Предатель. А я ведь любила тебя

Глава 1

Самые страшные открытия случаются не в чулане, а в центре твоей гостиной.

Обычно в субботу Андрей валялся до одиннадцати. Но сегодня поднялся в семь, шумно собираясь, и к девяти уже стоял на пороге в поношенной куртке и старой кепке.

— С Колей и Саньком на озеро, — бросил он, завязывая шнурки. — На сутки.

Я кивнула, продолжая вытирать стол. Его рыбалка с друзьями была такой же частью нашего распорядка, как моя субботняя уборка.

— Телефон-то возьмешь? — спросила я просто для галочки, уже зная ответ.

— Там связи нет Маш, да и только песок в разъем забьется, а телефон новый, жалко, — отмахнулся он, как всегда.

Он чмокнул меня в щеку — суховато, мимоходом — и вышел, хлопнув дверью.

Тишина после его ухода всегда была особенной. Не пустой, а густой, будто дом наконец выдыхал.

Андрей работал менеджером по продажам в фирме, которая торговала чем-то строительным. Трубы, смеси, утеплители. Деньги у нас были нормальные, не шиковали, но ипотеку платили исправно. Он часто пропадал на встречах с клиентами, но рыбачить ездил только с Колей и Сашей. Это был его священный мужской ритуал, и я его никогда не нарушала. Как и его личное пространство — старый потёртый кожаный диван в углу гостиной, где он валялся с ноутбуком, и тумбочка рядом с ним. В которой он хранил зарядки, пауэрбанки, наушники и прочий свой «гаджетовый» хлам. Я туда никогда не лезла. Там был его мелкий, неинтересный мне хаос.

Я принялась за дело с особым рвением. Генералка. Выбить всё, вымыть каждую полку, перебрать каждый угол. Я вставила в уши наушники. Любимый плейлист с забытыми песнями заглушал всё, и убиралось под него как-то легче, будто в собственном кино.

Через пару часов музыка внезапно смолкла. Я потянулась к телефону в кармане — экран был тёмным и не реагировал. Чёрт, совсем забыла поставить его на зарядку с вечера.

«Ничего страшного, — подумала я, — сейчас быстро подзаряжу и продолжу».

Я подключила свой провод к розетке, но индикатор на телефоне не загорелся. Покрутила штекер в разъёме, попробовала другую розетку — ноль. Шнур был старый, потрёпанный и, видимо, окончательно сломался. «Ну вот, замечательно», — пробормотала я, чувствуя, как раздражение подступает к горлу. Вечно так: идеальный порядок в доме, и какая-то ерунда ломается в самый неподходящий момент.

Выбора не было. Я не могла убираться в тишине, непривычно и скучно. Нужна была музыка. А значит, нужна была зарядка. Андрей, конечно, ворчал бы, что я трогаю его вещи, но сегодня он не дома. В его тумбочке у дивана, этом оплоте мелкого хаоса, наверняка завалялась лишняя.

Я потянула за ручку ящика в тумбочке. Он застрял на полпути, что-то внутри мешало. Пришлось дёрнуть сильнее. Ящик со скрежетом выдвинулся, обнажив привычную картину: клубки проводов, старые газеты, пачка сигарет видимо с тех времён когда ещё курил, рассыпавшиеся скрепки. В этом хаосе выделялся его новый, дорогой телефон.

Рука потянулась к аппарату, чтобы отложить его в сторонку и покопаться в проводах. Палец случайно скользнул по экрану. Он мигнул, ожил, демонстрируя мне уведомление о сообщении от некой Катеньки.

Рука потянулась, чтобы разблокировать. Я никогда не лезла в его телефон, не знала пароля. Но тут, я приложила большой палец к сканеру. Разблокировка.

Сначала я удивилась, но потом вспомнила: года полтора назад мне понадобился его телефон. Я не помню, зачем именно, но попросила его разблокировать. Он сделал это и предложил: «Давай ты свой отпечаток добавишь, чтобы могла сама разблокировать и не отвлекала меня». Я добавила палец и забыла об этом. Видимо, тогда ему нечего было скрывать.

А недавно он купил новый телефон, той же модели, что и старый. Сидел вечером, ковырялся в настройках, потом сказал: «Вот, нажал «перекинуть всё со старого». Говорят, даже обои и заметки сохраняются». Он, видимо, и не подозревал, что в это «всё» входят и сохранённые отпечатки.

И эта его техническая небрежность теперь и подвела. Мой палец, добавленный для бытового удобства, сейчас открыл мне дверь в его другую жизнь.

Я сразу ткнула в это уведомление.

На фотографии была блондинка. Лет моих, может, чуть младше. Она сидела на краю кровати, завернувшись в светлое банное полотенце. Волосы были влажными. Она смотрела в камеру с томной, довольной улыбкой. Полотенце придерживала одной рукой у груди, но оно приоткрывалось, и было видно… Видно слишком много. Внушительная, пышная грудь. Фото было сделано сегодня утром. Буквально несколько минут после его ухода. Значит, и она не знала о том, что телефон он с собой не берёт.

Я сидела на корточках посреди гостиной, сжимая в руке телефон, и мир вокруг поплыл. Я пыталась дышать, но воздух не шёл. Рыбалка. Озеро. Коля и Санёк.

Следующее сообщение после фото было: «Твоя рыбка уже заждалась. Скучно. Так что давай быстрее».

Вот на какую рыбу он пошёл.

Это не было шоком. Это было медленным, мучительным осознанием, которое заполняло меня, как ледяная вода. Оно текло по венам, сковывало дыхание. Я не плакала. Слёз не было. Была только эта всепоглощающая, оглушающая ясность.

Восемь лет. Двадцать лет мне было, когда я на него положилась, бросив спорт, карьеру гимнастки, все свои мечты о высоте и полёте ради того, чтобы быть его «тылом», его «крепостью». Двадцать восемь — когда я нашла это доказательство в центре нашей гостиной, в его телефоне. Доказательство того, что наша крепость была бутафорией, а его настоящая жизнь текла где-то там, с женщиной по имени Катя, которая скучает в полотенце и зовёт его к себе.

Я аккуратно положила телефон обратно в ящик, ровно на то же место. Закрыла его. Поднялась.

В доме было идеально чисто. Солнечный свет лежал ровными квадратами на вымытом полу. И эта чистота, этот безупречный, выстраданный порядок вдруг показались мне страшным, унизительным фарсом. Вся моя жизнь здесь, в этих стенах, — мытьё, готовка, ожидание, забвение себя — всё это было фоном. Фоном для его другой, настоящей жизни.

Глава 2

Иногда единственное, что остается, — это вынести весь мусор из души и оставить за собой дверь, которая либо хлопнет, или тихо закроется, выбор за нами.

Я стояла посреди нашей идеальной гостиной и думала, что должна кричать. Рвать на себе волосы. Бить посуду, ту самую, что мы выбирали вместе в ИКЕА. Но внутри была мертвая, выжженная тишина. Эта тишина и диктовала мне правила. Медленно я пошла в спальню.

Сборы заняли двадцать минут. Рюкзак для тренажерки, тот самый, что пылился с тех пор, как я забросила спорт. В него я сложила паспорт, карту, немного денег из своей заначки, которая копилась на «черный день». Этот день настал, и он был не черным, а каким-то грязно-серым, тусклым, как эта квартира. Никаких воспоминаний — фотографий, подарков. Никакой одежды «на память». Только самое необходимое: пара футболок, джинсы, свитер, белье. Вещи были моими, купленными на мои же деньги. Я превращалась в призрак, который забирает с собой лишь то, что принадлежало ему при жизни.

Каждое движение отдавалось глухой болью. Руки сами делали свое дело — аккуратно, почти бережно складывали вещи. А голова была заполнена одним единственным вопросом, тупым и безответным: «Как?». Как он приходил сюда, целовал меня, ел еду, приготовленную мной, рассказывал о планах на отпуск, а потом писал ей? Как он смотрел мне в глаза? Дышал одним воздухом? Лгал без тени сомнения, просто и буднично, как о погоде?

Тело двигалось, а внутри всё замерло и покрылось льдом. Слёз не было. Они, казалось, застыли где-то глубоко, образуя тяжёлую, недвижимую глыбу в груди. Самое страшное было не в боли. Самое страшное — в этой пронзительной ясности. Вдруг, с ужасающей чёткостью, всплыли все его «задержки на работе», «внезапные совещания», отстранённый взгляд за ужином, редкие ласки. Я собирала пазл из обмана, и картина складывалась такая уродливая и очевидная, что становилось стыдно за свою слепоту.

Я вышла в гостиную. Взгляд упал на его тумбочку. Нет. Молча уйти — слишком легко для него. Он должен увидеть. Должен понять, что его тайный, грязный маленький мир вскрыли, как консервную банку, и нашли там гниль. Он не должен гадать. Он должен знать. И понимать, что такой прекрасной жизни пришёл конец.

Я снова открыла ящик. Вынула его телефон. Положила аппарат ровно посередине обеденного стола, на голую столешницу. Символ. И доказательство. Рядом с телефоном поставила нашу свадебную фотографию в рамке — ту самую, где мы оба смеемся, а он смотрит не в объектив, а на меня. Теперь этот взгляд казался насмешкой. Пусть видит это рядом: его ложь и наше застывшее, умершее счастье.

На перроне, ожидая электричку, я купила билет. Туда, где жила мама. В тот самый городок, где я родилась, где бегала по этим улицам девочкой с косичками и мечтами о большом спорте. Туда, откуда я когда-то сбежала, думая, что лечу навстречу своей настоящей жизни. Теперь я возвращалась обратно. Разбитая. Без мечтаний. Но, возможно, только там, на старой маминой кухне, за чаем, который будет горьким от моих еще не пролитых слез, я смогу найти точку опоры. Чтобы просто научиться дышать снова.

Поезд тронулся. Я смотрела в окно на убегающие назад дома, деревья, свою старую жизнь. Я не плакала. Я просто смотрела. А внутри та глыба льда начинала медленно, с невыносимой болью, таять.

Глава 3

Порой новый старт поджидает тебя там, где всё до боли знакомо, где витает дух беззаботного детства, волшебный аромат маминой выпечки и ее безграничной любви.

Переступив порог маминого дома, я как будто очутилась в прошлом. Так как в этом месте совсем ничего не изменилось. Все предметы находились на своих местах: тот же предательский скрип половицы у порога, те же милые занавески в синий горошек, то же тепло, пропитывающее каждый уголок. Это ощущение одновременно окутывало, словно мягчайший плед, и неприятно покалывало где-то глубоко внутри.

Мама, видимо, услышала, как я заходила, и потому уже стояла в прихожей, ожидая, когда я зайду.

— Доченька, — выдохнула она, и её руки, ещё пахнущие пирогами, уже обнимали меня. — Родная, что случилось? После твоего звонка сердце всё не на месте.

Я прижалась к её плечу. Как же давно мы не виделись вот так вживую. Мы, конечно, всегда созваниваемся, но в последнее время я приехать не могла.

Сказать что-то связное сейчас было выше моих сил. Поэтому я просто бросила: «Потом, мам, я устала и хочу отдохнуть».

Мама всё поняла. Она не стала расспрашивать, не требовала объяснений тут же, на пороге. Она просто крепче обняла.

— Ладно, ладно… Всё, заходи. Раздевайся.

— Спасибо, мам…

Я побрела по коридору в свою комнату. Когда пришла, я сразу села на кровать. Пружины скрипнули той самой детской жалобой. И всё. Тишина, знакомые тени от уличного фонаря на обоях, плюшевый медведь на комоде. И та самая трещина в потолке, которую я в детстве считала драконом.

Вот тут, в полной тишине, всё, что я сдерживала, обрушилось на меня. Горло сжалось, не пропуская воздух. Слёзы потекли молча, обильно, безостановочно, заливая лицо. Тело онемело, сковала одна лишь всепоглощающая боль — острая, тошнотворная, разрывающая изнутри. Я сидела, сжавшись, и не могла пошевелиться, парализованная осознанием всей глубины обмана. Всё, во что я верила, рассыпалось в прах, оставляя после себя лишь ледяную пустоту и невыносимое чувство потери — не только его, но и себя прежней, той девушки, которая всем пожертвовала ради призрака. Я плакала тихо, беззвучно, пока силы не покинули меня окончательно, оставив лишь тяжёлую, свинцовую усталость в каждой клетке. Голова гудела, в глазах стояла пелена. Я легла, уткнувшись лицом в подушку, которая быстро стала мокрой, и погрузилась в пустоту, граничащую с забытьем.

Наступил следующий день с того, что мой телефон вибрировал на столе. Я потянулась к нему и уже по привычке хотела снять звонок и ответить, но вовремя остановилась, понимая, что чуть не ответила на звонок Андрея. Слышать его голос? Нет. Даже от этой мысли начинало подташнивать.

Раздался осторожный стук в дверь.

— Маш? Ты не спишь? — раздался тихий голос мамы.

— Нет.

Дверь приоткрылась. Она стояла на пороге, в своем стареньком, но таком уютном халате.

— Пойдем чай пить, дочка. Я пирог с яблоками испекла. Твой любимый.

Я кивнула, с трудом оторвавшись от кровати. В ванной умылась ледяной водой, глядя в зеркало на заплаканное, чужое лицо. «Соберись», — прошептала я отражению. Глаза в зеркале, красные и пустые, смотрели на меня без ответа. Собирать было нечего. Была только эта новая, непривычная реальность, холодная и твёрдая, как кафель под ладонями. Я вытерла лицо.

На кухне мама уже наливала чай.

— Садись, родная. Ешь, пока горячий.

Мы молча сидели. Я отламывала крошки от пирога.

— Мам…

— Да.

— Он мне изменял. Нашла вчера доказательства. Всё.

Мама молчала несколько секунд. Лицо у нее сначала побледнело, потом залилось густым румянцем. Она резко встала, подошла к окну, отвернулась. Я видела, как сжались ее кулаки.

— Тварь... — выдохнула она тихо. — Тварь подлая. Всю жизнь ему положила, а он... — Она резко обернулась, и в ее глазах горела такая ярость, какой я давно не видела. Но, встретившись со мной взглядом, эта ярость сразу сломалась, сменилась болью. — Ой, Машенька... Родная моя…

Она села обратно, потянулась через стол, взяла мою руку в свои — теплые, шершавые, рабочие. Сжала так крепко.

— Восемь лет... — прошептала она. — Машенька... Как же он мог?

— Не знаю, — тихо выдохнула я, и это была правда. — Но факт. Теперь... теперь надо что-то делать.

Она ещё крепче сжала мою руку.

— Ты права. Думать надо головой. Что хочешь делать?

Я сделала глоток чая.

— Пока поживу здесь. Надо на ноги встать.

— Живи, конечно. Сколько потребуется. Это твой дом.

— Сегодня же поищу здесь работу, — сказала я твёрдо. — И сразу начну оформлять развод. Нужно проконсультироваться.

Мама кивнула.

Я взяла свой телефон, который уже перестал быть просто телефоном, а превратился в инструмент для строительства новой жизни. Открыла браузер. Руки дрожали — не от волнения, а от странной, почти лихорадочной собранности. Вбила в поиск: «Вакансии, наш городок, спорт, педагогика».

И среди первых же результатов — то что подходило мне идеально: «ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ СРЕДНЯЯ ШКОЛА №5 ПРИГЛАШАЕТ СПЕЦИАЛИСТОВ». Я ткнула в ссылку. Сердце застучало чаще. В списке требовались не только учителя-предметники, но и руководители кружков. И там, третьим пунктом: «РУКОВОДИТЕЛЬ СПОРТИВНО-ХОРЕОГРАФИЧЕСКОГО КРУЖКА ДЛЯ ДЕВОЧЕК (ГИМНАСТИКА, ОСНОВЫ ТАНЦА)».

Это было оно. То, что я умела. То, что любила. То, от чего когда-то отказалась, но что навсегда осталось в мышечной памяти, в самой осанке. Руководитель по гимнастике и танцам для младших классов. Будто кто-то свыше подсунул мне шанс вернуться не только в родной город, но и к себе прежней.

Не думая, почти на автомате, я нажала кнопку «Откликнуться». Заполнила короткую форму: имя, контакты, пара строк о спортивном прошлом — чемпионат области, кандидат в мастера спорта, опыт тренерской работы с детьми в студенчестве. Отправила.

И почти сразу — звонок с незнакомого номера. Голос в трубке был деловым, но доброжелательным: женский, немного усталый, но заинтересованный.

Визуалы

Мария Лаврова. 28 лет. Бывшая гимнастка в данный момент домохозяйка, подрабатывает в интернете.

Глава 4

Иногда случайная встреча способна изменить вектор всей жизни, будто невидимая рука вносит поправку в твой личный маршрут.

Он вышел из машины. Высокий, широкоплечий мужчина. На нём было лёгкое, но явно дорогое осеннее пальто тёмно-серого цвета, нараспашку, под ним просматривался тёмный свитер и такие же тёмные брюки. Всё сидело безупречно, подчёркивая, как мне казалось, уверенность в себе.

Он сделал шаг навстречу, и расстояние между нами сократилось. Осенний воздух принёс лёгкий приятный запах его одеколона. Довольно приятный запах. Мне понравился.

— Ещё раз искренне извиняюсь, — повторил он, и голос у него был низкий, бархатистый. — Совершенно не хотел вас пугать.

Я, всё ещё на взводе от неожиданности и от общей взвинченности последних дней, не смогла сдержаться.

— Прежде чем так сигналить, нужно подумать!

Он мягко улыбнулся, и это преобразило его резковатые черты. Он поднял руки в шутливом жесте капитуляции, ладонями вперёд. Я невольно отметила его кисти — большие, с длинными пальцами, сильными и какими-то… выразительными. Не холёными, а именно ухоженными, мужскими. Но улыбка, доброжелательная и открытая, почему-то не дотягивалась до глаз. Они оставались ясными, очень светлыми, синими, как осеннее небо перед заморозками, и на удивление холодными. Взгляд был оценивающим, внимательным, словно сканирующим. Коротко стриженные чёрные волосы, прямой нос, чётко очерченный подбородок с лёгкой ямочкой — всё вместе складывалось в лицо сильное, волевое и… интересное. Не просто красивое, а притягательное своей внутренней мощью. Да и вся его фигура дышала силой — широкие плечи, подтянутый торс, ощутимая спортивная основа в каждом движении. Он выглядел внушительно, но без грузности, как человек, привыкший владеть своим телом.

— Виноват, признаю, — сказал он, опуская руки. — Позвольте представиться. Михаил.
Он протянул мне руку. После секундного колебания я приняла её. Рукопожатие было твёрдым, но не властным, скорее уважительным. Кожа на ладони оказалась неожиданно приятной на ощупь — не мягкой, а ровной, слегка шершавой в некоторых местах, будто от привычки к какому-то делу или спорту. Это была рука мужчины, который заботится о себе, но не зацикливается на этом.

— Мария, — отозвалась я, чуть смущённая этой внезапной формальностью на пустынной улочке.

— Очень приятно, Мария. — Он отпустил мою руку, и его взгляд скользнул по моей сумке и деловому, хоть и простому, виду. — Не подвезти ли вас куда-нибудь? В качестве искупления греха? Вы выглядите как человек, у которого есть цель.

В его тоне была лёгкая, ненавязчивая шутка, что-то вроде флирта, но такого тактичного, что это не раздражало, а скорее разряжало обстановку.

— Спасибо, но я пешком дойду, — ответила я, смягчив тон. — И у меня действительно есть цель. Собеседование.

— Деловое утро, — кивнул он с одобрением. — Может, тогда вы хотя бы поможете дезориентированному приезжему? Я сам из Москвы, приехал по делам. И как только въехал в ваш… городок, — он сделал небольшую паузу, подбирая слово, — навигатор решил, что его миссия выполнена. Карта обновилась криво, и теперь он упорно показывает мне поле, где, судя по всему, в прошлой жизни была ферма. А мне срочно нужно в новую школу, ту, что недавно открылась. Жемчужная, 12. Не подскажете, как туда добраться?

Всё прозвучало настолько правдоподобно и с такой лёгкой досадой в голосе, что сомнений не возникло. Да и проблема с навигацией в наших местах, где новостройки появлялись быстрее, чем обновлялись карты, была обычным делом.

Я не могла не улыбнуться. Ирония ситуации была налицо.

— Вы знаете, это забавно. Я как раз туда и направляюсь. На то самое собеседование.

Его брови чуть приподнялись, а в холодных глазах мелькнул живой, заинтересованный огонёк.

— Так это судьба, Мария. — улыбнулся он. — Давайте я вас подвезу, а вы мне покажете, где находится эта школа.

Я на секунду заколебалась. Садиться в машину к незнакомцу? Звучало как плохая идея. Но он выглядел... нормально. Деловой, вежливый. И правда, вроде как человек в беде – навигатор заглючил. Он же просто просит помощи. А я как раз иду туда.

«Почему бы и нет? – подумала я. – Помочь человеку, который потерялся. Это же просто по-человечески».

— Хорошо, — сказала я наконец, слегка кивнув.

Глава 5

Машина тронулась с места плавно и почти бесшумно. В салоне пахло кожей, кофе и одеколоном Михаила. Лишь слегка.Тишина повисла на секунду. Я смотрела в боковое окно, стараясь не обращать внимания на близость незнакомого мужчины.

Михаил первым нарушил молчание.

— Значит, вы получается, учитель? — спросил он, бросив на меня короткий взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. — Похвально. Сейчас не многие спешат в школу работать. Ответственная работа.

— Нет, — ответила я не поворачивая головы. — То есть, не совсем.

Я почувствовала, как его взгляд снова скользнул по моему профилю. Не нагло, а с каким-то аналитическим интересом. Это всё равно смутило и задело. Стиснула пальцы на коленях.

— Вы бы лучше за дорогой следили, — сказала я. — Вот здесь, пожалуйста, поворот направо.

Он послушно повернул руль.

— Извините, если смутил, — отозвался он без тени раздражения. — Просто хотел понять, какой именно. Мне кажется, вы похожи на учителя математики. Или физики. У вас лицо... такое сосредоточенное. Строгое.

«Ничего не строгое», — пронеслось у меня в голове с досадой. И тут же холодная мысль: а может, он прав? Сложись всё иначе, сейчас бы я улыбалась, шутила. Но последние дни вытравили с моего лица любую мягкость, оставив лишь защитную маску. Я сама себя такой со стороны не видела.

— Ошибаетесь, — произнесла я вслух, сухо.

— Значит, ошибся, — легко согласился он. — Что ж, сегодня явно не мой день.

— Ошиблись, — поправила я, уже чуть мягче. — Я устраиваюсь не учителем. Мне предлагают место руководителя кружка. Спортивно-хореографического. Гимнастика, основы танца для девочек.

Он мягко свистнул, выражая искреннее уважение.

— Ого. Задача не из лёгких. Дети, дисциплина, плюс творческая составляющая... Надо и строгость иметь, и вдохновить суметь.

— Я кандидат в мастера спорта по художественной гимнастике, — сказала я, и в голосе невольно прозвучала та самая, почти забытая гордость за свои достижения. — И немного работала с детьми раньше. Думаю, справлюсь.

— Не сомневаюсь, — отозвался Михаил, и это прозвучало как констатация факта, а не пустая любезность. Он помолчал, проезжая мимо знакомого мне с детства сквера. — Давно сюда переехали? Если не секрет, конечно. Просто есть ощущение, что вы... не совсем отсюда. Что-то неуловимое.

— И вновь вы ошиблись.

— Ну что же это такое, — с искренним, почти комичным недоумением протянул он. — Два промаха подряд. Катастрофа. Значит, я теряю чутьё.

— Я здесь родилась. А ощущение у вас такое наверное, потому что долгое время жила в Москве. Недавно вернулась.

— Понятно. Хотя ваш городок и не так далеко от столицы, дух тут всё же другой. Провинциальный, свой. Его сразу чувствуешь. Или не чувствуешь, — он снова бросил на меня быстрый взгляд. — Москва накладывает свой отпечаток. Суета, скорость. Она меняет походку, взгляд. Даже если человек уезжает, этот ритм ещё долго в нём живёт.

Я кивнула соглашаясь. В его словах была правда. Я сама за эти годы стала другой. И только теперь, вернувшись, начала замечать, насколько.

Мы подъехали к новой школе — современное здание из стекла и бетона, вытянувшееся вдоль улицы. Михаил припарковал «Мерседес» на почти пустой стоянке.

— Вот мы и на месте, — сказал он, заглушив двигатель.

Когда мы вышли и пошли к главному входу, я не могла не заметить его взгляд. Он шел рядом, но его внимание было полностью приковано к зданию. Он осматривал его не как посетитель, а скорее как коллекционер — новую, неожиданную находку. Взгляд был оценивающим, сканирующим каждую деталь: линию крыши, качество отделки, разметку на асфальте. Было в этом что-то собственническое и холодновато-аналитическое. Он даже тихо, будто про себя, глядя на парадные двери, выдал: «А действительно... Неплохо. Но посмотрим, что внутри».

Я на секунду заколебалась, но он, словно поймав мой взгляд, тут же переключился. Улыбка вернулась на его лицо.

— После вас. — сказал он открывая передо мной тяжелую стеклянную дверь.

Мы зашли в просторный, ярко освещенный холл. Воздух пах свежей краской и новым линолеумом. На вахте сидел пожилой охранник в форме, уткнувшись в телефон.

Заслышав наши шаги, он резко поднял голову от телефона. Увидев нас, а точнее — фигуру Михаила, он буквально подпрыгнул на стуле, лицо его из сонного мгновенно превратилось в подобострастно-внимательное.

— Добрый день, проходите, пожалуйста! — затараторил он, суетливо нажимая кнопку под столом. Сработал магнитный замок на стеклянной двери, ведущей в коридор.

Мы кивнули, поблагодарили и прошли дальше. Краем глаза я заметила, как охранник, едва мы скрылись из виду, схватил телефон и, озираясь, начал быстро набирать номер, прижимая трубку к уху.

— Дети уже начали учиться, значит, — тихо, словно про себя, констатировал Михаил, оглядывая стерильные стены. Его взгляд был критическим.

— Скорее всего, просто сейчас идут уроки, — предположила я, чувствуя легкое напряжение. Его тон, его осанка — всё говорило не о госте, а о хозяине, внезапно нагрянувшем с проверкой.

— Но ведь запах ещё не выветрился, — он медленно вдохнул. — Краска, химия. Это же небезопасно, столько времени этим дышать.

— Может, в кабинетах не так сильно пахнет? — неуверенно сказала я.

— Проверим.

«Проверим?» — эхом отозвалось у меня в голове. Кто он такой, этот… «проверяющий из Москвы»? Бизнесмен, интересующийся школами? Инвестор? Чиновник? Мысли путались, но разобраться было некогда.

— Михаил Дмитриевич! — раздался сзади взволнованный, немного сбивчивый женский голос.

Мы обернулись. По коридору почти бежали навстречу две женщины. Одна — постарше, с строгой, но сейчас растерянной прической, в классическом костюме. Вторая — помоложе, с папкой в руках. Директор и завуч, не иначе.

— Михаил Дмитриевич, здравствуйте! — запыхавшись, начала старшая, пытаясь совладать с эмоциями и улыбнуться. — Елена Викторовна, директор. Мы… нас не предупреждали, что вы должны приехать! Мы бы подготовились, встретили должным образом, познакомили с персоналом, провели презентацию…

Глава 6

Кабинет директора пах недавно собранной мебелью и кофе, стоявшим нетронутым на столе. Я села на стул напротив Елены Викторовны, чувствуя себя немного как на скамье подсудимых. Михаил расположился чуть в стороне, у окна, приняв позу внимательного, но стороннего наблюдателя. Однако его молчаливое присутствие ощущалось так же явно, как если бы он сидел рядом и диктовал вопросы.

— Ну что ж, начнём, Мария, — сказала Елена Викторовна, стараясь говорить уверенно, но её взгляд то и дело скользил в сторону Михаила. — Давайте ознакомимся с вашими документами.

Я протянула ей папку с копиями: паспорт, диплом о высшем педагогическом, старые грамоты за спортивные достижения. Хорошо, что я копии документов ещё в Москве сделала. Андрей просил принести их в банк для переоформления каких-то бумаг по ипотеке. Я заодно сделала и себе полный комплект, авось пригодится. Какая-то часть прежней, практичной меня оказалась права. Директор принялась изучать их. В какой-то момент Михаил, делая вид, что смотрит в окно, негромко попросил.

— Можно взглянуть? Для общего представления о кадрах.

— Конечно, Михаил Дмитриевич, — почти засуетилась Елена Викторовна, передавая ему мои бумаги.

Он взял папку спокойно, деловито. Его пальцы перелистывали страницы. Он бегло просмотрел диплом, кивнул. Потом его взгляд упал на разворот паспорта. Он задержался там на секунду дольше, чем нужно для простой проверки. Глаза его, такие холодные и ясные, сузились, будто он что-то высчитывал или сопоставлял. И на его лице промелькнула едва уловимая тень… не разочарования, нет. Скорее, некой досадливой опечаленности, как будто он увидел там подтверждение чему-то, чего не хотел бы видеть. Он быстро перевёл взгляд на меня, потом снова на паспорт. И аккуратно закрыл папку, вернув её на стол.

— Всё в порядке, — сказал он, улыбнувшись, и его лицо снова стало непроницаемым.

Елена Викторовна, уловив этот короткий, но напряжённый момент, слегка занервничала.

— Так, Мария… Расскажите нам о себе. Почему решили вернуться в родной город и именно в школу? И почему наш кружок?

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Говорить при нём было странно, но это заставляло формулировать мысли чётче.

— Я занималась художественной гимнастикой с шести лет, — начала я, глядя директору в глаза, но чувствуя, как его взгляд скользит по моему профилю. — Дошла до кандидата в мастера спорта, выигрывала областные соревнования. Потом… жизнь сложилась иначе. Спорт отошёл на второй план. Но навыки, дисциплина, понимание детской психологии и тела — это осталось. Сейчас я вернулась домой. И хочу заниматься тем, что умею и что может принести пользу. Ваш кружок — это шанс передать девочкам не просто движения, а чувство красоты, контроля над своим телом, уверенности. Основам танца я тоже училась, это естественное дополнение.

— А почему именно с детьми? — спросил вдруг Михаил, не меняя позы. Голос был ровным, без намёка на давление, просто интерес. — Взрослых ведь тренировать проще. Мотивация у них иная.

Я повернула голову к нему, встретив его прямой взгляд.

— Со взрослыми — это бизнес. А с детьми… это возможность дать им то, чего, возможно, им не хватает. Не просто кружок, а место, где они могут почувствовать себя сильными, грациозными, значимыми. Где можно заложить фундамент характера. Это важнее.

Он слегка кивнул, будто отмечая про себя мои слова.

— А как насчёт дисциплины? — включилась Елена Викторовна, стараясь вернуть нить разговора в официальное русло. — Девочки младшего школьного возраста, энергии много, концентрация — не очень. Как планируете удерживать их внимание и поддерживать порядок?

— Через интерес и уважение, — ответила я, уже чувствуя себя увереннее. — Если занятие построено как игра, но игра с чёткими правилами и целью, дети включаются. Я не сторонник муштры. Но дисциплина — это прежде всего безопасность, особенно в гимнастике. Правила будут чёткими, объяснены и обязательны для всех. Сначала — разминка и техника безопасности. Потом — элементы. Никаких исключений.

— Разумный подход, — снова вставил Михаил, на этот раз его голос прозвучал чуть теплее. Он обратился к директору: — Вы знаете, Елена Викторовна, в бизнесе мы тоже часто говорим: мотивация важнее принуждения. Но правила — это каркас, без которого всё рассыпается. Баланс — ключевое слово.

— Совершенно верно, — поспешно согласилась директор, делая пометку в блокноте. — Мария, а есть ли у вас видение программы? Хотя бы в общих чертах.

— Да. Первый месяц — адаптация, общая физическая подготовка, основы ритмики, простейшие упражнения на растяжку и координацию. Параллельно — знакомство с детьми, выявление их способностей. Потом — разделение на группы по интересам: кто-то больше в сторону танца, кто-то — в сторону гимнастических элементов. К концу учебного года — постановка небольшого показательного номера для родителей. Чтобы был виден результат и у детей была цель.

В кабинете наступила тишина. Елена Викторовна переглянулась с завучем, та одобрительно кивнула.

— Программа звучит структурировано и реалистично, — сказала директор. — Опыт работы с детьми у вас, к сожалению, только в студенчестве. Но ваши личные достижения и… общая уверенность впечатляют.

Михаил откашлялся, привлекая внимание.

— Мария, вы так кстати и не ответили на вопрос, — сказал он. — Почему именно сюда? Обратно из Москвы? Столица большая, школ и секций там немало. С вашим опытом и дипломом, думаю, вас бы взяли. Но, судя по документам, вы никогда не работали в учебных заведениях. Только студенческая практика. Чем обусловлен такой… резкий поворот?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Елена Викторовна слегка замерла, переводя взгляд с него на меня. В её глазах читалось любопытство, смешанное с неловкостью: вопрос был личным, но задавал его тот, чьё мнение, судя по всему, значило очень много.

Внутри всё сжалось. Я чувствовала, как по спине пробегает холодок. Солгать? Придумать красивую историю о зове малой родины? Но ложь сейчас, под этим аналитическим взглядом, казалась невозможной.

Глава 7

Я вышла из школы, и лёгкий осенний ветерок встретил меня, словно поздравляя. Солнце пробивалось сквозь редкие облака, и на душе было странно — слишком свежа была рана, но наконец появилась опорная точка. Работа. С понедельника у меня будет свой маленький мир, свой круг, своё дело. Моя ответственность.

«Несколько дней до среды, — думала я, медленно отходя от школы. — Надо подготовиться, составить план занятий… И развод. Да, пора наконец-то заняться разводом».

Мысли о нём тут же остудили лёгкий подъём. С чего начать? Наверное, с юриста. Найти в интернете, записаться на консультацию, узнать, какие документы нужны. Наше имущество — квартира в ипотеке, машина, какая-то мелочь… Всё это казалось сейчас такой чужой, ненужной шелухой. Главное — сделать это быстро и чисто. Без сцен, без выяснений. Пусть сухие строки заявлений заменят всё, что можно было бы сказать.

Я углубилась в эти мысли и потому почти не замечала дороги. И вдруг — вибрация в кармане, настойчивая и резкая, вырвавшая меня из потока мыслей..

Я достала телефон. И замерла.

На экране горело имя: «Андрей любимый».

Странно. Почему я до сих пор не удалила его? Наверное, в тот день, когда уходила, руки просто не дошли, мысли были о другом. А потом… потом он не звонил. Вообще. Ни разу за все это время. Полное, оглушительное молчание. Я уже почти привыкла к мысли, что он просто вычеркнул меня, как некую проблему, которая решилась сама собой. И вот теперь этот вызов.

Что ему нужно? Оправдываться? Ругаться? Или, может, Катенька уже наскучила, и он решил проверить, не ждёт ли его его «крепкий тыл» по-прежнему?

Говорить с ним не хотелось категорически. Голос его, наверное, вызовет тошноту. Но… нужно. Нужно один раз, чётко и ясно, поставить точку. Предупредить его о своих намерениях официально. Пусть знает, что игра в счастливую семью окончена, и начинается бумажная волокита.

Я сделала глубокий вдох и провела пальцем по экрану.

— Алло, — сказала я ровным голосом.

На другом конце послышалось шумное дыхание.

— Маш, ну что, давай возвращайся. Не надоело тебе ещё играть в обиженку? — произнёс он скучающим и слегка раздражённым тоном. Будто он оторвался от какого-то важного дела, чтобы урезонить капризного ребёнка.

В груди что-то сжалось, превратившись в ледяной, острый осколок.

— Наконец заметил моё отсутствие, — сказала я, и мой собственный голос показался мне чужим, слишком спокойным для бушующего внутри урагана. — И возвращаться я не собираюсь.

— Заметил, заметил. Маш, ну что ты, как маленькая, — его голос стал слащаво-успокаивающим, таким фальшивым, что у меня сжались кулаки. — Это просто деловая переписка. Катя — клиентка, важная для сделки. Ну, немного заигрывает, бывает, скучно человеку. Я просто веду её, чтобы контракт не сорвался. Ты же сама понимаешь, в продажах так часто. Ты же умная девушка, должна понимать, какие бывают нюансы.

— Нюансы, — повторила я раздражаясь всё сильнее. — А то, что она в полотенце на кровати — это тоже нюанс? И её сообщение «твоя рыбка заждалась» — часть делового протокола?

— Боже, Маш, как же ты всё примитивно понимаешь! — в его голосе прозвучало искреннее, почти театральное возмущение. — Я же тебе говорю — это игра! Чтобы человек расслабился, почувствовал себя особенным. Это работа! Ты думаешь, мне легко? Целый день улыбаться этим людям, подстраиваться под них? А ты вместо поддержки — сцены устраиваешь. Я устаю, прихожу домой, а тут… такое. Ушла, не сказав ни слова. Я же волновался! Думал, с тобой что случилось. А ты, оказывается, тут обиженку строить изволила.

Меня затрясло от бессильной ярости.

— Ты переживал? — спросила я, и голос дрогнул. — Ты позвонил только сейчас, словно только вспомнил обо мне. Ни одного сообщения за всё время. И сейчас ты звонишь не для того, чтобы узнать, где я и как я, а чтобы обвинить меня в том, что я не понимаю твоей «тяжёлой работы». Удобно.

— Ну потому что я дал тебе время остыть! — нашёл он что ответить, не сбавляя тона мудрого ментора, разговаривающего с неразумным чадом. — Я же знаю, ты вспыльчивая. Наговоришь лишнего, потом самой будет неприятно. Вот видишь, я прав — ты до сих пор на эмоциях, не можешь трезво оценить ситуацию. Я тебя прощаю, Маш. За эти твои истерики и недоверие. Давай забудем этот глупый инцидент. Возвращайся домой, наведёшь там порядок, приготовишь что-нибудь. А я вернусь, мы поговорим по-взрослому. Без этих детских капризов.

Каждое его слово било по нервам. Эта снисходительность. Эта уверенность, что он может всё повернуть так, как ему удобно, а я послушно кивну и побегу назад, на свою кухню.

— Нет, Андрей, — сказала я, и голос вдруг стал тихим, безразличным. — Я не забуду. И не возвращаюсь. Никогда. Я только что устроилась на работу. А сейчас займусь разводом. Больше звонить мне не нужно. Всё общение — через юристов.

На той стороне наступила тишина. Слышно было только его учащённое дыхание. Снисходительная маска, похоже, наконец сползла.

— Ты… ты что, с ума сошла? — прошипел он уже без всякой слащавости, голос стал низким и опасным. — Развод? Ты вообще понимаешь, что говоришь? На какую работу? Что за бред? Мария, хватит дурить! Ты без меня ни на что не способна! Кому ты там нужна?

Его слова должны были ранить, добить. Но странно — они лишь подтвердили мою правоту. Этот человек не знал меня совсем. Никогда не знал.

— Прощай Андрей, — сказала я и положила трубку.

Палец дрожал, когда я нажимала на красную кнопку. Потом я быстро зашла в контакты, нашла его имя. «Андрей любимый». Задержала палец над кнопкой удаления. И нажала.

Вместо имени теперь был просто номер. Безликий набор цифр. Я отправила его в чёрный список.

В груди все сжалось в ледяной, тяжелый ком. Я стояла, сжимая телефон, и сквозь адскую смесь ярости и унижения пробивалась острая, тошнотворная жалость. К той дуре, которая восемь лет верила в эту бутафорию. Лицо горело, а внутри была пустота, которую, казалось, уже ничем не заполнить.