулся ближе, уперся локтями в стол.

— Чтобы я видел, что ты у меня есть, — сказал он тихо, почти грубо. — Мне плевать, что они видят. Я хочу, чтобы ты была рядом. Ты идешь?

Я смотрела в его глаза. В них не было раскаяния. Там была та самая наглая, дикая уверенность, которая меня и зацепила год назад. Он не просил. Он брал. И самое ужасное — мне это было нужно.

Где-то внутри меня орала гордая Мэй: "Пошли его! Скажи, что у тебя дела! Что ты не собираешься тусоваться в какой-то вонючей квартире с его друзьями-алкоголиками!"

Я открыла рот.

— Во сколько? — спросила я.

Он улыбнулся. Улыбнулся так, будто выиграл очередной спор. Наклонился и чмокнул меня в висок, быстро, собственнически.

— В семь. Заеду за тобой. И Мэй...

— Что?

— Надень что-нибудь попроще, — он кивнул на мою сумку с ноутом. — А то мои пацаны решат, что я привел принцессу на смотрины.

— Ты и привел, — буркнула я, убирая ноги.

Он встал, уже в дверях обернулся:

— Кстати, прости. За вчера. Реально был мудаком.

И вышел, даже не дав мне ответить.

Я осталась сидеть в пустой аудитории, сжимая в руках телефон.

Он опять все перевернул. Опять сделал по-своему. Опять я согласилась, хотя внутри все кричало "нет".

Я ненавижу его за это. Ненавижу себя за то, что люблю.

Вечером я надену свои старые джинсы и простой свитер. Сниму макияж почти до нуля. Потому что знаю: если я приду накрашенная и при параде, он будет молчать, но потом, когда мы останемся одни, он скажет что-то вроде: "Что, решила показать им, какая ты крутая? Думаешь, они не знают, что ты из другого теста?"

А я просто хочу, чтобы он гордился мной. Чтобы он видел во мне не "богатенькую", а просто Мэй.

Но с ним это невозможно.

С ним я всегда буду либо слишком богатой, либо слишком правильной, либо слишком его.