Предатель Света

Глава 1. Осколки Иллюзии

Треск тонкого костяного фарфора разорвал тишину террасы в Малибу. Но звук не оборвался — он растянулся, исказился, превращаясь в невыносимо долгий, пронзительный звон.

Фарфор рассыпался на тысячи сверкающих осколков, но они не упали на деревянный настил. Осколки замерли в воздухе. Замер теплый калифорнийский бриз. Замерло само время.

Сознание умирающего старика рванулось из груди с такой силой, что фантомная боль обожгла несуществующие легкие. Связь с «Землей» — безопасным, уютным карманным измерением без чудовищ и героев, на физическое создание которого он тысячу лет назад потратил всю магию своей вселенной, — начала рваться. Земля продолжит существовать, но его время в ней истекло.

В это мгновение вне времени он вспомнил всё.

Он вспомнил свою Первую жизнь. Ощущение божественной мощи, пульсирующей под кожей. Руки, способные разверзнуть небеса, сжимающие рукоять пылающего меча. Запах озона от сорванных с губ заклинаний. Вкус черной, ядовитой крови исчадий Пекла на губах. И ту невыносимую, давящую усталость от вечной войны, заставившую его выкрикнуть предсмертное: «Дайте мне покой!»

Затем накатила Вторая жизнь. Спокойная. Безопасная. Жизнь Майка, успешного писателя. Он вспомнил тяжесть старческого пледа на плечах, мягкий щелчок клавиш ноутбука и глухую, ноющую тоску по утраченной Силе. Тоску по брату, Джону, которого он втянул в эту иллюзию, чтобы хоть раз побыть обычным человеком в кругу семьи.

«Я хочу всё вернуть,» — билась последняя мысль Майка, пока океан перед террасой растворялся в белом ничто. «Дайте мне еще один шанс. Я всё исправлю».

Белизна взорвалась.

Переход не был милосердным. Никаких туннелей со светом или ангельских хоров. Его просто вбило в новую плоть, как ржавый гвоздь в дубовую доску.

Звон бьющейся чашки обернулся оглушительным лязгом железа о камень. Шум прибоя превратился в хриплое, булькающее дыхание десятков спящих людей. А запах океанской соли мгновенно сменился тошнотворной вонью немытых тел, застарелой мочи и едкой каменной пыли.

Он попытался сделать вдох. Легкие обожгло так, словно в них плеснули кипятком. Горло сдавил спазм сухого, рвущего кашля, но звук потонул во мраке.

Тьма была абсолютной. Тяжелой, влажной, давящей на барабанные перепонки.

Разум, еще секунду назад принадлежавший старику-миллионеру, запаниковал. Инстинкты Второй жизни сработали первыми: рука дернулась вправо, пальцы попытались нащупать гладкий пластик выключателя прикроватной лампы.

Ногти царапнули влажный камень. Подушечки пальцев наткнулись на гнилую, жесткую солому.

Дыхание участилось. Сердце забилось о ребра больной, испуганной птицей. Ребра. Он ощутил их слишком отчетливо. Они торчали под тонкой, покрытой липким потом кожей, как прутья клетки. Это не было тело восьмидесятилетнего писателя, иссушенное возрастом. И тем более это не было стальное, закованное в мышцы тело Великого Героя из Первой жизни.

Пальцы ощупали лицо. Впалые щеки. Засохшая корка крови на разбитой губе. Жесткие, спутанные волосы, полные песка. Руки... Костяшки сбиты в мясо, на ладонях — твердые, как древесная кора, мозоли.

Тело подростка. Истощенного, избитого, запертого в темноте.

Ужас ледяной змеей скользнул по позвоночнику. Он вернулся. Иллюзия Земли рухнула, когда иссякла подпитывавшая ее магия. Он снова в настоящем мире. Но где его Сила?

Сработали древние инстинкты Первой жизни — рефлексы воина и архимага, вбитые в саму суть его души.

Свет, — приказал разум.

Большой и средний пальцы потерлись друг о друга, чтобы высечь Искру. Простейшее заклинание, доступное даже послушникам. Нужно лишь потянуться к Нитям Маны, пронизывающим мироздание, зачерпнуть каплю энергии и превратить ее в пламя.

Щелчок пальцев прозвучал жалко.
Во мраке ничего не произошло.

Он напрягся. Закрыл глаза, мысленно ныряя внутрь себя, раскидывая духовные щупальца в поисках привычного, гудящего океана магии. В Первой жизни этот океан отзывался ревом бури, стоило лишь подумать о нем.

Разум нырнул. И ударился о пустоту.

Это было похоже на попытку опереться на отрубленную ногу. Фантомная боль пронзила сознание. Там, где раньше бушевали стихии, где плелась ткань реальности, теперь зияла бездонная, мертвая пропасть.

Магии не было. Ни в нем. Ни вокруг него. Пространство было сухим, выжженным и пустым.

И тут пришло понимание. Жестокое, бьющее наотмашь, в стиле тех самых книг, которые он писал во Второй жизни.

Тысячу лет назад он устал. Он произнес слова высшего, абсолютного Запретного Искусства. Чтобы создать для себя один крошечный мирок покоя — карманное измерение, которое он назвал «Землей», — ему потребовалась энергия. Вся энергия. Он выпил этот мир до дна. Он высосал ману из земли, из рек, из воздуха.

Он не спас этот мир перед уходом. Он оставил его умирать.

Из груди вырвался хриплый, надломленный стон. Пальцы сжались, впиваясь ногтями в грязную солому.

Обычный человек сошел бы с ума от осознания своей беспомощности. Но под коркой писателя все еще спал воин, привыкший смотреть в глаза бездне Пекла. Паника длилась всего несколько десятков ударов сердца. Затем ее сменил холодный, расчетливый анализ.

Магии нет. Тело слабое. Он находится в месте, где воняет страхом и дерьмом. Рядом во сне ворочаются люди — судя по запаху и стонам, такие же измученные узники.

Скрипнули тяжелые деревянные петли. В лицо ударил резкий, ослепительный свет.

— Подъем, падаль! — рявкнул грубый, сорванный голос, сопровождаемый глухим ударом дерева о камень. — Солнце встало! В карьер, живо! Кто выйдет последним — останется без пайки!

Тьма барака взорвалась криками и суетой.

Свет резанул по отвыкшим от солнца глазам с такой яростью, будто это был клинок, смазанный кислотой.

Деревянные створки барака с грохотом распахнулись наружу, ударившись о каменные стены. В проеме вырос силуэт. Широкоплечий, сутулый, с непропорционально длинными руками. В одной руке силуэт сжимал факел, чадящий густым, вонючим дегтем, в другой — тяжелое древко копья, обмотанное потемневшей от времени кожей.

Глава 2: Спуск в Кузню

Три дня слились в один бесконечный, пропитанный потом и каменной пылью кошмар.

Он назвался Эшем. «Пепел». Имя подходило идеально — всё, что осталось от его прежних жизней, было лишь горсткой серой золы. Эш научился не тратить силы на лишние движения. Научился спать урывками, игнорируя вонь барака и храп соседей. Научился бить киркой так, чтобы вибрация уходила в локоть, а не в сломанное, едва сросшееся благодаря магии ребро.

И он наблюдал.

Великий полководец не бросается на крепость с голыми руками. Он изучает патрули. Считает стражников. Оценивает их вооружение.

На четвертый день карьер поглотила особая, удушливая жара. Пепельное небо опустилось так низко, что казалось, будто оно сейчас раздавит людей о белый камень. В такие дни разум плавится первым.

Это случилось на уступе чуть ниже того, где работал Эш.
Раб — безымянный мужчина с выжженным на плече клеймом, который уже два дня кашлял кровью, — вдруг перестал бить по породе. Он замер, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом. Кайла выпала из его ослабевших пальцев.

Проходивший мимо Урдо щелкнул длинным кожаным бичом. Кончик плети со свистом рассек воздух и оставил на спине раба багровый рубец.

— Поднял инструмент, кусок мяса! — рявкнул надсмотрщик.

Но раб не послушался. Что-то внутри него окончательно надломилось. Издав дикий, нечленораздельный вой, полный отчаяния и безумия, он рухнул на колени, схватил тяжелую кирку и с нечеловеческой скоростью рванулся к Урдо, целясь острым краем прямо в серую, жилистую шею.

Эш замер. Его мышцы рефлекторно напряглись, оценивая траекторию удара. Хороший выпад, — машинально отметил внутренний воин. Смертельный.

Но Урдо даже не попытался уклониться.
Надсмотрщик лениво, почти скучающе поднял левую руку. Раздался оглушительный металлический лязг, от которого у рабов вокруг заныли зубы.

Острие кирки не пробило плоть. Оно высекло сноп искр. Серая кожа на предплечье Урдо лопнула, обнажив не белую кость, а тускло блестящую, покрытую рунами стальную пластину, вживленную прямо в плоть.

Механические аугментации. Железные Лорды не просто использовали машины — они встраивали их в своих цепных псов.

Бунтовщик опешил, глядя на погнувшееся острие. Этой секунды заминки хватило. Урдо перехватил древко кайлы своей аугментированной рукой, вырвал оружие с такой силой, что хрустнули пальцы раба, и наотмашь нанес ответный удар.

Тяжелый металл врезался в череп бунтовщика. Раздался влажный хруст, и голова человека превратилась в сплошное кровавую кашу. Обезглавленное тело по инерции сделало еще полшага и рухнуло в пыль, дергаясь в предсмертных конвульсиях.

В карьере повисла мертвая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием надсмотрщика. Урдо брезгливо стряхнул с железа налипшие куски плоти и мозгов, вытер аугментированную руку о грязную тряпицу на поясе.

— Кто-то еще хочет отдохнуть? — обманчиво тихо спросил он, обводя уступы единственным зрячим глазом.

Кирки застучали с удвоенной яростью. Эш опустил голову, загоняя кайлу в люменит.
Его план с «просто перебить стражу» только что рассыпался в прах. Без магии он не пробьет этот металл. Прямое столкновение — это верная смерть. Значит, спускаться в Нижние Ямы придется в обход глаз. Как крысе.

Ночью барак казался еще теснее, чем днем. Воздух был густым от испарений потных тел. Эш лежал на соломе, уставившись в доски верхних нар. Рядом надрывно, с хрипом и бульканьем, кашлял старик Борн.

— Выплюнешь легкие, старик, — тихо произнес Эш, поворачивая голову.

Борн содрогнулся в очередном приступе, вытер рот тыльной стороной ладони и сплюнул черную мокроту в угол.
— И хвала Бездне, — прохрипел он. — Скорее бы.

— Мне нужна твоя помощь, Борн.

Старик покосился на него настороженно. За три дня они перекинулись едва ли десятком фраз, но Борн чувствовал в этом странном, говорящем с чудным акцентом юноше скрытую, пугающую силу.

— У меня нет ни крошки хлеба, парень.
— Мне не нужен хлеб. Мне нужен путь вниз. На нижние горизонты. В Кровавые Кузни.

Борн замер. Даже кашель на секунду отступил перед лицом чистого, незамутненного шока.
— Ты совсем рехнулся? — зашипел старик, придвигаясь ближе. — Люди молятся, чтобы не попасть туда! Тебе жизнь недорога?

— Там мой брат. Тот самый «сумасшедший» из Нью-Йорка. Я должен его вытащить.

Старик издал звук, похожий на скрип несмазанной телеги. Это был смех.
— Вытащить? Оттуда не возвращаются. Туннели охраняются псами-мутантами, а ворота к лифтам сторожат Железные Големы. Урдо по сравнению с ними — дворовый щенок. Забудь о брате, парень. Он уже мертв. А если не мертв, то молит о смерти.

Эш приподнялся на локте. В темноте его глаза поймали тусклый свет луны, пробивающийся сквозь щель в крыше.
— Ты знаешь путь, Борн. Я видел твои руки. У тебя на костяшках татуировки гильдии контрабандистов. Ты знаешь Белый Город как свои пять пальцев.

Старик инстинктивно спрятал руки под лохмотья.
— Гильдии давно нет. Как и города.

— Но канализация осталась. Дренажные стоки. Они строили их из камня, который не гниет. Они ведут на самое дно. Покажи мне вход.

Борн снова зашелся в жутком приступе кашля. На этот раз он длился так долго, что старик начал задыхаться, хватаясь за горло. Его лицо в темноте приобрело синюшный оттенок. Пылевая болезнь рудокопов — приговор в этом месте. Ему оставалось жить от силы неделю.

Эш принял решение. Быстрое и безжалостное к самому себе.

Он придвинулся вплотную к задыхающемуся старику. Правая рука легла на впалую, ходящую ходуном грудь Борна.

«Мне нужно воспоминание. Сильное. Чистое.»

Эш нырнул в свой внутренний резервуар Второй жизни. Память писателя Майка. Что отдать на этот раз? Он пробежался по образам и замер.
Запах типографской краски. Ощущение гладкой, глянцевой обложки под пальцами. Его самая первая изданная книга. День, когда он забрал авторские экземпляры из издательства. Гордость, радость, слезы на глазах матери, когда он вручил ей подписанный томик.

Главы 3: Цена Искры

Рассвет еще не пробился сквозь вечный слой пепла над карьером, когда деревянные створки барака едва слышно скрипнули.

Тень скользнула внутрь, оставляя на каменном полу влажные, темные капли. Эш добрался до своего места в углу и бессильно привалился к стене. Спина горела так, словно с нее живьем содрали кожу, а пальцы тряслись мелкой, неудержимой дрожью.

Рядом завозился Борн. Старик приподнялся на локте, вглядываясь в измученное лицо юноши, покрытое копотью и ржавчиной.

— Бездны ради... — выдохнул контрабандист. — Ты вернулся. Я думал, к утру твое тело уже будет жрать слизь на дне трубы.

— Я нашел его, Борн, — хрипло произнес Эш, стягивая остатки изодранной рубахи, чтобы ткань не присохла к ранам. — Он там. Живой. Пока что.

Старик покачал головой, вытаскивая из своего тайника в соломе грязную, но сухую тряпицу. Он молча начал перевязывать содранные лопатки Эша.
— Ты дурак, парень. Допустим, ты спустишься туда еще раз. И что дальше? Перегрызешь стальные цепи зубами? Железные Лорды держат в Кузнях сотню стражников.

— Мне не нужно перегрызать цепи. Мне нужно, чтобы стража покинула нижние горизонты. Чтобы они побежали наверх, спасать карьер. — Эш поморщился, когда грубая ткань коснулась открытого на плече. — Мне нужен бунт на верхних ярусах.

Борн замер. Его единственный глаз расширился.
— Бунт? Здесь? Ты видел, что Урдо сделал с тем дураком с кайлой! Люди здесь — сломанные игрушки. Скот. Они не поднимут головы, даже если им пообещать ключи от рая.

— Не все, — тихо ответил Эш, обводя тяжелым взглядом спящих рабов.

Его внимание еще в первый день привлекли трое. Они держались вместе, образуя крошечную стаю внутри стада.
Один из них, Кайэл, был бывшим солдатом. У него не хватало половины левого уха, а лицо пересекал старый, белесый шрам. Двое других — молчаливый гигант по имени Торк и юркий, жилистый парень по кличке Ржавый — явно считали Кайэла своим командиром. Они были истощены, как и все, но в их движениях еще оставалась пружина. В их глазах не было той мутной, коровьей покорности, что у остальных. Там плескалась застарелая, загнанная в угол ненависть.

Эш дождался, пока колокол объявит подъем. Когда рабы потянулись к выходу, он поравнялся с Кайэлом.

— В Кузнях есть уязвимое место, — бросил Эш, не глядя на солдата, шевеля губами так, чтобы голос сливался с шарканьем сотен ног. — Если рвануть котлы, подъемники встанут. Внешние ворота карьера обесточатся.

Кайэл даже не сбил шаг. Лишь его челюсть напряглась под грязной щетиной.
— Отвали, немой, — процедил ветеран. — Я жить хочу.

— Жить? — Эш позволил себе горькую усмешку. — Ты называешь это жизнью? Вы глотаете пыль, пока ваши мышцы не превратятся в труху, а потом вас сбросят в ров, как отработанную породу.

— Если мы поднимем кайлы на стражу, нас превратят в кровавое месиво прямо здесь. Аугментации Железных Лордов не пробить камнем. — Кайэл покосился на него ледяным взглядом. — Ты не первый герой в этой яме, парень. Я видел, как таких, как ты, живьем наматывали на шестерни в назидание остальным. Слова — это просто ветер. А железо — это смерть. Не лезь к нам.

Солдат ускорил шаг, уводя своих людей прочь.
Эш остановился у выхода из барака, чувствуя, как утренний ветер холодит покрытую потом спину. Кайэл был прав. Словами их не пронять. Страх перед машинами Тьмы въелся в их спинной мозг. Чтобы заставить их поверить в возможность победы, им нужно было дать то, чего они не видели тысячу лет.

Чудо. Оружие, способное пробить железо.

К полудню небо над карьером потемнело. С севера пришел Сирокко — сухой, режущий горло ветер, несущий с собой плотные облака кремниевой пыли и пепла.

Для рабов это было худшее время, потому что пыль забивала легкие, заставляя харкать кровью. Но для Эша это было идеальное укрытие. Надсмотрщики надели кожаные маски с толстыми стеклами и жались к скалам, чтобы не ослепнуть, их фонари вязли в серой мгле уже через пять шагов.

Борн выполнил свою часть уговора. Под предлогом поломки подпорки, старик завел Кайэла, Торка и Ржавого под глубокий скальный козырек, скрытый от глаз стражи стеной ревущей пыли.

Эш уже ждал их там.

— Старик сказал, у тебя есть оружие, — прорычал Торк, стискивая в огромных ладонях черенок лопаты. Великан нервно вглядывался в серую пелену снаружи. — Если стража нас тут застукает...

— Оружие есть. — Эш шагнул из тени. Он стянул с себя холщовую рубаху. Худое, покрытое свежими бинтами тело юноши казалось хрупким, но его глаза горели пугающим, неестественным светом.

— Что ты задумал, парень? — Кайэл отступил на шаг. Инстинкты солдата вопили об опасности, исходящей от этого тощего раба.

— То, что переломит ход игры, — тихо ответил Эш. — Но цена будет высока. Подойдите ко мне. Встаньте кругом.

Трое переглянулись, но какая-то первобытная сила, звучавшая в голосе юноши, заставила их подчиниться. Они встали вокруг него.

Эш закрыл глаза. Настало время Жертвенного Искусства.

Он погрузился в свой внутренний резервуар, туда, где хранилась его Вторая жизнь. Жизнь Майка. Ему нужна была колоссальная энергия, чтобы напитать сразу троих взрослых мужчин, прогнать из их тел усталость и влить в их мышцы силу, способную ломать сталь. Одним воспоминанием о чашке кофе тут не обойтись.

Нужно отдать годы.
Колледж.
Эш потянулся к этому огромному, золотистому пласту памяти. Студенческие годы. Ощущение безграничной свободы. Он вспомнил общагу. Запах дешевой пиццы и пролитого пива. Звон кубиков (дайсов) по столу во время партий в D&D с друзьями. Лицо его лучшего друга, Сэма, смеющегося над очередной неудачной шуткой. Споры до рассвета о книгах, о будущем. Первые поцелуи. Ощущение того, что весь мир лежит у твоих ног, и ты можешь стать кем угодно.

Это было время, сформировавшее его душу. Самая светлая, беззаботная часть его жизни на Земле.

Грудь стянуло невыносимой болью, словно вокруг сердца сомкнулись раскаленные тиски. Эш задохнулся, из глаз сами собой брызнули слезы.
«Джонни, я надеюсь, ты этого стоишь,» — мысленно прошептал он.