Право на тишину.

Пролог.

«Право на тишину»
Пока бог не рассудит нас

Пролог

Тереза Валенти всегда любила тишину не потому, что была мягкой или мечтательной. Просто в тишине лучше слышно правду.
Она входила в квартиру так, как входит в комнату допросов: спокойно, без суеты, цепким взглядом отмечая детали — где валяется пиджак, чем пахнет воздух, не слишком ли громко «молчит» телефон на тумбочке. Тишина — это, по сути, инструмент. Если умеешь держать её в руках, она работает на тебя: раскрывает, что скрывают слова.
В тот вечер тишина пахла кофе и… чужими духами.
Тереза остановилась у порога, привычно не включая свет. На улице уже давно загустели сумерки, стекло балконной двери отражало её силуэт: аккуратно собранные волосы, ровная спина, усталость в глазах — не жалкая, не «женская», а рабочая, профессиональная. Усталость человека, который сегодня два раза видел смерть — один раз в протоколе, второй — в чужих глазах. И всё равно держал лицо.
Она чуть повернула голову — запах был тонкий, сладковато-пудровый, не её. Не тот, что у неё — простой, нейтральный, чтобы не мешал думать. Этот запах пытался понравиться, гладил воздух, словно пальцами. Тереза невольно хмыкнула.
— Конечно… — тихо сказала она, скорее себе, чем пустой квартире. — Вот теперь пазл сложился.
У неё было правило: если ты находишь ниточку, не дёргай её на эмоции. Сначала посмотри, куда она ведёт. С эмоциями она уже много лет работала так же, как с уликами: в перчатках. Это не делало её холодной. Это делало её живой.
Она сняла обувь, прошла на кухню, включила свет. Кухня встретила её знакомыми вещами: чашки в ряд, полотенце на крючке, специи в стеклянных банках. Уют, который она создаёт не ради красоты, а ради порядка. На столе стояли два бокала. Один — её любимый, тяжёлый, с толстым дном. Второй — тонкий, чужой, с лёгкой золотой полосой по краю.
Тереза аккуратно взяла второй бокал, поднесла к носу. Запах винного напитка. И ещё — едва заметный след губной помады.
Она поставила бокал обратно так, как ставят доказательство в пакет: не громко, не театрально, но с пониманием, что это — конец одной истории. Её сердце не сжалось в привычном «ах, как больно». Оно ударило ровно и коротко: «Факт».
Когда-то она смеялась над теми, кто говорил: «Я бы сразу почувствовала». Нет. Ничего «сразу» не бывает. Бывает долгий, тихий, упорный труд — строить доверие. И бывает один случайный запах, который обрушивает стену.
Она включила чайник. Не потому, что хотела чаю. Потому что движение — это якорь. Если делаешь привычное, мозг работает чище.
Пока чайник шипел, она достала из шкафа свою кружку — простую, белую, с маленькой трещинкой у ручки. Ей давно говорили выбросить, купить новую. Она не выбрасывала. Не из бедности, а из принципа: если вещь работает, если она с тобой в хорошее и плохое, ты не избавляешься от неё просто потому, что кто-то «так сказал».
Смешно. Люди, похоже, исключение.
На холодильнике висела фотография: двое взрослых детей, уже самостоятельные, улыбаются на фоне моря. Тереза задержала взгляд на их лицах. С ними у неё было иначе. С ними она никогда не играла в «идеальную мать», потому что у неё на это не было времени, а у них — терпения. Она была честной. Строгой. Иногда слишком. Но они выросли не из «сюсюканья», а из уважения.
Её первый брак был похож на крепкую стену — не украшенную, не показную, но надёжную. Там не было громких жестов. Было плечо рядом и спокойная уверенность: «Ты справишься». Когда муж умер, эта уверенность исчезла не из мира — она исчезла из её кухни, из её кровати, из утренних разговоров. Исчезла как звук, который ты перестаёшь слышать и только потом понимаешь, что это был самый важный звук в твоей жизни.
Тереза долго не подпускала к себе никого. Она уже знала, чем заканчиваются истории, если ты делаешь вид, что не видишь рисков. Она была следователем — не по корочке, а по сути. Умела читать людей. Умела задавать вопросы. Умела слышать паузы.
И всё равно ошиблась.
Она помнила, как он вошёл в её жизнь — красиво, вежливо, осторожно, словно боялся спугнуть. Вроде бы взрослый мужчина, с правильными словами: «Вы заслужили отдых», «Я восхищаюсь вами», «Вы такая сильная». Сильная. Как удобно. Сильным ведь можно не помогать, правда? Сильные сами всё выдержат. Сильных можно использовать.
Тереза не была слепой. Она просто впервые за много лет позволила себе не быть настороже каждую секунду. Чуть-чуть расслабиться. Не держать весь мир на контроле. И вот в эту щель — в маленькую, человеческую щель — он и вошёл.
Она повернула голову к гостиной. Там, на спинке кресла, висел его шарф. Дорогой. Мягкий. Дразнящий своим «успехом». Рядом на журнальном столике лежали какие-то бумаги — распечатки, счета, договоры. Раньше она не обращала внимания: «ну дела, ну бизнес». Теперь взгляд автоматически отсканировал строки, как сканирует протокол: цифры, суммы, подписи. И в голове щёлкнуло: не просто альфонс. Ещё и игрок. И игрок неудачливый.
Чайник щёлкнул. Тереза налила кипяток в кружку, бросила пакетик чая — чёрного, крепкого. Такой пьют, когда не хочешь думать о том, что сейчас будешь говорить.
Дверь щёлкнула.
Он вошёл уверенно, как хозяин, словно в этой квартире больше не было чужого запаха. Улыбнулся — и улыбка была правильная, тренированная, рассчитанная. Вся его мимика, жесты, тон — как хорошая одежда: сидит по фигуре, но не греет.
— Ты дома. — Он подошёл ближе, потянулся поцеловать её в щёку.
Тереза чуть отстранилась. Не резко. Просто на сантиметр — достаточно, чтобы увидеть, как в его глазах на мгновение вспыхивает раздражение.
— Да, дома, — сказала она.
Она не спросила: «Где ты был?» Это вопрос для тех, кто ещё сомневается. Она не сомневалась.
— Устала? — Он попытался взять её за руку.
Тереза убрала руку и снова — тихо, без истерики — положила ладонь на стол. Поза человека, который не убегает и не нападает. Человека, который фиксирует границы.
— Ты был здесь не один, — произнесла она спокойно.
Он моргнул, улыбка на секунду потеряла уверенность.
— Что за глупости?
— Два бокала. Чужая помада. Чужие духи. — Тереза посмотрела прямо. — И не надо делать из меня дурочку. Я устаю на работе, но не слепну.
Она ожидала любого: оправданий, злости, слёз, даже нападения. Но он выбрал другое: он вздохнул так, словно это она его предала.
— Ты опять… Ты всегда всё превращаешь в расследование. В тебя невозможно просто… любить.
Тереза невольно усмехнулась — коротко, горько.
— Любить? — повторила она. — Это называется «любить»?
Он шагнул ближе, заговорил мягче. Манипуляция, как по учебнику: сначала вина, потом жалость.
— Ты же понимаешь… Это ничего не значит. Мне было одиноко. Ты всё время на работе. Ты закрытая. Ты холодная. Я мужчина, мне нужно внимание…
Тереза слушала и чувствовала, как внутри поднимается не истерика, а странная ясность. Как будто кто-то сдвинул занавес и показал настоящую сцену. И на сцене он был не трагическим героем, а мелким лжецом с хорошо поставленным голосом.
— Ты хочешь сказать, что виновата я, — сказала она.
Он сделал паузу, выбрал слова.
— Я хочу сказать, что мы оба… — начал он.
— Нет, — перебила Тереза. — «Мы оба» — это когда вы оба строили, а потом оба разрушили. А здесь разрушал ты. Один.
В комнате стало тихо. Настоящая тишина, не та, что «неловкая». Тишина, в которой слышно, как человек ищет выход.
Он снова улыбнулся. Только теперь улыбка была холоднее.
— Хорошо, — сказал он. — Что ты хочешь? Чтобы я ушёл? Чтобы ты снова осталась одна? Ты же понимаешь, что в твоём возрасте…
Тереза медленно подняла бровь.
— В моём возрасте что? — спросила она.
И он, не выдержав, сорвался:
— Да кому ты нужна, Тереза? Ты думаешь, ты такая умная, такая сильная… Но ты просто удобная. У тебя квартира, деньги, связи. Ты думаешь, я бы с тобой был, если бы у тебя ничего не было?
Вот теперь боль пришла. Тонкая, короткая, но настоящая — как игла под ноготь. Не потому, что он сказал что-то новое. А потому, что он сказал это вслух. И подтвердил то, что она уже поняла.
Тереза вдохнула и выдохнула. Как на стрельбище. Как перед задержанием. Как перед тем, как подписать протокол.
— Понятно, — сказала она. — Удобная, значит.
Он уже почувствовал себя победителем. Люди такого типа всегда радуются, когда удаётся укусить.
— Я не это имел в виду, — сказал он уже мягче, потому что почувствовал, что перегнул. — Тереза… Давай спокойно. Я просто…
— Уходи, — произнесла она.
Её голос был спокойным. И от этого слово прозвучало окончательно. Не «уйди в порыве». А «уйди — потому что решения принято».
Он застыл.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он смотрел на неё и впервые видел не женщину, которую можно уговорить. А следователя, который уже поставил точку.
И тогда он сделал то, чего она не ожидала: улыбнулся снова — тихо и неприятно.
— Хорошо, — сказал он. — Я уйду. Но ты не думай, что всё так просто. Ты ещё пожалеешь, что решила играть со мной.
Тереза не ответила. Она просто смотрела, пока он собирал вещи — громко, нарочно, демонстративно. Хлопал шкафами, бросал рубашки, ругался себе под нос. В какой-то момент он остановился на кухне и сказал:
— Ты всегда любила чай, да? — усмехнулся. — Дай и мне. На прощание.
Тереза секунду молчала. Внутри что-то шевельнулось — инстинкт. Но она устала. И часть её — та, что ещё верила в нормальные правила — подумала: «Пусть возьмёт и уйдёт. Главное — чтобы ушёл».
Она поставила на стол вторую кружку. Он достал из кармана пакетик с травами — «успокаивающее». Когда-то он приносил такие, заботливо, красиво: «Это для сна». Тогда это казалось милым.
Сейчас — неприятно.
— Не надо, — сказала Тереза.
Он улыбнулся.
— Ты боишься? — спросил он тихо. — Ты же сильная. Не бойся.
И сделал всё равно: высыпал травы в её кружку, быстро размешал ложкой.
Тереза посмотрела на напиток. Запах был странный — сладковатый, тёплый, слишком мягкий. Не чай. Не травы. Что-то другое.
— Ты что сделал? — спросила она.
— Ничего, — ответил он. — Просто… расслабься. Тебе полезно. Ты же не умеешь отдыхать.
Он протянул кружку. И в этот момент Тереза поняла: он не уйдёт просто так. Он не из тех, кто уходит без последнего жеста. Ему нужно почувствовать власть. Даже если власть — на секунду.
Тереза взяла кружку. Не потому, что поверила. Потому что решила: пусть он думает, что победил. Пусть уйдёт. А потом она разберётся. Потом будут анализы. Потом — заявление. Потом — протокол. Потом — суд.
«Потом» в её жизни всегда было рабочим словом.
Она сделала маленький глоток.
Сначала ничего. Только сладость на языке и тепло в горле. Потом — лёгкая тяжесть в голове, будто кто-то положил на лоб влажную ткань. Тереза моргнула, глотнула ещё раз — и мир чуть покачнулся, как лодка на воде.
Она поставила кружку на стол. Медленно. Руки были ещё послушными, но в пальцах появилось странное ощущение — не слабость, а будто между ней и телом кто-то вставил вату.
— Тереза… — сказал он. Голос звучал далеко. — Вот так. Вот так лучше.
Она попыталась сделать шаг — и колено дрогнуло. Внутри поднялась волна холодного, злого понимания: «Это не травы. Это…»
Она подняла взгляд на него. Он смотрел спокойно. Слишком спокойно.
— Ты… — сказала она, но слово не вышло. Язык стал тяжёлым. Губы — чужими.
Её профессиональный мозг работал ещё секунду, две: «Седативное… возможно, что-то для давления… дозировка…»
А потом тишина, которую она всегда любила, рухнула на неё как бетон.
Она успела лишь ухватиться за край стола. Почувствовала холод дерева под пальцами, запах чая — сладкий, липкий. Услышала, как где-то далеко, словно из другой комнаты, звенит ложка о кружку.
И ещё — свой собственный внутренний голос, очень ясный, почти спокойный:
«Вот и ошиблась, Тереза Валенти. Даже сильные ошибаются. Только вопрос — чем ты за это заплатишь».
Мир потемнел.
Но прежде чем исчезнуть окончательно, она почувствовала боль — резкую, не земную, будто тело рвёт изнутри. И в этом боли было что-то чужое, древнее, будто её уже ждали — не в XXI веке, а где-то совсем в другом времени.
Тишина сомкнулась.
А дальше… дальше началось то, что никакой протокол не способен объяснить.

Глава 1.

Глава 1

Сначала была тишина.
Не та уютная, привычная тишина квартиры, где в ночи щёлкает холодильник и дышит батарея, а густая, вязкая — как мокрая ткань, наброшенная на лицо. Тишина без воздуха. Без запахов. Без ориентиров. Тереза Валенти попыталась вдохнуть — и не поняла, получилось ли. В горле стоял чужой, тёплый ком, как после долгой болезни. Тело не отзывалось, будто она лежала не в себе, а рядом, на расстоянии вытянутой руки.
Надо открыть глаза.
Она приказала себе так, как приказывала десятки раз: коротко, спокойно, без паники. «Открой глаза». Но команда ушла куда-то в пустоту. В ответ — только тёмная, рябящая масса под веками. Она моргнула, попыталась снова — и почувствовала, как веки будто склеены засохшей солью. Где-то далеко, за чернотой, мерцал слабый свет — не свет лампы, а бледное пятно, словно рассвет пробивался через ткань.
Тереза прислушалась. Ухо, второе — пусто. Никакой ясности. Только гул, как если бы ты долго был под водой и пытаешься понять, откуда идёт звук. Шум крови в голове, тяжёлый, настойчивый. И ещё что-то… ритмичное. Сухое. Похожие на хлопок, но не хлопок ладони. Как удар по коже.
Она попыталась повернуть голову — и мир качнулся, будто её качнули за плечи. Боль прошила всё тело мгновенно, не выбирая места. Боль была не «там болит», а «я — боль». Каждая кость. Каждая мышца. Сухожилия тянуло так, будто их перекрутили и завязали узлом.
— …È inutile… — донёсся сквозь гул тонкий, писклявый голос. — …Non è suo… capisci?
«Бесполезно… Не его… понимаешь?»
И второй голос — хриплый, мужской, нервный, как у человека, который боится сам себя.
— Madre, basta… — «Мама, хватит…» — прозвучало сдавленно, без силы.
Тереза попыталась собрать картинку. Голоса — итальянские. Значит, не Киев. Не квартира. Не XXI век. «Это сон». Мозг схватился за спасительную мысль так же, как за край стола перед падением. Но боль была слишком реальной, чтобы быть сном. Вкус во рту — металлический, горький, как после лекарства. Под языком — сухо. На губах — трещины.
Тело под ней было жёстким. Не диван. Не кровать. Доски? Сено? Она ощутила под лопаткой колючую соломинку. Запах — сперва едва, потом сильнее — сырость, старое дерево, чужой пот, какой-то кислый дух, как в плохо проветренной комнате. И ещё — резкий запах животного жира, свечи, дыма.
Она снова попыталась открыть глаза. Ей показалось, что получилось: темнота стала не такой плотной. Появились контуры. Смазанные, словно кто-то намазал стекло жиром. Пятно света — справа. И тень, огромная, стоящая над ней.
Тень подняла руку.
Тереза не успела даже подумать. Инстинкт бывшего следователя отработал сам: «защита». Она попыталась поднять руки — но руки не поднялись. Они были чужими, тяжелыми, ватными. Тень опустила руку.
Хлёст.
Плечо обожгло так, будто её ударили раскалённой проволокой. Боль не просто пришла — она взорвалась. И вместе с болью мир ударил по ней всеми красками сразу: свет стал светом, воздух — воздухом, звуки — звуками, запахи — отдельными, резкими, до тошноты отчётливыми.
Она вскрикнула. Голос вырвался хриплый, тоньше, чем её собственный, и это само по себе было шоком. Женский голос. Молодой. Сломанный.
В тот же миг она увидела — по-настоящему.
Комната была низкая, грязноватая, с копотью на потолке. В углу чадила свеча в железном подсвечнике, пахло прогорклым маслом. Стены — грубая штукатурка, местами трещины, где торчала солома. У окна — ставни, закрытые наполовину, свет пробивался узкой полосой, как нож. На полу — разбросанные тряпки, ведро, кувшин. Никакого ковра. Никакого уюта. Только холод и бедность, тщательно притворяющиеся «домом».
Над ней стоял мужчина.
Худой, высокий, сутулый, будто ему не хватало мяса на костях. Лицо вытянутое, кожа сероватая, под глазами — синие тени. Волосы тёмные, редковатые, прилизанные — как если бы их пригладили мокрой рукой. Он был одет в простую, но пытающуюся быть «приличной» одежду: жилет, рубашка с пожелтевшим воротом, штаны, заправленные в сапоги, которые давно не видели масла. От него пахло кисло: потом, дешёвым вином, несвежей тканью и чем-то ещё — неприятным, болотистым, как запах страха.
В руке у него был кнут. Тонкий ремень, с потемневшей рукоятью.
Рядом, чуть в стороне, как тень от тени, стояла женщина.
Высокая, сухая, с шеей, натянутой как струна. Лицо — острое, костлявое, губы тонкие, почти бескровные. Волосы зализаны назад так туго, будто она боялась, что из головы вылезет хоть одна мысль не по её воле. На голове — чепчик, белый, аккуратный, подчёркивающий её сухость и железную собранность. Глаза — маленькие, тёмные, внимательные, как у птицы, которая клюёт не из голода, а из привычки.
И именно она говорила.
— Guarda come finge… — она чуть наклонила голову, будто рассматривая Терезу как испорченную ткань. — «Посмотри, как она притворяется…»
— Non è tuo… — её голос стал сладким, липким. — «Не твой…»
— Devi… devi tirarlo fuori. — «Ты должен… ты должен вытравить это.»
Мужчина сглотнул. Его рука дрогнула, но взгляд метнулся к матери — и в этом взгляде была не любовь, не уважение, а привычная зависимость. Он был жалким не потому, что слабый физически — а потому, что позволял другой воле жить в своей голове.
— Io… io non volevo… — «Я… я не хотел…» — пробормотал он, будто оправдываясь.
— Vuoi essere deriso? — «Хочешь, чтобы над тобой смеялись?» — женщина подняла бровь. — Vuoi crescere un bastardo sotto il tuo tetto?
«Хочешь растить бастарда под своей крышей?»
Тереза моргнула. В груди поднялась волна не страха — ярости. Но ярость была осторожной: тело было не её. Тело было слабым, измученным. Она почувствовала это сразу — как следователь чувствует по походке человека, что у него старые травмы. Здесь травмы были везде: в боли между рёбрами, в тугом животе, в слабости ног, в ломоте спины.
И тогда она увидела живот.
Большой, тяжёлый, натягивающий ткань простого платья. Беременность — последние месяцы. Тело отозвалось напряжением, как будто ребёнок внутри тоже испугался. Тереза инстинктивно положила руку на живот — и это движение было неумелым, чужим, но очень настоящим. Под ладонью было тепло. Жизнь.
Мужчина поднял кнут снова.
— BASTA! — выкрикнула Тереза.
Голос сорвался, но в нём было что-то такое, что заставляет остановиться даже пьяного дебошира: не просьба, не плач, а приказ. Она поднялась на локте — с трудом, будто поднимая бетон. Мир качнулся, но она удержалась.
Мужчина на секунду замер, будто не узнал её. Будто ожидал привычного: стон, слёзы, мольбу. А увидел другое. Её взгляд — прямой, холодный, слишком взрослый для этого молодого лица.
— Ты… — он выдохнул, и в этот момент от него снова пахнуло кислым потом. — Ты кто такая…
— Кто я? — Тереза медленно поднялась, подтягивая ноги. Колени дрожали. — Я женщина, которую ты только что ударил. Беременную.
Она не стала называть его «козлом». В голове мелькнуло: «Не опускайся. Говори так, чтобы он почувствовал себя грязью без твоих слов». Это всегда работало лучше.
Мужчина моргнул, будто хотел возразить, но женщина рядом уже шипела:
— Vedi? È pazza! — «Видишь? Она сумасшедшая!»
— Ты… — мужчина нервно глотнул. — Ты меня позоришь…
— Позоришь? — Тереза сделала шаг. Её тело протестовало, но адреналин держал. — Ты позоришь себя сам. Тем, что поднял руку. Тем, что стоишь с ремнём, как пёс на цепи у собственной матери.
Женщина вскинулась. Глаза сузились.
— Come osi… — «Как ты смеешь…»
Тереза повернула голову к ней медленно, как поворачивают прожектор.
— Signora, — произнесла она сухо, и итальянское обращение вышло неожиданно естественно. — «Синьора.» — Вам стоит помнить: в этом доме беременная женщина — не мешок для битья.
Она сделала паузу и добавила, холоднее:
— И если вы думаете, что ваши слова дают право на кровь — вы ошибаетесь.
Мужчина отступил на полшага. В его глазах появилась паника. Он привык, что жена — тихая. Что она боится. Что она смотрит в пол. А тут — она смотрела на него так, будто он уже дал показания.
— Madre… — прошептал он. — Она… она…
— Colpiscila! — резанул голос матери. — «Ударь её!»
И тут Тереза увидела: он действительно собирается. Не потому что хочет, а потому что не умеет не подчиняться. Рука с кнутом поднялась — вяло, но достаточно.
Тереза шагнула ближе резко — так, как делала сотни раз, когда надо перехватить инициативу. Её ладонь выстрелила вперёд, в сторону рукояти. Пальцы сомкнулись, и она выдёрнула ремень из его руки почти без усилия — потому что он держал не уверенно. Слабые пальцы. Слабая воля.
Мужчина ахнул, будто у него забрали не кнут, а мужское достоинство. На секунду он сделал шаг вперёд — и Тереза увидела его горло, его тонкую шею, его пустые глаза.
Она не стала бить его кулаком. Не стала рисковать телом. Но она сделала другое — то, что сильнее удара: подняла кнут и направила конец ремня ему в грудь, как указку.
— Стоять, — сказала она тихо.
Это было сказано так, что он встал.
Женщина в чепчике изумилась, и это изумление на секунду сделало её лицо почти живым.
— Sei impazzita… — «Ты обезумела…» — прошипела она.
Тереза шагнула ближе к ней, и в этом движении была вся её прежняя профессия: не суета, а контроль дистанции.
— Послушайте внимательно, — сказала она на своём языке, но вставляя простые итальянские слова, которые сами всплывали, как будто память тела помогала. — Ascolta bene. «Слушайте внимательно.»
Она перевела взгляд обратно на мужа.
— Сегодня концерт окончен. — Она произнесла это почти спокойно, и сама удивилась, как ровно звучит голос. — Сейчас вы покажете мне, где моя комната.
Мужчина открыл рот.
— Но…
— Adesso. — сказала Тереза. «Сейчас.»
Его губы дрогнули. Он посмотрел на мать, как мальчик, который ждёт разрешения. Но мать, кажется, впервые не знала, что сказать. В её глазах мелькнуло что-то опасное — не страх, нет. Чистая ненависть. Ненависть к тому, что вещь заговорила.
— Domani… — Тереза подняла ладонь, останавливая их слова. — Завтра утром мы будем разговаривать. И это не обсуждается.
Она развернулась к свекрови.
— А вы… Signora… — и в этом обращении было презрение, спрятанное под вежливостью. — …покажете мне дорогу.
Свекровь вспыхнула.
— Io non sono… — «Я не…»
— Вы — та, кто живёт в этом доме и считает, что может управлять чужой кровью. — Тереза наклонила голову, чуть ближе. — Я вас услышала. Теперь вы услышите меня: ещё один удар — и вы будете объясняться не только с богом.
Мужчина побледнел. Его нос заострился, губы стали серыми. Он выглядел так, словно впервые понял, что у насилия есть последствия.
— Ti prego… — прошептал он. «Прошу…»
Тереза кивнула на коридор.
— Пошли.
Она двинулась первой, и это было рискованно — ноги дрожали, спина болела, живот тянул, как тяжелый мешок. Но она шла, потому что если остановится сейчас — они снова почувствуют власть. А власть, Тереза знала, возвращается мгновенно.
Коридор был узкий, тёмный. На стенах — тени от свечей. Пахло кислой капустой, дымом и чем-то гнилым — будто в доме давно не проветривали ни комнаты, ни совесть. Под ногами скрипели доски. Где-то капала вода. Тереза слышала своё дыхание — чужое, учащённое. И слышала, как позади шуршит юбка свекрови — сухо, как бумага.
— Qui, — буркнула свекровь, остановившись у двери. «Здесь.»
Дверь была низкая, грубая, с облезлой краской. Ручка — железная, холодная, липкая от времени. Тереза почувствовала, как по спине пробежал холод: эта дверь не в «комнату», а в наказание.
— Открывай, — сказала она.
Свекровь резко дёрнула дверь. Та поддалась. Внутри — темнота и холодный запах камня. Тереза шагнула через порог, не оглядываясь. Потому что если оглянешься — покажешь слабость.
Она услышала, как свекровь втянула воздух. Слышала, как мужчина за её спиной что-то прошептал, но слова утонули в гуле крови. Тереза сделала ещё шаг, ощущая, как дрожат ноги.
И тогда дверь за её спиной захлопнулась.
Глухо. Тяжело. С таким звуком закрывают не комнату — клетку.
Через секунду щёлкнул замок.
Тереза замерла. В темноте было почти не видно, но слух уже работал слишком хорошо, чтобы не услышать: металлический щелчок, уверенный, окончательный. А потом — приглушённый голос свекрови, сладко-ядовитый:
— Così imparerà… — «Так она научится…»
Тереза медленно выдохнула. Пальцы сами легли на живот, как щит.
Её заперли.
Значит, она их напугала.
Значит, всё было серьёзно. Настояще. И впереди — не «сон», не «видение», не «потом разберёмся». Впереди — жизнь в Италии, в чужом времени, в чужом теле.
А Тереза Валенти не умела проигрывать — даже когда у неё отняли весь мир и оставили только тишину.