Предатель. Тебе будет больно

Глава 1

Жанна

— Не могу больше ждать, давай скорее… вот здесь, — слышу горячий, срывающийся шепот моего мужа.

Шуршание ткани. Приглушенное дыхание. И ее смех. Хрипловатый, самодовольный.

Мир сужается до этого звука. Сердце грохочет в груди, будто пытается пробиться сквозь ребра.

Рывком, без предупреждения, я распахиваю дверь кабинки.

Смотрю на белоснежные кружевные чулки, безупречно ровные ноги, на струящееся по фигуре шелковое платье соперницы.

В лицо ей смотреть мне не надо. Кто она, я знаю и так.

Муж поворачивается. Недовольно кривится, как всегда, когда я делаю что-то невпопад.

— Я тебя предупреждал, — цедит он, торопливо застегивая брюки. — Сделай пластику, или в браке нас будет трое.

Лина, моя лучшая подруга, не спеша поправляет платье, криво улыбается и слегка наклоняет голову.

— К желаниям мужа надо прислушиваться, дорогая, иначе сама видишь.

В ушах — звон. Руки дрожат. В горле ком, от которого больно дышать.

Комната качается. Я хватаюсь за косяк — то ли чтобы не упасть, то ли чтобы не вцепиться в лицо подлой твари. И не знаю, что больнее — предательство мужа или обман лучшей подруги.

— Сколько вы уже?.. — слова прилипают к горлу, будто комки пепла.

— Давно, — ухмыляется она.

Пожимает плечами. Легко, как будто речь идет о чем-то совсем невинном.

— Ты сама во всем виновата, — говорит она с едкой усмешкой. — Разве сложно было подтяжку сделать?

Что?

Еще неделю назад она убеждала меня, что пластика — это костыль для неуверенных в себе. А я и так хороша.

Теперь понятно, чего она добивалась. А Дима того гляди и рад, что я оказалась несговорчивой.

Теперь у него есть оправдание своей похоти.

Виски сжимает. Во рту разливается горечь.

Муж делает шаг ко мне. Смотрит уверенно, чуть свысока.

Словно ничего не произошло. Как будто мы поссорились из-за ерунды.

Раскрывает руки, будто собирается поймать меня в объятия.

Я отшатываюсь.

— Не трогай меня, — говорю почти беззвучно. По сведенным к переносице бровям вижу, что он меня услышал.

Разворачиваюсь и, не чувствуя пола под ногами, выбегаю в коридор.

Каблуки глухо стучат по мраморному полу. В панорамном окне город вспыхивает желтыми и белыми огнями. А в ресторане обычный вечер: звон посуды, смех, болтовня. У нас с Димой годовщина — двадцать лет со дня свадьбы.

Возвращаться к гостям я не собираюсь. Единственное, чего я хочу, — быть подальше от этого ресторана, от Лины, от мужа.

Я не жду лифт, ведь в нем есть зеркало — сейчас мне будет слишком больно увидеть свое отражение.

Бегу по лестнице. На третьем пролете меня выворачивает. Сжимаюсь в комок у стены, цепляюсь за перила.

В груди — осколки. И каждый царапает изнутри. Сжимаю волю в кулак и спешу прочь из здания.

На улице ветер бьет по щекам, и я, наконец, не слышу прилипчивого запаха ее духов.

Свежий воздух должен прояснить мысли, но вместо этого на меня нападает веселье.

Надо же, до какой степени я была слепа!

Лина постоянно бывала у нас дома. Приходила то посидеть и посплетничать за кофе, то чтобы взять у меня одежду, в которой будет записывать очередной ролик для соцсетей.

Я поражалась той энергии, с которой Лина погружалась в свое дело, и думала, что она верит в то, чему учит других. Впрочем, она учила женщин правильным вещам: быть уверенной в себе, повышать свой авторитет и делать только то, что самой хочется.

«Ты не представляешь, как трудно быть популярной гуру, — вещала она мне однажды. — Надо все время быть в потоке, не терять мотивацию. И выглядеть я должна с иголочки. Нельзя, чтобы я была одета в одно и то же две записи подряд, люди такое не любят».

«Как ты справляешься?» — не удержалась я тогда от вопроса.

«Раньше брала одежду в магазинах по договоренности, а теперь мне так понравился твой стиль, что я решила налететь на твой гардероб. Если ты не против».

Перед глазами возникает картинка: Лина примеряет мое любимое бежевое платье из тонкого льна. Пока она кружится по комнате, густые рыжие волосы закрывают ей обзор и она налетает на вернувшегося с работы Диму.

Столкновение… Тихий вскрик Лины и спокойное, словно ничего не случилось, лицо Димы.

Чтобы удержаться на ногах, муж касается ее талии. Прижимает к себе. Они оба смеются. Беззаботно. С огоньком.

Я тоже смеюсь.

Они уже тогда обманывали меня? Или именно в тот миг между ними проскочила искра?

И вообще, что в наших встречах было случайностью, а что злым умыслом Лины?

Ведь мои наряды… Они обычные.

Теперь я не верю, что мои тряпки были нужны подруге для съемок. Скорее всего, надевая их, Лина приучала Диму к мысли, что она такая же, как я.

Соблазняла его.

Мысль озаряет голову. И я не могу сдержать надрывный и нездоровый смех.

Женщина с коляской шарахается от меня в сторону.

Замедляет шаг и пропускает вперед пенсионерка.

Может, я и правда схожу с ума?

Добегаю до машины, ныряю внутрь. Ноздри опять царапает терпкий запах духов Лины. Он повсюду. Как яд.

Позавчера я подбрасывала ее в торговый центр... Открываю окно, подставляю лицо свежему ветру.

Когда я почти успокаиваюсь, в телефоне звякает уведомление.

«Поговорим?» — читаю одно-единственное слово от Димы.

Не отвечаю.

Хочу швырнуть телефон в урну, потому что плевать. Плевать на фотографии, на переписки, на «память». Все это — ложь.

Но в телефоне чат с Анюткой, старшей дочерью, милые переписки с моей маленькой Соней и обмен стикерами и смешными картинками с мамой.

Скрепя сердце выключаю телефон и засовываю его в карман.

Завожу машину.

Руки опять трясутся. Руль кажется не своим. Но надо ехать.

За Соней, пока мы в ресторане, приглядывает моя мама. Она настояла, чтобы остаться с внучкой, у которой немного поднялась температура.

Машина трогается с места. Двор уплывает назад. Улицы мелькают, как в тумане. Вижу, но не осознаю. Слышу, но не понимаю.

Глава 2

Дима

Смотрю ей вслед. Тонкая талия, прямые плечи, шаг уверенный, будто не от мужа развернулась, а от наемного водителя.

Уходит? Ну и скатертью дорога.

Жанна всегда умела устраивать театральные сцены. Даже сейчас — будто занавес опускается под звуки финального аккорда. Только аплодировать некому.

Она думает, я сломлен? Как бы не так.

Пусть воображает, будто выбила у меня почву из-под ног.

Так и быть, пусть уходит, глотая слезы гордости. Тем более что идти ей некуда, и она все равно вернется в мой дом.

А я? Я не из тех, кто остается с пустыми руками.

Сейчас мне нужна только Лина.

Смелая. Свежая. Жадная до жизни. Такая, какой была Жанна — когда-то.

А с женой разберусь потом.

Объясню, что сорок — это не просто возраст, а рубеж, после которого кожа теряет упругость, а в уголках глаз поселяются первые настоящие морщины. Фигура становится тяжелее, а в глазах появляется усталость.

Что она больше не та девчонка, ради которой когда-то я был готов на безумства.

Пальцы сами тянутся к телефону, экран загорается в полумраке. Открываю мессенджер. Отправляю лаконичный вопрос.

Две синие галки. Прочитала.

Жду секунду, десять.

В ответ тишина.

Губы Лины вдруг касаются моей шеи — влажные, обжигающие.

— Ты заставил меня томиться, — шепчет она.

Ее голос обволакивает, как медленная музыка в пустом кафе. От нее пахнет дорогим парфюмом, мятной жвачкой и… опасностью.

Я оборачиваюсь, и сердце спотыкается.

Она стоит передо мной, закусив губу, в полупрозрачном платье, которое струится по телу, как жидкий шелк.

Касаюсь ткани — она скользит под пальцами, холодная и скользкая, как змеиная кожа.

— Я знала, что тебе понравится, — мурлычет она, как кошка.

И я вижу, что Лина готова вцепиться когтями в добычу.

Хмыкаю, делая вид, что держу ситуацию под контролем. Но внутри — пламя. Дикий, неудержимый огонь, и каждый ее жест — как плеск бензина.

— Я хорошая девочка? — Лина наклоняется ближе, пальцы скользят к пуговицам моей рубашки.

Криво ухмыляюсь, будто могу контролировать ситуацию. Но отступать уже поздно. Внутри меня пылает пожар, и она только подбрасывает в него дрова.

Вместо ответа сминаю ее губы в поцелуе. Она податлива, как воск, но в каждом движении — вызов. Мы падаем в кабинку, и на этот раз я запираю дверь на крючок.

Теперь мы одни.

Мир сузился до ее дыхания и моей жажды.

Лина играет в хищницу, но настоящий хищник здесь я.

Прижимаю ее к стене. Она выгибается навстречу. Ее движения отточены, будто она репетировала этот момент в своих самых жарких фантазиях.

Или просто слишком хорошо знает мужчин.

— Лина… — выдыхаю, будто должен ей что-то сказать.

— Тсс… — Ее палец замирает на моих губах. — Ты сам привел меня сюда.

Ее колдовские зеленые глаза подчиняют себе, в них тонет здравый смысл.

— Ты хотел, чтобы все закончилось именно так.

Мои пальцы скользят под шелк, находят горячую, дрожащую кожу. Она вздыхает. Ее губы приоткрыты, глаза затуманены.

— Выключи, — вдруг говорит она, кивая на телефон.

— Что?

— Не хочу делить тебя ни с кем. Сейчас ты только мой.

И прежде, чем я успеваю ответить, она снова целует. Жадно, настойчиво.

Мир сгорает дотла.

И я позволяю ему гореть.

Через пятнадцать минут мы отстраняемся друг от друга. Я с усталостью, а Лина с явным торжеством. Оно сквозит в ее взгляде, виднеется в горделиво выпрямленной спине, с которой она покидает место нашего уединения.

Голова гудит. Виски пульсируют — будто там поселился рой разъяренных ос.

С губ еще никуда не делся ее вкус — сладковатый, с нотками дорогой помады. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, вспоминая, как дрожала ее кожа от моих прикосновений.

Только отпустил — и уже хочу ее снова.

Вдохнуть ее запах, услышать этот смешок — низкий, чуть хрипловатый, когда она знает, что добилась своего.

Но сначала надо разобраться, как жена нашла нас.

Мозги проясняются, и я начинаю анализировать.

Мы были в мужском туалете. Об этом не знал никто. Гости нас не видели — они все только и делали, что пили и ели на халяву, празднуя нашу с Жанной годовщину.

Все, кроме меня.

И Лины.

Меня бросает в озноб.

Лина… Только она могла привести Жанну сюда.

Думаю о ней, ее рыжих волосах, чувственных губах…

Лина слишком много себе позволяет. Играет слишком уверенно, как будто все сойдет ей с рук.

Это уже не просто страсть.

Это ловушка.

Но черт возьми, я все равно хочу в нее попасть.

И пока я этого хочу, готов простить многое.

Глава 3

Дима

Краем глаза отмечаю, что Лина вернулась в зал к гостям.

Ну а что, за банкет я заплатил, можно гулять хоть до утра. Ну и муж ее там один — вдруг заскучает и заподозрит неладное.

Сам оставаться не хочу. После разминки с Линой меня тянет спать. И еще настроение портит предстоящий разговор с женой.

Прощаюсь с гостями и неспешно иду на стоянку.

Мышцы приятно ноют и меня клонит в сон. А на душе неспокойно.

На автомате отмечаю, как Лина садится на пассажирское сиденье светлого внедорожника. Отстраненно, словно провела скучный вечер среди одногруппников, улыбается мужу.

Надо же, а я думал, она останется до утра. Или это муж решил, что пора уезжать?

Смотрю на сосредоточенного и чуть мрачного мужчину. Лина как-то говорила, что у него обычная профессия. Инженерная.

Ему, наверное, завтра с утра на работу. Не могу сдержать злорадства.

При этом, как бы я ни старался делать вид, что мне все равно, в груди неприятно зудит.

Это что? Ревность?

Что за глупость. Не хватало ревновать любовницу к ее мужу.

Но, вопреки здравому смыслу, не свожу взгляда с их машины, пока она не трогается с места.

Потом спешу к своему джипу и только у пустого парковочного места соображаю, что мы ведь с Жанной приехали вместе. И теперь она уехала одна на нашей общей машине.

Эгоистка, даже не подумала, как я буду добираться домой.

Ревность заглушается недовольством.

Разговор с Жанной будет непростым, но откладывать его дальше невозможно.

Она сильно изменилась.

Еще полгода назад она смотрела на меня с восхищением — будто я был не просто мужем. А опорой и ориентиром.

Теперь в ее взгляде холод. Тонкий лед и колючее недоверие.

Она спорит со мной.

Перебивает.

Смотрит не снизу вверх, а прямо. Слишком прямо.

Будто мы уже не «мы», а два чужих человека, втянутых в затяжную борьбу на выносливость.

Жена ли она мне сейчас? Или уже соперница? Конкурент в переговорах?

Все сломалось внезапно.

А ведь я не просил невозможного.

Всего лишь аккуратно — мягко, как мог, — предложил заняться собой.

Подтянуть грудь. Убрать мешки под глазами. Освежить лицо.

Вложиться в себя, как это делает Лина — ее подруга и почти ровесница.

Разве это преступление — хотеть видеть рядом с собой красивую женщину?

Но Жанна не просто не приняла мою просьбу — она вспылила. И целую неделю ходила мимо, зажатая как пружина, с лицом, на котором не осталось ни капли тепла.

А я что, не имею права сказать ей правду?

Ей скоро сорок. Она увядает, и мне становится неловко появляться с ней в обществе.

На корпоративах, днях рождения, в ресторанах — повсюду сияют молодые, ухоженные, уверенные в себе женщины, будто только что сошедшие с обложки глянца.

А рядом со мной женщина, в глазах которой поселилась хроническая усталость. И она даже не пытается ее прикрыть.

Партнеры, коллеги и знакомые — они оценивают не только меня. Они смотрят на нее и делают выводы обо мне.

А ведь Жанна красотка и могла бы сиять, как Лина. Когда-то были они наравне, а теперь словно из разных миров.

У Лины смелый макияж, вызывающие платья, высоченные каблуки и уверенность в каждом движении.

Она полна жизни, желания и внутреннего огня.

Потому что Лина делегирует все, что мешает ей заниматься собой. Дети, готовка, быт — все на других. Себя она бережет как высшую ценность.

А Жанна? Варит супы, проверяет домашку у Анюты, ездит с ней по соревнованиям. С утра до ночи крутится в этой рутине и сгорает в быту, сама того не замечая.

Такси приходит быстро. У них все работает как положено — в отличие от нашей жизни.

Водитель молчит, и мне это только на руку. Двадцать минут дороги проходят в полной тишине.

Когда подъезжаем, я не спешу выходить. Просто сижу. Смотрю на дом. Как на крепость, в которую еще предстоит прорваться.

Наконец, поднимаюсь. Стою на пороге. Повторяю фразы, отрепетированные заранее, — четкие и логичные.

Но дверь открывается раньше, чем я успеваю нажать звонок.

— Один пришел? А Жанна где? — Анна Петровна поднимает на меня свои усталые выцветшие глаза. Я смотрю в них, и мурашки бегут по коже.

Будто вижу Жанну лет через двадцать. Та же обреченность. Та же серость.

— Мы решили вернуться по отдельности, — бросаю, избегая взгляда. Но от Анны Петровны не скрыться.

— Опять поссорились? — ее голос звучит с укоризной.

И взгляд с прищуром. Как у следователя на допросе.

— Небольшое недопонимание, — отмахиваюсь и ухожу на кухню. — Разберемся.

Рассказывать ей нет смысла.

Эта старая карга всегда на стороне своей дочери.

Для нее Жанна — золото, а я, видимо, должен быть благодарен за шанс жить с ней.

Теща недоверчиво качает головой и исчезает в глубине дома, а я остаюсь один.

С раздражением и нетерпением. С желанием поскорее расставить все по местам.

Жду. Вечер переходит в ночь, на улице гаснут фонари. Начинает моросить.

За окном слышится легкий шелест дождя, потом хлопок дверцы машины.

Я подбираюсь. Челюсти сжимаются. Взгляд обостряется, как у охотника.

Проходит целая минута, прежде чем дверь открывается.

Как будто Жанна забыла, где замок и как повернуть ручку.

Мокрая. Растрепанная. Спутанные волосы прилипли к щекам. Платье, еще недавно праздничное, облепило тело, подчеркивая изгибы, которые она все чаще старается спрятать под мешковатой одеждой.

Косметика растеклась, взгляд потух, губы сжались в тонкую линию.

Она стоит на пороге — как проигравшая в битве, которую никто не заметил.

В этот самый момент я понимаю: вот он, мой шанс. Все идеально совпало.

Я у себя дома. В своей крепости. Она — с улицы, промокшая, разбитая и беззащитная.

Теперь вся власть в моих руках.

Я заставлю ее вспомнить, кто в этом доме хозяин.

Глава 4

Жанна

Я вхожу в дом и мгновенно ежусь — не столько от холода, сколько от напряжения, подступающего к горлу.

Дима сидит в кресле в гостиной, как будто ничего не случилось. Руки расслабленно свисают с подлокотников, сам вальяжно откинулся на спинку.

Я переступаю порог, он поднимает на меня взгляд.

На лице застывшая маска недовольства.

Так он выглядит на совещаниях, когда срывает злость на подчиненных. А теперь все его внимание направлено на меня.

Он готов к бою.

Но и я тоже.

Я пришла сюда не умолять.

— Если ты думаешь, что я стану просить прощения, — сходу начинает он, как и привык, нападением, — то ты ошибаешься.

Хоть я и была готова к такому повороту — уж своего мужа за двадцать лет замужества я изучила слишком хорошо, — все равно его слова режут по живому.

Он небрежно закидывает ногу на ногу, будто перед ним не обманутая жена, а подчиненный. И, постукивая пальцами по подлокотнику, распаляется все сильнее.

— И оправдываться я не собираюсь, — отбивая ритм популярной песни, сообщает он. — Даже не надейся.

Я молчу. Я не могу позволить себе слабость. Если сломаюсь — он победит.

— Если тебе не понравилось то, что ты увидела, — криво ухмыляется он, — это твоя проблема.

Хотела бы я сказать, что не верю своим ушам, но в этом весь Дима.

С моей лучшей подругой переспал он, а проблема эта моя. Его совесть не мучает. Хотя откуда у него совесть…

— Можешь с психологом своим поговорить, — пристально смотрит он на меня и ехидно ухмыляется. — А лучше сходи к тренеру по самооценке.

Психолог… Тренер по самооценке.

Эта фраза звучит как плевок.

Дима знает мои больные места и бьет в них с хладнокровием снайпера.

— Ну ты и мерзавец, — цежу я сквозь зубы.

И чувствую, что дрожу. Но не от холода. От обиды, от унижения и от ощущения, что земля уходит из-под ног.

— Лина — отличный специалист, я постоянно смотрю ее видео. И, знаешь, хоть я мужчина, она мотивирует меня на свершения.

Он откидывается назад и потягивается, как будто обсуждает погоду.

— Понимаю, к ней ты не пойдешь… Выбери другого похожего. Но Лина… Она бесподобна. Она помогла мне принять твои заскоки и акцентуации.

Лина…

Меня снова будто ударили в живот. Воздух выбило из груди.

Лина была моей подругой. Мы делились самым сокровенным. Я рыдала у нее на плече, когда не знала, как дальше жить.

А она… в это самое время… Она строила планы, как соблазнить моего мужа. Советовала ему с высоты своего авторитета, как быть со мной.

— Лина была моей подругой, — выдыхаю, почти неслышно. — Как ты мог?

Дима даже не вздрагивает.

— Дорогая, это мое дело и мое право любить ту женщину, которую хочу, — голос его становится ленивым и тягучим. — Лучше скажи, как ты узнала, где нас искать?

Говорит так, будто речь о каком-то нелепом недоразумении, а не о предательстве, которое вывернуло мою душу наизнанку, как старую одежду.

Господи.

Он правда сейчас это сказал?

Не «прости», не «я запутался», не «я идиот».

Ему просто любопытно, как я узнала.

Как будто я нашла его носки не на том месте.

Окна открыты, но в комнате становится душно. Не вдохнуть. И ком в горле поднимается выше.

Еще немного, и моя выдержка растворится в воздухе.

— Ты хоть понимаешь, что я чувствовала, когда вошла туда? — голос мой дрожит, а в глазах плывет. — Я… я не могла дышать.

Он отводит глаза — первый и единственный раз. В этом молчании прячется его слабость. Но длится она недолго. Уже через секунду он снова скрещивает руки на груди, словно решает, какую оценку мне поставить.

— Не драматизируй. Все вышло само собой. И вообще, ты сама виновата. Все время занята — бытом, дочерью, работой…

Ну конечно… Само собой. Случайно.

Случайно обнял ее, случайно снял с нее платье. Случайно предал меня.

— И пластика, — он щурится и прожигает взглядом мою фигуру и лицо. — Я давно сказал тебе сделать ее.

— Ты изменил мне с моей лучшей подругой, а теперь хочешь, чтобы я спокойно это приняла?!

— Да, молча и с достоинством. Как и полагается поступать моей жене.

Я стискиваю ремешки сумки так сильно, что пальцы немеют, кожа под ними белеет.

Сердце гремит в груди.

Поворачиваюсь и молча иду к спальне. Мне больше нечего здесь делать.

— Куда ты?! — спохватывается он.

Я не оборачиваюсь.

— Тебя это больше не касается. Я подаю на развод.

Глава 5

Лина

Муж хмуро крутит руль, а я смотрю в зеркало и подмигиваю своему отражению.

В целом я довольна, что отправила Жанне сообщение, когда мы с Димой пошли уединяться. Получилось весьма недурно, хотя я рассчитывала на другой результат.

Жаль, что не вышло скандала. Жанна повела себя как вялая амеба и нарушила мои планы.

Впрочем, и почему я вообще решила, что она проявит характер?

Когда мы с Димой только закрутили нашу маленькую сладкую интрижку, меня пару раз грызанула совесть. Так, слегка, как надоедливая мошка. Жужжит, мешает, но достаточно щелчка, чтобы от ее избавиться.

Но потом оказалось, что подруга — доверчивая лохушка, и совесть моя совсем затихла. Такую глупо не обмануть.

Жанна мне верила. Рассказывала о своих тревогах, о ссорах с Димой. О его придирках и требованиях. И о том, как не хочет прогибаться под него.

Ну не дура ли?

Мы с ней встречались днем и, пока пили кофе, я аккуратно выводила разговор на Диму. Подталкивала и разгоняла ее недовольство мужем.

Забавно было ей манипулировать. Иногда даже слишком легко.

А потом, сочувственно кивая, смотреть ей в глаза и вспоминать о том, как его руки крепко держали меня за талию. Как горячо и жадно он меня целовал.

Жить одновременно две жизни оказалось волнительно и красиво.

Днем — чуткая подруга, всегда готовая подставить плечо, а вечером — любовница, рассыпающаяся в стонах от слов, которых Жанна не слышала уже много лет.

Конечно, от меня Жануля такого не ждала.

А зря.

Мне всегда нравилось наблюдать, как рушатся иллюзии. Особенно чужие.

В конце концов, это не я выбрала миссию быть доброй и честной женой.

Я выбрала быть настоящей. А настоящая женщина знает, чего она хочет.

И если подруге не удалось удержать мужа — кто же в этом виноват, кроме нее самой?

Наверное, мы бы с Димой и дальше встречались тайком. Каждый из нас получал бы, что хотел.

Но две вещи заставили меня свернуть с колеи: самонадеянность Жанны и мой муж.

Все время Жанна была так уверена, что Дима ей верен, что я не удержалась и почти с внутренним ликованием написала то дурацкое сообщение.

Мне захотелось шоу.

А еще захотелось, чтобы наша с Димой любовь стала чем-то большим, чем просто интрижка.

Чтобы о нас узнали все знакомые и друзья.

Чтобы Жанна — бедная, растрепанная, с выпученными глазами — закатила скандал. На людях. С криками и рыданиями, с нелепыми обвинениями.

А Дима смотрел бы на ее выходку почти с брезгливостью. И может, каплей жалости.

И подал бы на развод.

А я? Я бы скромно вздохнула.

И позволила бы ему — так уж и быть — уговорить меня развестись с мужем.

А сделать это я давно уже готова.

Хотя Саша, мой муж, — он ведь хороший.

Отвожу взгляд от зеркала. Смотрю, как ловко ведет он машину, как смотрит по сторонам. Его мускулистые руки, твердость в голосе и обалденный мужской запах десять лет назад распаляли меня не на шутку.

Только оказалось, что это была демо-версия.

Когда мы поженились, выяснилось, что Саша хочет лишь одного — детей и домашний уют. И что он ни разу не брутальный альфа-самец.

С тихим семьянином мне быстро стало скучно.

Муж подруливает к дому. Я выхожу и жду, когда он загонит машину в гараж, и мы идем домой.

Все тело приятно ноет. Я словно еще чувствую на своей коже запах Димы, он кружит голову, заставляет пол покачиваться под ногами.

— Ты какая-то возбужденная, — внимательно смотрит на меня Саша. — С тобой все хорошо?

«Ты даже не представляешь, насколько со мной все хорошо», — смеюсь про себя.

Еще один наивный, под стать Жанне.

— Устала и перебрала с кофе, — дергаю я плечом и надеюсь, что мой голос прозвучал буднично.

Смотрю на мужа. Оцениваю.

Внешне он вполне неплох. Высокий, спортивный, прическа не как у лузера. Глаза серые, глубокие, кажется, что в них можно утонуть. Черты лица как с обложки.

Даже на фото в паспорте он красавчик.

И характер у него хороший.

Вернее, удобный.

Он все время хочет, чтобы мне было комфортно.

Подстраивается, угадывает, заглядывает в рот.

Дарит подарочки, организует спонтанные поездки.

С детьми сидит, если надо. И не бухтит. Не разбрасывает носки.

Золотой, да?

Вот только он меня не заводит. От взгляда на него внизу живота не теплеет, не закручивается ком желания.

Возбуждаюсь я от тех, кто берет. И не спрашивает, нравится ли мне это. Кто приказывает, кто может обидеть и не извиниться.

Мужик должен быть острым, как нож, а не напоминать плед из сетевого массмаркета.

Прохожу мимо мужа и думаю, как быстро он узнает о моей измене. И как мне реагировать.

Заставить его просить прощения за скуку в нашем браке или просто уйти?

Появление Жанны в мужском туалете должно было стать кульминацией. Скандал, слезы, пощечины, яркая драма.

Но она словно воды в рот набрала. Скорчила гримасу, покачнулась на каблуках, промямлила что-то невнятное и скрылась в коридоре.

Разве так реагируют на измену и предательство?

А Дима…

Дима только усмехнулся, будто увидел бродячую собаку на пороге ресторана. И больше ничего не сказал.

Мы, конечно, все доделали. Я не привыкла уходить, не забрав свое.

И даже повторили, почти со злостью.

— Сильно устала? — спрашивает Саша мягко.

И от одного только тембра его голоса у меня внутри все сжимается. Как от скрипа пенопласта по стеклу.

— Давай я сделаю тебе массаж.

Он садится на пол перед диваном и мнет мои стопы, будто может намассировать себе уважение.

А мне просто тошно от его услужливости.

Ничего не подозревая, муж разминает мне ногу, а я представляю, как Дима зажимал меня в кабинке. Вспоминаю его руки — горячие, сильные, требовательные.

А этот… уткнулся в мои пальчики с таким усердием, как если бы пытался разгладить свою жизнь.

Глава 6

Жанна

— Дочка, ты уверена в своем решении? — мама внимательно смотрит мне в глаза.

В ее взгляде — тревога, неуверенность и, как всегда, немая просьба: «Не скрывай ничего от меня».

— Уверена, — отвечаю твердо, сжимая зубы.

А внутри… внутри хочется свернуться калачиком рядом с ней. Как в детстве, положить голову на колени и расплакаться навзрыд, как тогда, когда разбила коленку и мир казался несправедливым, но не безнадежным — потому что мама рядом.

Тогда я верила, что она может все — залечить, развеять беду одним прикосновением.

Но теперь… я знаю, как дорого ей стоит каждое мое несчастье.

И знаю, что не имею права нагружать ее тем, что она не сможет изменить.

То, что я увидела в том проклятом туалете… об этом никто не должен знать. Это только моя беда.

— Соня уснула, — мама кивает в сторону детской кроватки. — Сегодня она весь вечер капризничала, и щечки у нее все еще очень румяные. Как бы всерьез не заболела.

Я подхожу к кроватке и наклоняюсь.

Соня спит, свернувшись клубочком. Ее лицо раскраснелось, ресницы дрожат, лобик чуть влажный.

Маленькая моя… Боже, какая же ты у меня хрупкая и беззащитная.

Я провожу рукой по ее волосам, осторожно. Дыхание сбивается. Все внутри ноет — от нежности, от страха, от злости на себя и на Диму.

Глаза наполняются слезами.

Но я держусь, не плачу.

Мама наблюдает за мной молча. Я чувствую на себе ее участливый взгляд.

— Может, завтра вызвать врача? — предлагает она.

— Посмотрим утром, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Отхожу от детской кроватки, рассеянно смотрю по сторонам. Останавливаю взгляд на кровати. Хорошо, что я настояла поставить ее здесь.

В спальню к Диме на эту ночь я не вернусь. Переночую в детской.

— Мам… можно мы с Соней и Анюткой переедем к тебе?

— Конечно, переезжайте, — кивает она. — Оставайтесь, на сколько потребуется.

В ее голосе — нежность и боль. Та самая, глубокая, невыговариваемая, которую только матери чувствуют, когда происходит что-то неладное.

Я укрываю Соню теплым пледом, целую в горячий лобик. А потом иду в ванную, которая расположена в глубине дома.

Прикрываю за собой дверь, опускаюсь на пол, прижимаюсь спиной к холодной плитке.

И позволяю себе три минуты слабости.

Накопившиеся слезы беззвучно, без истерики льются из глаз.

Просто слезы — тяжелые, соленые, полные обиды.

А потом я поднимаюсь, ополаскиваю лицо и смотрю в зеркало.

Глаза опухшие, губы дрожат. Но во взгляде сталь.

Я справлюсь.

Потому что выбора нет.

После небольшой «медитации» выхожу из ванной и прямо на моем пути возникает он.

Дима.

Мой все еще законный муж.

Выглядит он тоже неважно: лицо припухшее, глаза налиты кровью и злобой.

Он встает прямо у дверного проема и блокирует путь в детскую.

Губы его подергиваются, то ли от раздражения, то ли от страха потерять контроль.

Впрочем, его личный фетиш — все контролировать — уже потерпел крушение.

— Уйти, значит, решила? — голос хриплый и глухой. Я физически, кожей чувствую, как в нем уже тикает бомба.

Я молчу.

Просто стою и смотрю ему в глаза.

Руки дрожат, но прячу их за спину. Он этого не увидит. Я не дам ему эту власть — наслаждаться моей слабостью.

— Думаешь, справишься без меня? — прищуривает он глаза и приближается ко мне.

От него пахнет потом и перегаром. А еще пахнет поражением, в котором он обвинит только меня.

Но я все равно молчу.

Он зло усмехается.

— А если я вышвырну тебя на улицу без гроша в кармане, с одним чемоданом? Хочешь проверить, каково это — оказаться без мужчины? Без защиты?

Он ждет, что я испугаюсь и отступлю. Как это было раньше.

Но сегодняшний вечер убил меня прежнюю. Потом, гуляя под дождем наедине со своими мыслями, я, как феникс, возродилась из пепла. И больше не намерена терпеть ложь и предательство.

— Тогда тебе придется объяснять полиции, почему твоя жена с пятилетним ребенком оказалась посреди ночи на улице, — говорю тихо, чтобы не услышала мама.

Мой голос звучит так уверенно и четко, что я не узнаю сама себя.

Он моргает. Не ожидал. Он всегда считал, что я хрупкая и нерешительная.

— А если я подам жалобу в опеку? — выплевывает он угрозу. — Думаешь, тебе отдадут ребенка? Ты же нищая!

— А ты — мерзавец и лжец, — парирую все так же тихо. — Тебе бы подумать, как удержаться на плаву, а не как потопить меня.

Он раскатисто хохочет.

Пока я морщусь от удушающих винных паров, муж резко разворачивается и уходит вглубь дома. Слышно, как с грохотом хлопает дверца шкафа, как падает на пол что-то стеклянное.

Плевать. Это больше не мой дом.

Под грохот падающей на пол мебели, я стою в коридоре. Меня трясет одновременно от страха и от неведомого чувства свободы.

Утром мы уйдем в новую жизнь, свободную от лжи и предательства.

А пока Соня спит в детской, мама тихо всхлипывая, перебирает ее вещи и складывает в чемодан.

Глава 7

Лина

Утро наступает внезапно.

Кажется, что только сомкнула веки и погрузилась в сон, как резкий солнечный свет вырывает меня обратно в реальность.

Я морщусь, отворачиваюсь, натягиваю одеяло до подбородка, но понимаю, что уснуть больше не получится.

Голова раскалывается, в висках гудит.

Первая мысль — про Диму. Вдруг он мне написал?

Резко подхватываюсь и тянусь к телефону. Экран оживает.

Пусто.

Ни строчки.

Ни «как ты».

Ни «давай встретимся».

Ни намека, что он вообще помнит о моем существовании.

Ледяная и равнодушная тишина.

Зато фанатки не дремлют. Ленты в соцсетях пестрят сообщениями, сердечками и восторженными комментариями.

Кто-то плачет под моим вчерашним видео, которое я записывала до выхода в ресторан. Кто-то благодарит за спасенный брак. Кто-то умоляет о совете.

Для них я икона, маяк и путеводная звезда.

А я лежу в помятом постельном белье с ощущением, что меня вывернули наизнанку. Что-то внутри скребется и просит совсем немного — сообщения от Димы.

Но сегодня меня любят только фанатки.

Ничего. Сейчас соберусь, запишу новый ролик, верну себе кураж. Тогда все встанет на свои места. И Дима напишет как миленький.

Выбираюсь из постели. Подхожу к зеркалу. Замираю. Незнакомка с тенями под глазами и всклокоченными волосами смотрит на меня с тоской.

Но это не я. Не та Лина, которую все любят.

Злюсь и мотаю головой, беру расческу. Несколько взмахов, и хаос на голове превращается в волнистые пряди, которые спадают с плеч.

Теперь макияж.

Кисточка с тушью дрожит в руке, но я провожу ей по ресницам. Немного румян оживляют щеки. Опять смотрю на отражение и удовлетворенно киваю: теперь я похожа на человека.

Конечно, это грим, но без него мне нельзя.

Лина не плачет. Лина не бывает усталой.

Лина ведет за собой.

Возвращаюсь в постель. Накидываю на плечи плед. Белый, пушистый, он освежает кадр. И свет из окна идет такой мягкий, как будто сама Вселенная на моей стороне.

Беру телефон, включаю фронтальную камеру. И в тот миг, когда экран вспыхивает, мое лицо преображается.

Вот она, Лина. Безупречная. Уверенная. Красивая.

Твердым и в то же время проникновенным голосом я обращаюсь к своей аудитории.

— Ты устала чувствовать, что жизнь проходит мимо? Что мужчина твоей мечты смотрит сквозь тебя? Что зеркало стало врагом, а весы — палачом?

Делаю многозначительную паузу.

— Поверь, ты не одна. Я рядом. И я научу тебя любить себя.

В этот момент на экране телефона мелькает всплывающее уведомление. Сердце вздрагивает, и я запинаюсь.

Дима?

Нет. Новая подписчица.

Я моргаю, быстро смахиваю разочарование.

Запись продолжается.

— Ты, как и я когда-то, устала быть «хорошей девочкой»? Приходи на мой тренинг. Я научу тебя никому ничего не доказывать. Без стеснения и тревоги ты будешь поступать только так, как ты хочешь.

Замолкаю. Тянусь к телефону и останавливаю запись. Камера гаснет.

Ну вот и все. Готово.

Я замираю, прислушиваясь к себе.

Внутри звенящая пустота.

Но зато ролик получился хороший. Сильный и уверенный.

И вдруг я понимаю, что, пока я показываю другим женщинам, как научиться жить без мужчин, сама жду его одного.

Того, кто после всего случившегося не считает нужным написать пару слов.

И это… больно.

Так, это никуда не годится.

Надо записать еще одно видео. Оно поднимет мне настроение.

Я снова включаю запись. И опять вижу другую Лину. Боевую, решительную, уверенную в себе.

— …а теперь давай честно. Ты боишься, что, если ты не будешь удобной, никто тебя не полюбит?

Пристально смотрю в камеру. Гипнотизирую ее. У зрителей этот прием должен создать ощущение, что я смотрю прямо им в душу.

— А если я тебе скажу, что любят не за удобство? Любят за харизму, за наглость, за уверенность в себе?

Внезапно хлопает дверь, и я вздрагиваю. Мышцы напрягаются, сердце подскакивает к горлу. И я спешу закончить речь.

— Ты — главный человек в своей жизни. И я научу тебя жить так, чтобы мужчины бегали за тобой, а не наоборот.

— Лина, мы уходим, — в мою запись резко врывается голос мужа. Как всегда, ровный и с тем отголоском заботы, который оставляет во мне досаду.

На долю я секунды замираю, потом улыбаюсь в камеру, будто идет все по плану.

— Пока, мама! — на пороге появляется Даша.

Щеки румяные, маленький розовый рюкзачок сдвинут на одно плечо, волосы в беспорядке — как обычно, когда торопится.

Она машет рукой с той щенячьей детской радостью, от которой у меня сводит скулы. Жду не дождусь, когда она подрастет и в ней проступит подростковая отстраненность.

Выдавливаю улыбку. Понимаю, что она получается натянутой и деревянной.

— Пока, зайка, — слышу холодность с своем голосе.

Даша этого не замечает, она мчится ко мне в кадр. Обхватывает ручонками за шею и, размазывая макияж, целует в щеку. Потом разворачивается и спешит к выходу.

Опять хлопает дверь, я вздрагиваю, телефон выскальзывает из рук и мягко шлепается в подушки.

Экран гаснет. Запись прервана.

В ярости я шиплю ругательства.

Такая хорошая была запись… почти без фальши.

И все коту под хвост.

Я откидываюсь на спинку кровати, позволяю себе упасть. Плед сползает, плечи зябнут, но мне все равно. Сил больше нет. Ни улыбаться. Ни вдохновлять. Ни делать вид, что я сияющая и несокрушимая.

И все — из-за него.

Из-за Димы.

Раньше он был первым, кто присылал мне сердечко под постом. Не успею выложить — и сразу от него комментарий: «Ты — огонь».

Или: «Моя королева».

Или: «Откуда ты взялась на этой планете?»

А в сообщениях в личке — вожделение. Он жаждал меня. Смотрел каждый ролик. Не мог дождаться встречи. Писал, как скучает. Как считает часы. Как я его вдохновляю.

Глава 8

Жанна

Утро не спрашивает, готова ли я вступить в новый день. Оно просто прорывается сквозь шторы, прожигает кожу солнечными лучами и заставляет открыть глаза.

Если ночью, в густом спасительном полумраке, решение развестись казалось правильным и сильным шагом, то теперь оно висит надо мной как дамоклов меч.

Справлюсь ли я?

Без поддержки, без иллюзий, без «мы».

Только я и мои девочки.

А Анютка?

Как она отреагирует?

Четырнадцать — возраст на грани. Ее мир легко разрушить и оставить травмы, которые она будет помнить годами.

Она не Соня, которую можно отвлечь, усыпить нежностью, игрушками и объятиями на ночь.

Анюте важна уверенность в завтрашнем дне. Важет дом, в котором есть своя комната, зеркало в полный рост и полка с кубками. Дом, из которого удобно ездить на танцы.

Я вспоминаю о том, как много и с каким упорством она тренируется. Не пропускает ни одного занятия, ни одного выезда на соревнования. При этом успевает учиться в гимназии и в музыкальной школе.

И вот теперь я — ее мать, та, что должна быть опорой, защитой, твердой скалой, — сама рушу ее мир. Тот мир, в котором она чувствовала себя особенной. Где были музыка, аплодисменты и высшие баллы от жюри.

Но я не могу продолжать жить по-прежнему, делая вид, что все в порядке. Это будет предательство самой себя.

Встаю, иду в ванную. Ополаскиваю лицо водой и пытаюсь не думать, что больнее: предать себя или разрушить мечты Анюты.

Но танцы стоят как крыло самолета. Репетиции, костюмы, поездки, конкурсы — это целая маленькая вселенная, которая держится только на одном человеке. На Диме.

И я знаю, каким будет его ответ, если я скажу: «Помоги, пожалуйста, еще один год…».

Он выдохнет раздраженно, чуть закатит глаза и ядовито прошипит:

— Ты хотела свободы? Вот и живи теперь в своей свободе. А Аня, если так хочет танцевать, пусть идет работать. В четырнадцать уже можно.

И не даст и копейки. Дима не из тех, кто помогает, когда теряет власть.

Когда все рухнет, какими глазами посмотрит на меня Анюта?

С разочарованием?

С презрением?

Сердце болезненно сжимается, и я обхватываю себя руками, будто пытаюсь собрать себя обратно по кусочкам.

Из зеркала на меня смотрит усталая и разбитая женщина со спутанными светлыми волосами и мешками под глазами.

Хорошо, что Анютка сейчас не дома. Она в Воронеже. Там большой концерт, соревнования, целая программа.

С ней поехали бабушка и дедушка, родители Димы. Они всегда были рядом, поддерживали, гордились ею.

И сейчас я особенно благодарна им за то, что они рядом рядом с ней и Анютка не видит всего, что происходит здесь.

Не слышит, как трещит по швам наш дом.

Их я тоже не хочу ранить.

С первого дня нашего знакомства свекры любили меня по-настоящему, как дочь.

Тамара Павловна и Виктор Сергеевич стали мне вторыми родителями. А я заменила им дочь, о которой они всю жизнь мечтали.

Их любовь согревала меня все двадцать лет нашей жизни. Они любят меня не за заслуги, не за роль матери их внучки, а просто так. По-человечески.

Чувствую себя так, будто это не Дима, а я предаю этих добрых и милых стариков.

Развод — слово, которое они даже не произносили вслух. Разрыв семьи, которую они оберегали, как могли.

Я вижу, как они старались: поддерживали Диму, помогали с Анюткой и Соней, старались склеить все, что уже начало трещать.

А теперь выглядит так, как будто вся их доброта и забота не сработали.

Как будто я предала их доверие.

И от этого больно вдвойне.

Звякает уведомление мессенджера. Резкий звук ударяет по ушам.

Я вздрагиваю — как от внезапного окрика. Сердце пропускает удар.

Трясущимися пальцами разблокирую экран, открываю чат с дочкой.

Загрузка. Кружится иконка. Пальцы дрожат, будто от холода, но это не холод — это страх, что Дима уже все рассказал ей.

Страх перед тем, как она отреагирует.

Но дочка присылает только стикер «Доброе утро» и запись вчерашнего выступления.

Жму на загрузку, и вот на экране она. Моя Анюта.

Вся в движении, в музыке, в полете.

Легкая, невесомая, сильная.

Танцует, как будто вся боль мира проходит сквозь нее и преображается в грацию.

Смотрю, и слезы подступают к глазам.

Как я могу разрушить этот мир?..

Но еще страшнее — оставить все как есть.

Я нажимаю «повтор» — и снова смотрю, как дочка сияет на сцене.

А внутри себя — шепчу извинения, которых она пока не слышит.

Но однажды, когда она вырастет, она поймет.

И, надеюсь, простит.

Выключаю телефон, встаю с постели и тихо, на носочках, иду кроватке Сони.

Касаюсь лба дочки. Он уже не такой горячий, как вчера. Влажный, но не обжигающий. Значит, с врачом можно повременить.

Смотрю на нее — она свернулась калачиком, поджав ладони под щеку. В этом ее беспомощном, детском сне есть что-то такое, что щемит сердце.

Как же сказать ей, что теперь мы больше не будем жить вместе с папой?

Что наш дом — больше не дом?

В горле встает ком, но я его сглатываю. Плакать буду потом, а сейчас пришла пора действовать.

Прохожу на кухню. Мама уже проснулась. Как потерянная, смотрит в окно, будто ждет чуда. Рядом с ней пустая чашка. Услышав мои шаги, поворачивает голову и кивает:

— Собираемся?

— Да.

Слово короткое, но внутри — как будто разбилась целая вселенная.

Мы идем в спальню. Мама берет чемодан, я начинаю вытаскивать из шкафа одежду.

Каждая вещь — как фрагмент прошлой жизни. Вот этот свитер Дима подарил мне на наш первый Новый год. Вот это желтое платье, в котором я ходила на родительское собрание в садик. А в этом платье я собиралась через месяц ехать с Димой на море.

Руки дрожат, но я продолжаю перебирать вещи.

Мама подает мне рубашку, взгляды наши встречаются. В ее глазах — тревога и едва заметное неодобрение.

Глава 9

Дима

Всю ночь я проспал как убитый.

Так спит либо невиновный, либо тот, кто уже давно перестал вздрагивать от собственных мыслей. Тело — тяжелое, расслабленное, будто после драки. Голова — пустая, выжженная, как после бурной ночи в кабаке.

Но едва рассвет начал ползти по подоконнику, в доме уже зашаркали шаги.

Теща.

Ее тяжелая поступь — как скребущий по стеклу гвоздь.

Я лежу с закрытыми глазами и четко слышу каждое движение: вот она вползает на кухню, вот хрюкает кофеваркой, вот задевает дверцей шкаф — специально громче, чтобы я проснулся. Потом скрип мусорного ведра — противный, как ее голос.

Я встаю. Спускаюсь.

Мы сталкиваемся взглядами.

Она смотрит на меня так, будто я не человек, а что-то, что она только что соскребла с подошвы.

— Доброе утро, — цедит сквозь зубы, будто слова — это осколки, которые режут ей рот изнутри.

Я, конечно, улыбаюсь. Вежливо. На всякий случай. Но внутри все клокочет.

Она играет в святошу, но на деле — старая карга, которая разбаловала свою доченьку.

Жанна могла хоть на голове стоять — мама все равно хлопала бы в ладоши.

А теперь — результат налицо. Жанна возомнила себя не меньше чем принцессой.

Не понравилось ей, видите ли, то, что я сказал вчера. Жаль, ведь это была чистая правда.

А Лина?

Кто она, черт возьми, такая, чтобы лезть в мою жизнь, как будто у нее есть на это малейшее право?

Хищная, самодовольная, она всегда входила в комнату так, будто это сцена и каждый обязан развернуться к ней лицом.

Улыбка у нее чуть перекошенная, слишком белые зубы.

Она из тех, кто не просит, а требует. Если не отдают, то отбирает.

А теперь еще и за моей спиной пишет Жанне. Жанне! Моей жене.

Кто ее просил?

Кто тянул ее за ухоженные коготки лезть в мою семейную жизнь?

Какую цель она преследует?

Хочет героически спасти меня, как спасают котенка с дерева? Или ей надоело быть просто «другой женщиной» и она решила выйти из тени?

Под свет софитов. Под фанфары и лайки.

Наверное, она уже сочинила слезливый пост о том, как непросто любить того, кто несвободен. Как долго она терпела. Как верила. Как боролась за счастье вопреки всему. И как в итоге помогла нам.

Да, нам с Жанной, видите ли.

Эта змея умеет выставлять яд как благодеяние.

А может, все проще.

Может, она и правда думает, что я — приз. Что я, только вытерев ноги о брак, брошу новый поводок ей под ноги — мол, держи, командуй, я весь «твой».

Лживая вертихвостка.

Я для нее не человек. Я — кейс, история успеха.

«Смотрите, девочки, он ушел от жены, потому что я визуализировала. Я так захотела — и получила».

Тренерша по исполнению желаний, чтоб ее... Лже-гуру, торгующая сладкой ложью и фотошопными цитатами.

Но я больше не позволю никому решать за меня.

Ни Лине, ни Жанне, ни любой другой пигалице на каблуках.

Пусть Лина подавится своими желаниями.

А Жанна…

Если уж она такая правильная, пусть на своей шкуре испытает, каково это — потерять голову.

Для этого мне надо лишь правильно нажать на нужные кнопки. И она соскользнет с мнимого пьедестала.

Я знаю, как это провернуть, и займусь этим сегодня же, после завтрака.

Пусть она хоть раз окажется на моем месте — в растерянности, в сомнениях, с пожирающим изнутри желанием.

От этой мысли во мне просыпается азарт.

Словно внутри включили свет.

Настроение стремительно идет вверх. Губы сами растягиваются в хищной ухмылке.

В голове уже крутится и обретает очертания коварный план.

Скоро Жанна узнает, что значит быть на краю.

Открываю холодильник.

Пусто. Ну конечно. Тут все теперь по-другому: никто не думает, что я хочу на завтрак. Теперь я тут как будто бы никто.

Ничего, недолго осталось жене ломать эту комедию!

Отрезаю кусок ветчины, кидаю его на хлеб. Включаю кофемашину, и по кухне плывет терпкий запах.

Конечно, если бы не Лина, все было бы иначе.

Я бы просто поговорил с Жанной — по-взрослому, без истерик. И все бы встало на свои места.

И мне не пришлось бы делать то, что я задумал.

Впрочем, у нее есть время передумать и не пороть горячку.

Оставляю посуду на столе и, стараясь не прислушиваться к шуму наверху, спешу в офис.

Глава 10

Лина

Каждые пять минут проверяю телефон, но экран его пуст.

Ни уведомлений, ни банального смайлика.

Как будто это не Дима вчера дышал мне в шею и шептал, как он скучал. Как будто это не я выгибалась в его руках, забыв о всяком самоуважении.

«Ну и ладно!» — рычу про себя в сердцах.

Нет так нет.

Я не из тех, кто плачет в подушку.

Отбрасываю белый пушистый плед. Медленно встаю, как актриса после затянувшейся репетиции.

У зеркала поправляю волосы, отвешиваю себе лукавую полуулыбку. Ну все, спектакль продолжается. Я веселая, задорная, вся из себя понимающая и блистательная.

Включаю камеру.

Первые секунды в голове пустота.

Потом вспоминаю: я же гуру.

Для них, бедных и заблудших, я — путеводная звезда к своим желаниям.

Я голос их внутренней ведьмы, шепчущий: «Ты достойна большего».

— Девочки, — начинаю медовым, но твердым голосом. — Сегодня я расскажу вам, почему не стоит ждать, когда мужчина вам напишет.

Небрежным жестом поправляю прядь упавшую на лоб.

— Помните, вы — центр Вселенной. Так пусть Вселенная вращается вокруг вас, а не наоборот.

Замолкаю. Камера ловит мой прищур и легкую усмешку.

Все под контролем.

— Если мужчина хочет — он найдет способ написать вам. А если нет… ну, значит, вы освободили место для чего-то большего. Или для кого-то другого.

Мысли возвращаются к Диме. Я не собираюсь забывать о нем. А то, что я говорю, — это сладкая чушь, которую я лью в уши моих доверчивых фанаток.

— Как только вы забудете того, кому вы неинтересны, у вас появится уйма времени. Вы перестанете думать почему он молчит. Исчезнут все эти «а вдруг он занят» или «может, не увидел». Да все он увидел. И все понял. Просто вы для него не приоритет.

Делаю паузу. После тишины следующая реплика прозвучит, как откровение.

— Вы заслуживаете того, чтобы находиться на первом месте, а не быть запасным планом.

Смотрю на свое отражение в экране.

Ах ты, хитрюга!

Говоришь с экрана то, во что не веришь сама. Учишь не ждать, а сама чуть ли не бьешь телефон о стену из-за того, что Дима оставил без ответа предыдущий ролик.

Смахиваю с лица капельку пота и продолжаю вещать.

— Сегодня я хочу, чтобы каждая из вас сделала маленький шаг к себе. Попробуйте просто не проверять телефон каждые пять минут. Или купить себе цветы. Не потому что кто-то не подарил. А потому что вам захотелось.

Замолкаю. Пусть в тишине моя мысль лучше уляжется в их головах.

Честно говоря, я сама себе противна в этот момент. Потому что знаю: стоит выключить запись — и я снова уткнусь в экран.

Вдруг Дима все-таки написал.

Или просто поставил смайлик.

Выдыхаю, в последний раз смотрю на свое лицо и нажимаю «опубликовать».

И иду снимать следующий ролик.

Пожалуй, даже хорошо, что Дима игнорирует меня. Так я сделаю запас видео на неделю, а то и две.

В следующей сцене я на кухне. Варю кофе.

Нарочито громко звякаю ложкой о чашку и стучу по полу каблуками. Чтобы было видно, что у меня бурлит жизнь.

Чтобы Дима поверил, что мне без него хорошо и есть чем заняться.

И я продолжаю заливаться соловьем.

Определенно, я в ударе. И сама от себя в восторге.

Ах, как вкусно я вру.

Продолжаю вещать. Потому что публика жаждет сказки, даже если сказка — лоскутное покрывало из моих собственных иллюзий.

А я… я получаю от этого дикое удовольствие. Почти такое же, как от поцелуев Димы на ключице. А может, и больше.

Завершаю видео, делаю вдох.

Публикую.

Наливаю себе еще одну чашку горячего кофе.

Тишина в доме уютная и ленивая. Я закрываю глаза и медленно смакую горький напиток.

Но этот хрупкий мир рушится в одночасье.

Входная дверь распахивается с резким щелчком.

Я вздрагиваю. Чашка дрожит в руках.

Благодушие исчезает мгновенно, как будто его сдуло сквозняком.

— Забыл рабочие документы, — оправдывается муж, заглядывая на кухню. — Но сегодня в офис я уже не вернусь.

— Угу, — фыркаю я в чашку и искоса смотрю на него.

— Ты на этой неделе не занята? — Он по-своему понимает мой взгляд.

— Саш… Мне надо готовиться к семинару.

Муж подходит ко мне. Выглядит он растерянным плюшевым мишкой. Меня начинает мутить от его добродушия.

— У Даши в пятницу будет утренник, посвященный маме. Дети разучивают песенку и танец. Воспитательница просит, чтобы ты пришла.

Только этого мне не хватало!

Я медленно ставлю чашку на стол, слышу, как фарфор звенит по стеклу. Но этот звук и близко не отражает мою досаду от свалившейся обязанности.

— Конечно же, — говорю я ледяным голосом. — Всем нужна мама.

Я им и мама. И волшебница, и бэкграунд для счастливого детства, и женщина, у которой нет ни головной боли, ни дедлайнов, ни амбиций.

— В десять утра надо быть в актовом зале. Только представь, придут мамы всех ее одногруппников, а наша дочь будет сидеть одна в стороне.

Понимаю, Саша хочет как лучше, но в этой его фразе я слышу только манипуляцию. Отчего злюсь еще сильнее.

Он мнется у двери, теребит ключи в руках. Глупый, трогательный жест.

Наверное, думает, что я сейчас подойду, обниму, поцелую в щеку и скажу: «Ничего, любимый. Конечно, я все сделаю».

Но я не подхожу.

Я сижу и смотрю на него так, будто передо мной не человек, с которым я прожила семь лет, а прохожий, у которого я спросила дорогу, а он мне наврал с три короба.

Хотя так оно есть. Он выдал себя за того, кем не является. Не альфа, не победитель. А тихий семьянин.

— Слушай, Лин… — снова этот мягкий, спокойный голос. Муж будто просит прощения. — Я не хочу ругаться, но одного меня Даше недостаточно.

— Понимаю, Саш. — Я поднимаюсь и кривлю рот в гримасе.

Пусть видит, что утомил меня.

— Просто я устаю. От работы, от твоих ожиданий.

Дергаю плечом и представляю как это выглядит со стороны. Наверняка эффектно.

Глава 11

Жанна

Собираю самые необходимые вещи и отношу их в машину. Одеваю Соню, и мы с мамой выходим на улицу. Во дворе я оглядываюсь на дом.

Сердце предательски щемит. Здесь я провела двадцать лет своей жизни. Первые десять были очень счастливые. Я даже подумать не могла, что мы с Димой придем к тому, к чему пришли.

Но выбора нет. Если бы Дима извинился и сказал, что его связь с Линой была ошибкой, я бы его простила.

Ради детей.

Но он, похоже, был уверен, что может безнаказанно втаптывать меня в грязь. Играть роль примерного отца и мужа, а за спиной продолжать свою сладкую и лживую любовь с Линой.

Вот это — точно без меня.

Такого унижения я не прощу.

Через час мы подъезжаем к дому, в котором я провела свое детство. В котором живут мои мама и папа.

Серая невзрачная панелька с яркой детской площадкой во дворе.

— Люблю бывать у бабушки, — сразу узнает местность Соня. — Там остался мой медведь.

Я выдавливаю улыбку и киваю, хотя грудь словно залита свинцом.

— И твой плюшевый кролик тоже там, помнишь? — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Мама уже выходит из машины, достает пакеты.

Я помогаю ей и украдкой поглядываю на окна третьего этажа. Вон то — с выгоревшей занавеской в цветочек — моя детская комната.

Смотрю, и сердце щемит. Как будто все двадцать лет моей взрослой жизни были чьим-то сном.

Соня весело вскакивает на крыльцо, резво взбегает по лестнице, ее шаги отдаются эхом в пустом подъезде.

Подбегает к двери и начинает стучать — громко, нетерпеливо, как всегда.

А меня в этот момент снова накрывает то самое чувство. Оно подкрадывается тихо и сжимает грудь изнутри.

Как будто проиграла битву.

Хотя, по правде, проиграл Дима, когда обменял нашу семью на капризную куклу.

И когда мог одним словом все исправить, но выбрал потакать своей гордыне.

Папа открывает дверь, смотрит на нас и прячет печаль за грубоватым:

— Ну, наконец-то. А то я решил, что ты передумала.

В квартире пахнет жареными пирожками и мятным чаем.

Соня бросается к старой коробке с игрушками, я ставлю сумку у дивана и устало сажусь.

Хочется думать, что все закончилось, но на самом деле все только начинается.

Через пару часов Дима поймет, что я не шутила. Как отреагирует, я не знаю.

Может, будет беситься. Может, уедет к Лине.

А может, впервые за долгое время останется один в огромном и пустом доме.

Пусть узнает, каково это — просыпаться в одиночестве.

Пусть ощутит, что значит не услышать в соседней комнате детского смеха.

— Все будет хорошо, — мама садится рядом и касается моей ладони.

Я киваю. Не верю, но киваю.

— Анюте я еще ничего не сказала, — вздыхаю. — Не хочу испортить ей поездку.

— А вещи ее забрала?

— Основные, но многое осталось, — прикусываю губу. — Придется за ними вернуться.

Мама вздыхает и качает головой.

А я иду к Соне. Сажу ее себе на руки, касаюсь губами лба. Совсем не горячий. Ну и что это было?

Последний вопрос задаю вслух.

— У детей так бывает, — сообщает мама. — У тебя в детстве температура поднималась ни с того ни с сего. А потом сама проходила.

— Но ты присмотришь за ней, пока я съезжу к юристу?

— Конечно, моя дорогая.

***

Юрист меня не обрадовал.

Наоборот, я словно попала под безжалостный отрезвляющий душ.

— Дом? — переспросил он, не поднимая глаз от бумаг. — Оформлен на мужа до брака. Добрачное имущество. Прав на него вы не имеете.

Я сжимаю руки в кулаки под столом, ногти впиваются в ладони. Больно. То, что мне сейчас нужно.

— А машина? — голос мой чуть срывается, как у школьницы на экзамене.

— Машина оформлена на его отца. Водит он ее по доверенности.

— А брокерские счета? — бросаю в отчаянии.

— Они тоже оформлены на отца. Ваш муж, по сути, управляет активами отца. Ему ничего не принадлежит.

Сердце пропускает удар.

Что это? Ловко сплетенная паутина из хитрых формальностей?

Или у меня под боком все это время жил человек-фикция — красивая оболочка без настоящего содержания?

Я подписываю необходимые документы, чтобы инициировать развод и раздел имущества, которого нет. Добавляю иск на взыскание алиментов и выхожу на улицу.

В груди пульсирует глухая ярость, в голове — какофония мыслей.

«Это не ваше, и это не ваше, и это тоже не ваше», — эхом отзываются слова юриста.

А что тогда мое?

Двадцать лет брака и двое детей, которых надо поставить на ноги?

Разбитые мечты?

Воспоминания о смехе на кухне, о теплых совместных вечерах, о том, как он гладил мой живот, когда я ждала Соню? Это было тоже понарошку?

Я вспоминаю, как Дима говорил, что все делает для семьи. Копит деньги, чтобы нам было спокойно.

Для какой семьи?

Для своей — той, которую он создаст с Линой?

Или той, что носит его фамилию с рождения, не по брачному свидетельству? Впрочем, к свекрам у меня вопросов нет. Они в своем праве. Ведь все деньги по факту принадлежат им. И это они разрешают Диме и мне ими пользоваться.

Но все равно я чувствую себя глупо. Я жила в чужом доме, спала в чужой постели, каталась в чужой машине и гордилась «нашими» успехами.

А у Димы, выходит, был план. Тонкий, продуманный. Без единого шанса на ошибку.

В груди опустошение, как после грабежа. Только никто в мой дом не вламывался — все это время я сама держала двери распахнутыми настежь.​

Глава 12

Дима

Я захожу в офис — и с первой минуты хочется выть.

Все. Бесят. Поголовно.

Кто-то слишком громко шаркает ногами, кто-то роняет по десять раз ручку на пол, кто-то опять забыл пароль от компьютера и носится, как курица без головы.

Ну вы серьезно? Вы ведь взрослые люди! Да, я потребовал выйти сегодня, в субботу, но я в своем праве. Я ваш босс и плачу вам немалую зарплату.

Спокойно я не разговариваю. Сразу повышаю голос.

Нахожу самых нерадивых сотрудников и устраиваю им выволочку.

Но легче не становится. Внутренности пожирает тревога.

Отменяю созвон с партнерами, оставляю непроверенными отчеты и иду прочь из душной бетонной коробки, в которой расположен центральный офис моей фирмы.

Вернее, фирмы моего отца, но какое это имеет значение?

Сажусь за руль и вжимаю педаль газа в пол настолько, насколько позволяют правила дорожного движения.

Проходит полчаса, и я дома. Отмечаю, что машины жены в гараже нет.

Это еще ничего не значит.

Могла уехать за покупками или на работу. Хотя на работу она ездит редко, почти все время работает из дома.

Совсем заскучала она у меня, изо дня в день перебирая за ноутбуком электронные бумажки.

Вот и нашла повод для драмы.

Фыркаю.

Отпираю дверь и по оглушительной тишине понимаю, что дом пуст. Иначе присутствие Сони слышалось бы с порога топотом детских ножек, или громким смехом, или включенными мультиками.

Моя наивная и хрупкая Жанна исполнила свою угрозу и ушла?

Поверить мне в это сложно.

Захожу в коридор. Свет льется из окна на пол, пыль кружится в солнечных лучах. Открываю гардеробную.

Все мои вещи на своих местах. А вот одежды жены и младшей дочки стало меньше.

— Соня? — зову и сам пугаюсь, насколько глупо звучит мой голос.

Сердце начинает колотиться глухо, как кулак по закрытой двери.

Прохожу по коридору, поднимаюсь по лестнице на второй этаж и прямой наводкой иду в детскую.

Плюшевые игрушки исчезли. Нет ярких книжек, нет пижамы с принцессой, в которой Соня бегала перед сном. Даже неваляшка, который всегда валялся под кроватью, — и тот пропал.

Смотрю на пустые полки, и в груди начинает клокотать ярость.

Срываюсь с места и спешу в нашу с Жанной спальню.

Шкаф в спальне приоткрыт. Ее вещей нет.

Это все старая грымза! Анна, такую ее, Петровна.

Теща.

Это она подговорила свою доченьку уйти от меня.

До хруста стискиваю зубы. Сажусь на кровать и упираюсь взглядом в стенку.

Не могу поверить, что это не розыгрыш и не манипуляция.

Просто так этого я не оставлю!

Ведь теперь вся родня, все друзья и приятели узнают, что за глянцевой оберткой моей семьи скрывалась неприглядная жизнь.

На самом деле так живут почти все, но я делал вид, что у нас с Жанной все по-другому.

А еще придется рассказать о нашей размолвке родителям.

Мысль шибает, как электрический разряд, и я на миг замираю.

Сердце останавливается.

Им это не понравится, и они скажут, что во всем виноват только я. Что не оставил Жанночке выбора.

Жанночке. Словно на вкус пробую ее имя.

Как же меня бесит эта его уменьшительная форма. И я опять скриплю зубами.

А может меня бесит не имя, а то, что родители любят внуков больше, чем меня?

И что Жанну они любят как родную дочь. А про то, что у них есть сын, как будто позабыли.

Руки сами сжимаются в кулаки, я слышу как шумит в висках.

Перед глазами рисуется Лина.

Может, зря я на нее разозлился?

Ну не выдержала девка, отправила Жанне сообщение.

Все мы не железные. Все мы люди.

Вчера мне с ней было хорошо. И я до сих пор чувствую ее духи на своей коже.

На минуту задумываюсь, а потом беру телефон и набираю сообщение.

«Через час жду тебя на нашем месте», — добавляю через пару секунд.

Ответ прилетает мгновенно: «Скоро буду».

Он сладким бальзамом льется на душу. Конечно, Лина меня не любит, но, если и Жанна решила, что я для нее ничего не значу, так тому и быть.

Пусть увидит, какого мужа потеряла. Пусть пожалеет.

Глава 13

Жанна

Смотрю на часы: два дня. А ощущение, будто с утра я уже успела прожить целую жизнь.

Иду к машине на стоянку и стараюсь не думать, о том, что мне сообщил юрист.

В конце концов, у меня есть неплохая профессия — бухгалтер, и я всегда смогу заработать себе и детям на самое необходимое.

Ненадолго успокаиваюсь и начинаю размышлять над своими следующими шагами.

Скоро на вокзал приедут свекры с Анютой. Они сопровождали ее на соревнования по спортивным танцам, а по возвращении в Москву должны отвезти домой.

Вот только локация дома внезапно изменилась.

И я не хочу чтобы о разводе дочь узнала от Димы.

Судя по всему, муж своим родителям ничего не рассказал. Иначе свекры засыпали бы меня звонками и сообщениями.

Впрочем, Дима всегда был трусоват. Просто раньше я закрывала на это глаза.

Не удивлюсь, если он опять разыграет из себя жертву обстоятельств. Такое случалось много раз. Повесить на других чувство вины он тоже умеет играючи.

Наверняка он всем будет говорить, что это я виновата в нашем разрыве.

Ведь брать на себя ответственность Дима не любит.

Достаю телефон. Пальцы немеют, и я едва чувствую экран. Набираю номер свекрови. Один гудок, второй. Мелькает мысль, что еще не поздно сбросить вызов.

Но я чувствую, что должна поговорить с ними как можно скорее.

Гудки прерываются.

— Алло?

— Здравствуйте, Лидия Павловна, — мой голос звучит ровно. — Хотела сказать, что я приеду на вокзал, дождитесь меня, пожалуйста.

Пауза. Долгая. Я слышу, как по ту сторону провода сглатывают слова.

— Что-то случилось? — уточняет она сбивчиво. — Сонечка в порядке? А ты? Дима?

— Со здоровьем у нас все хорошо, — спешу успокоить. — Я приеду, и мы поговорим.

Мы отключаемся. Сердце колотится, но я знаю, что сделала правильно.

Теперь осталось самое трудное — подобрать слова для дочери.

***

На вокзале после долгих объятий я предлагаю зайти в ближайшее кафе. Не самое лучшее место для тяжелого разговора, но деваться некуда.

Не в машине же сообщать неприятные новости.

Садимся в дальнем углу, около окна.

— Мы с Димой разводимся, — сцепив пальцы в замок, произношу я.

Свекры цепенеют, и меня затапливает чувством вины.

Только что на их лицах светилась искренняя радость. Наверняка они ждали привычную семейную суету, чай с пирожным и мои рассказы про Сонин садик. Да и сами хотели рассказать про поездку и соревнования Ани.

Но слова про развод ударяют по ним, как гроза в ясный день.

Лидия Петровна бледнеет, брови Семена Петровича ползут вверх.

Они переглядываются — быстро, как люди, которых застали врасплох.

До сих пор Аня сидела рядом, щелкала застежкой на рюкзаке и притворялась, что не слушает. Но когда я произношу слово «развод», он резко поднимает голову.

— Нет, мама! Нет! — трясет она головой. — Это неправда. Это… это шутка, да?

Я беру ее за руку, смотрю в глаза. Светло-карие, как у Димы.

— Доча, я знаю, это тяжело. Но это не шутка. Мы с папой больше не будем жить вместе.

— Но почему? — Ее губы дрожат, и я понимаю, что она вот-вот расплачется. — Вы же любите друг друга… Вы же всегда были вместе…

Внутри все сжимается.

— Папа сделал свой выбор, и выбрал он не нас, — сжимаю я ее взмокшую ладонь. — Больше мы не можем быть вместе. Но мы оба остаемся твоими родителями. Это никогда не изменится.

Аня выдергивает руку, вытирает нос рукавом и отворачивается.

Лидия Петровна молча подает ей салфетку.

За столом повисает тишина.

Аня сидит не шевелясь, с потухшим взглядом.

Я жду. Не прикасаюсь, хотя сердце разрывается от желания обнять.

Проходит минута, и что-то в ней меняется. В глазах появляется не детская обида, не слезы, а решимость.

Упрямая и холодная. Такая, которую я уже видела… в зеркале.

— Ты сказала, что теперь мы живем в другом месте, — голос Анюты ровный, но колючий.

— Да, — киваю, стараясь дышать спокойно.

— Вот и живите там, а я останусь с папой.

Мне кажется, что земля уходит из-под ног.

— Аня… — я наклоняюсь ближе, — что ты такое говоришь?

— Это мой выбор!

Она отстраняется, встает с дивана и вцепляется в шлейку рюкзака, который все еще держит в руках, до побеления костяшек.

— Папа меня не бросал. Папа не выгнал меня из дома. Это ты все разрушила!

Ее слова больно ранят, как острое стекло.

К разговору, в котором дочь встанет на сторону Димы и повесит на меня всю вину, я оказалась не готова.

Делаю глубокий вдох.

— Аня, ты видишь только вершину айсберга.

— А я и не хочу видеть все! — выкрикивает она. — Я хочу чтобы все было как раньше!

— Анют, это невозможно, — смотрю я на дочь и боюсь, что тоже заплачу прямо здесь, в кафе, на виду у всех.

Лицо ее бледнеет, подбородок дрожит, но взгляд упрямый, как у взрослого, который принял окончательное решение.

Разговоры вокруг постепенно затихают. За соседними столиками на нас косятся.

Кто-то отворачивается, кто-то беззастенчиво наблюдает.

Я тянусь к Ане, но она резко отшатывается, сжимает плечи.

— Я поеду с дедушкой и бабушкой к папе. Ясно тебе? — шипит она, глядя мне в лицо.

Хватает свой рюкзачок и прижимает его к груди, будто броню.

— Анют, мама сказала… — начинает тихо Лидия Павловна, ее голос тревожно вибрирует.

Не отпуская рюкзак, Аня резко поворачивается к ней:

— Мне не важно, что сказала мама! — она почти плачет.

Лидия Павловна замолкает.

Мое сердце словно сжимает стальной обруч. Дыхание перехватывает.

— Хорошо, — говорю я. — Ты останешься с папой.

Мои слова звучат спокойно, почти буднично. Как будто я согласна. Как будто я с этим примирилась.

Но внутри все по-другому. Мне хочется закричать. От бессилия, от горечи. От чувства, что у меня вырвали сердце, а я должна улыбнуться и сделать вид, что ничего страшного.

Глава 14

Дима

Встречаюсь с Линой на нашем обычном месте: на уединенном пляже, немного поодаль от воды.

Воздух пахнет липой, теплым июньским дождем и ее сладкими духами.

Лина такая же, как вчера: дерзкая и вызывающая.

В ее взгляде ни тени сомнений, ни капли стыда.

Стоило мне увидеть ее силуэт в легком топе и короткой юбке, сердце начинает судорожно биться о ребра.

Хочется притянуть ее к себе и целовать ее нежную, пахнущую летом кожу. Подчинить ее манящие и упрямые губы.

С Линой исчезают границы. Нет запретов, нет морали: только жар тела, дрожащие от нетерпения мускулы и мое животное «хочу».

Смотрю на округлости ее фигуры и забываю обо всем, что надумал сегодня с утра.

Да и какая разница, что она о себе возомнила.

Какие у нее на меня планы, тоже не имеет никакого значения.

Потому что хищник здесь я.

А она моя жертва.

Хотя уверен, она считает иначе.

Не произнеся ни слова, мы сливаемся в объятиях.

Я жадно целую ее, будто весь день сдерживал этот голод, накапливая его до предела.

Лина смеется — низко, хрипло, с тенью насмешки. Ее смех обволакивает, как дым, — власть его надо мной непреодолима.

Легко, как кошка, она падает на спину и тянет меня за собой.

Не сдерживая себя, я впиваюсь в ее губы. Лина отзывается всем телом: выгибается, вжимается в меня так сильно, будто хочет просочиться мне под кожу.

От ее приглушенных стонов у меня кружится голова. Крышу сносит напрочь.

Мир сужается до ее дыхания и жара между нашими телами.

Но проходит всего пять минут, и пламя страсти, яркое и ненасытное, сгорает дотла, оставляя после себя лишь пепел усталости и тишину.

Я медленно провожу ладонью по ее спине, так осторожно, словно боюсь спугнуть хрупкое волшебство этой минуты.

Под пальцами — раскаленная кожа и быстрая пульсация.

Лина вздрагивает, прячет лицо в моих волосах.

— Что мы наделали… — шепчет она, но в ее голосе я не слышу раскаяния.

Скорее ленивое удовлетворение, для приличия прикрытое игрой в совесть.

Я молчу. Поздно притворяться, что между нами просто интрижка.

— Дима, теперь ты счастлив? — выдыхает Лина, откидываясь на спину.

— Теперь? — Мой усталый мозг никак не может сообразить, на что она намекает. — Что изменилось со вчерашнего дня?

— Жанна узнала о нас. — В ее широко распахнутых глазах отражается небо. — Мы ее больше не обманываем.

— Я счастлив, но Жанна здесь ни при чем, — говорю предельно серьезным тоном. — Лина, несмотря на то, что Жанна все узнала, никому не рассказывай о нас. Поняла?

— Почему? — фыркает она. — Только не говори, что тебе стало стыдно.

— Это касается бизнеса. — Я смотрю все еще очень серьезно. — Прости, сейчас не могу объяснить подробнее.

— Тогда совсем другое дело. — Лина игриво смеется, привстает, опираясь на локоть, и заглядывает мне в глаза. — А я испугалась, что у тебя появились зачатки совести.

— Я думал, совесть — это сугубо женская опция.

Лина приподнимает бровь.

— У меня с совестью полное взаимопонимание, — усмехается она. — Она не терзает мою душу, а я не дергаю ее по пустякам.

Лина достает из сумочки маленькую шоколадку. Шуршит оберткой, откусывает кусочек.

В ее дыхании слышится терпкий шоколадный запах.

— То есть переспать с мужем лучшей подруги — это у тебя из категории пустяков и житейских мелочей?

Лина фыркает, садится и надевает топ.

— Во-первых, я больше не ее подруга.

Она протягивает мне свою шоколадку.

— Попробуй, он просто божественный. И улучшает цвет лица.

Хмыкаю, но откусываю, во рту разливается насыщенный горький вкус.

— А во-вторых, ты ведь тоже как бы в курсе, чей ты муж, да? Или я одна должна была держать в голове всю вашу унылую семейную драму?

— Я никогда не собирался быть ей верен, а ты ее давняя подруга… вы вместе учились.

— Она была занудой еще тогда.

Лина криво усмехается, отправляет остатки шоколада в рот и сминает пустой фантик.

— Не понимаю, как ты с ней столько лет протянул. Она что, загипнотизировала тебя борщом?

— Жанна, по крайней мере, не притворялась, что ей ничего не надо.

— А кто сказал, что я притворялась? Я с самого начала была честна. И сказала тебе как есть: я бедствие. Ты тогда просто посмеялся.

Лина встает, поправляет волосы перед маленьким зеркальцем. Я не могу отвести глаз от округлостей ее фигуры.

Все мысли заняты картинкой перед глазами. Вдалеке блестит на солнце река, и на ее фоне Лина кажется богиней, сошедшей с небес.

— У меня, наоборот, проснулся азарт, — говорю, стараясь выглядеть невозмутимо. Не хватало только, чтобы чертовка поняла, как она на меня действует.

— Охотно верю, — смеется Лина.

От ее смеха мурашки бегут по коже. В нем столько ехидства и самомнения, что хочется одновременно поцеловать ее и заткнуть.

— И что мы будем со всем этим делать? — смотрю я прямо в плутовские зеленые глаза.

— Вот ты и подумай на досуге, — томно выдыхает она. — А про наши отношения я, так и быть, никому не расскажу.

Она подмигивает и, сжимая сумочку, идет прочь.

Я стою на краю пляжа с ее запахом на своей коже и с чувством, что моя с ней забава давно вышла из-под контроля.

Через минуту Лина скрывается с глаз, морок спадает. Достаю телефон и назначаю встречу своему доброму приятелю, который однажды уже помог мне разрулить щекотливое дельце.

Глава 15

Дима

Приятель оказался на редкость расторопным: спустя час мы уже сидели в полутемной и спрятанной от внешнего мира кабинке кафе.

Воздух пахнет старым деревом, потом и терпким мужским парфюмом.

Андрюха за пять лет, что мы не виделись, почти не изменился. Все такой же подтянутый, загорелый и с легкой ухмылкой.

Но я умею читать людей, и его уверенность не производит на меня впечатления. Слишком много в нем суеты.

И одежда вроде бы аккуратная, но бюджетная. Телефон устаревший, с потертым чехлом. Деньги у него текут сквозь пальцы, это видно сразу.

— Ну рассказывай, как жизнь, как бизнес? — бодро начинает приятель, хлопнув меня по плечу.

— Да нормально, а у тебя?

— Все как всегда, — морщится он, откидываясь на спинку дивана. — У меня же четыре бабы. Представляешь, какой это мрак?

— Ты настоящий шейх. — Мне абсолютно все равно, но я делаю вид, что впечатлен. — Еще подрабатываешь?

— А куда деваться? Денег постоянно в обрез. Только зарплата упала на карту, Зинка врывается в массмаркет и превращает все мои деньги в тряпки. — Он невесело смеется. — Остальные тоже не дуры запустить пальчики в мои карманы.

— У меня к тебе предложение, — говорю, глядя ему прямо в глаза своим холодным, спокойным взглядом, который всегда сбивает людей с толку.

— Убить кого-то? — хмыкает он. — С таким видом ты бы точно мог сыграть Дона Корлеоне.

— Не убить, — чуть дергаю я уголком рта. — Соблазнить. И сделать фото.

Приятель моргает.

— А-а, понял… Это ты типа хочешь кого-то шантажировать? Для бизнеса?

— Вроде того, — спокойно отвечаю. — Нужен исполнитель. Можно молодой, но не совсем щенок. Типаж как у меня. За нахождение кандидата тебе десять процентов.

Андрюха медленно качает головой и прищуривается, будто прикидывает в уме, кто из знакомых может вписаться в такую аферу.

— Есть у меня один... — начинает он, но вдруг останавливается. — Хотя… леший с ним. Я сам возьмусь.

Я молча смотрю на него: Андрюха не шутит.

— Кто эта женщина? — От его смеха не остается следа. Только холодный расчет в глазах.

— Моя жена, — отвечаю без тени улыбки.

Теперь молчит он. На пару секунд в кафе становится особенно тихо. Даже музыка на фоне звучит как-то глупо.

— Шутишь? — Андрюха смотрит на меня пристально. — А нет, ты серьезно. Я думал, у вас все нормально.

— Проблемы приходят не спрашивая. Ты же знаешь.

Он хмыкает. Берет напиток, делает глоток и только тогда говорит:

— Ты сумасшедший ублюдок. Ладно. Я в деле.

Снова откидывается на спинку дивана, будто хочет получше рассмотреть меня.

На лице у него что-то среднее между азартом и опаской. Как у старого лиса, пережившего три капкана и одну отраву. Такие обычно вляпываются в дерьмо по уши, но почему-то всегда выплывают.

— Не обидишься?

— На кого? — отвечаю спокойно. — На тебя? Ты просто актер. А я режиссер.

— А ты не боишься? — Он смотрит на меня внимательнее. — Что зайдет слишком далеко.

— Все давно уже зашло очень далеко. Теперь мне просто нужно доказательство.

Он хмыкает.

— Эмоции начнутся, когда она на меня клюнет. — Он залпом осушает напиток. — Не шучу. Я ведь понравлюсь ей. Я всем нравлюсь.

— Вот и хорошо. — Я наклоняюсь вперед. — Ты должен быть с ней обаятельным, но чуть-чуть неловким. Не дави. Не форсируй. Пусть сама потянется. Флирт, прикосновения, мессенджер. Потом — номер в отеле. И фото. Главное, чтобы она шла сама.

— А ты, значит, решил не просто уйти, а красиво хлопнуть дверью, — ухмыляется он. — Без шансов на прощение?

— Шансов не осталось. Она давно на другой стороне. Я просто хочу это зафиксировать. Черным по белому.

— Все еще любишь ее.

Не спрашивает. Констатирует.

Я молчу. Смотрю в его лицо — морщины в уголках глаз, тень сигаретной привычки в голосе.

— Не суть, — отрезаю я. — На днях ты с ней случайно встретишься. Будь на связи, я могу позвонить в любой момент.

— Скажи, ты часто так людей вербуешь? — усмехается он. — Или я особенный?

— Бывает, — отвечаю отстраненно. — Давай номер своей карты.

Он снова хохочет, но теперь уже с каким-то зябким оттенком. Смотрит на меня.

— Только наличкой, Дима, иначе мои бабы опять все спустят в магазинах.

Я иду к банкомату, снимаю приличную сумму. Тот, не пересчитывая, запихивает стопку купюр в карман.

— Это половина, остальное после выполнения работы.

Приятель кивает, и хоть пытается это скрыть, но я вижу, как радостно светится его лицо.

— По рукам. Сделаю все красиво, аж засмотришься. Но если ты передумаешь — будет поздно.

— Я уже не передумываю, Андрюха.

Он медленно встает из-за стола, пожимает мне руку. Морщусь. Терпеть не могу влажные ладони.

Андрюха идет к выходу, не оборачиваясь. А я сижу еще минуту-другую, прислушиваясь к звону посуды, к шороху голосов, к глупой джазовой мелодии, которая льется из динамиков.

Ну вот и все, скоро Жанна сильно пожалеет о том, что посмела бросить меня.

Глава 16

Дима

Жду, пока Андрюха окончательно растворится в уличной толпе, и только после этого выхожу из кафе. Дело сделано. Осталось только ждать.

Самое время вернуться домой, рухнуть на диван и, наконец-то, отдохнуть по-человечески.

Без кислых гримас и детских воплей.

И Жанна пусть не думает, что ее демарш с детьми меня впечатлил.

Мне так даже лучше.

Никто не пилит. Не сверлит взглядом. Не спрашивает, почему опять носки не там.

Про носки я, разумеется, утрирую. Но суть та же.

Превышая скорость, мчусь по городским улицам, выезжаю на окраину и подруливаю к дому.

Чувствую себя подростком, у которого родители свалили на отдых, оставив в его распоряжении целый дом.

Только, в отличие от себя шестнадцатилетнего, я не соберу компанию друзей и мы не устроим вечеринку до рассвета.

Я просто отдохну от людей и своей роли крутого бизнесмена и решалы.

Но этот вечер свободы заканчивается раньше, чем начинается.

Стоит мне открыть дверь, как навстречу бросается мама. Обнимает крепко, непривычно участливо.

От неожиданности я теряюсь, как мальчишка.

Серьезно? Откуда вдруг столько нежности?

И тут до меня доходит: же они с отцом и с Аней должны были сегодня вернуться из Воронежа.

Ну конечно, Жанна уже растрезвонила им про наш развод.

Сжимаю руки в кулаки.

Ничего, я в бизнесе тридцать лет и переманивать клиентов на свою сторону научился давно. А родители — это те же клиенты, с одним большим плюсом: они должны быть лояльнее ко мне, чем к Жанне…

Да, в последнее время это было не так. Они, видимо, забыли, что я их сын.

Но сейчас я им напомню.

Мама выпускает меня из объятий. Мы идем в гостиную, и, когда садимся в кресла, на пороге появляется Аня.

Я замираю.

Что?

Она же должна была остаться с Жанной.

Утром, признаюсь, оттого что жена забрала детей и не сказала, когда вернет, я распереживался.

Но чем больше думал, тем отчетливее понимал: без детей мне будет только лучше. Свободнее.

Дети — это постоянный контроль: еда, сон, кружки, сопли, мамочкины инструкции.

Не мужское это дело.

И теперь появление Ани меня совсем не радует. Кто будет следить за ее режимом? Кто будет варить ей завтрак, обед и ужин? Точно не я.

— Дима, когда Жанна сказала, что вы разводитесь, у меня чуть сердце не остановилось, — начинает мама со своей душераздирающей интонацией.

Ладно. Я научился слушать. Сейчас она выскажется, потом очередь будет за мной.

Это, кстати, самый верный путь добиться своего.

— Как же так, Димочка?..

Мама делает драматическую паузу. Смотрит на меня осуждающе.

— Вы же были такой красивой парой. И Жанна… ты сам знаешь, какая она добрая, мягкая. Тебя и детей так любит…

— Любила, — не выдерживаю я и режу фразу пополам.

— Что?

— Жанна меня любила. Когда-то. Все.

Легко и непринужденно я пожимаю плечами, хотя внутренности уже скрутились в узел: она и теперь не на моей стороне.

Ничего, сейчас я выправлю ситуацию.

Краем глаза замечаю, как в гостиную входит отец. Мама замолкает. Она всегда умолкает при нем — старая привычка.

— Все просто. У нее появился другой, — сообщаю буднично, а внутри разливается злорадство.

Любили свою Жанну? Получайте теперь подарочек!

В гостиной повисает тишина.

Аня, застышая в дверном проеме как рыба, выброшенная на берег, беззвучно приоткрывает рот.

Взгляд мамы наполняется недоверием.

— Дима… — качает она головой. — Как ты можешь такое говорить? Этого не может быть. Ты ошибаешься.

Конечно. Опять. Все, что я говорю, автоматически вызывает сомнение.

Они всегда ей верили больше, чем мне. Жанна ведь идеальная.

А я их бестолковый и непутевый сын.

Но ничего. Очень скоро у меня будут доказательства ее измены.

Тогда и посмотрим, что скажет мама, когда увидит свою нежную и добрую Жанночку во всей непотребной красе.

Отец хмурится и молча опускается в кресло.

Ну и ладно.

Лишь бы не полез в бизнес, которым я и без его участия отлично управляю. Остальное переживу.

— Может, и чушь, — бросаю с притворной усталостью. — Только рога у меня, увы, настоящие.

И, несмотря на горечь от очередного предательства родителей, я чувствую прилив сил.

— Рога, — тихо повторяет мама, будто пробует слово на вкус как что-то инородное или ядовитое.

Она медленно встает. Делает несколько растерянных шагов по комнате и опять опускается в кресло.

Заламывает руки в замок так сильно, что пальцы белеют от напряжения.

Аня стоит вцепившись в дверной косяк, испуганно смотрит то на меня, то на бабушку. Ей четырнадцать, и она уже все понимает.

— Дима, — голос отца хрипит, на меня он не смотрит. — Ты уверен?

Я поворачиваюсь к нему.

— Я бы не стал произносить это перед вами, если бы сомневался.

Отец до посинения стискивает губы. Молчит. Это его привычная реакция.

А мама, наоборот, взрывается:

— Да кто тебе сказал? Откуда ты вообще взял эту чушь?! Это же наша Жанна! Ты, видимо, сам все придумал! Умудрился разрушить семью, а теперь хочешь выставить ее виноватой!

— Ни на кого вину я не перекладываю, — отвечаю все так же спокойно. — Просто называю вещи своими именами. Скоро вы все увидите сами.

— Что мы увидим? — резко спрашивает мама.

Голос ее дрожит, а на морщинистом лбу появляются бисеринки пота.

— Как ты сам свою жизнь разрушил? Как испортил все, что в ней было хорошего?

— Хорошего? — ухмыляюсь. — Если бы вы видели, что творится за нашими дверями. Как она не вылезает из телефона, как отвечает сквозь зубы. Как «задерживается» по вечерам якобы после работы. Хотя ее работа в основном удаленная.

— Может, ты просто перестал быть внимательным мужем? — почти кричит мама. — Может, дело в тебе?

— Мама, — говорю медленно, — мне не пятнадцать. И я не прошу поддержки. Я просто сообщаю. Вы хотите верить в свою версию — пожалуйста. Я верю в факты. И скоро у меня будут именно они, а не домыслы.

Глава 17

Жанна

Я думала, что предыдущее утро было самым тяжелым в моей жизни. Ошиблась. Сегодняшнее — гораздо хуже.

Пробуждение вырвало меня из беспокойного сна и обрушило на ничуть не отдохнувшую голову всю неприглядную реальность.

От одной мысли об Анютке сердце сжимается в спазме. Слезы наворачиваются сами собой.

Вот только права на слабость я не имею.

Нельзя тревожить своими проблемами маму и папу.

И Соню нельзя пугать моими слезами.

— Мама, а мы сегодня в садик пойдем? — с надеждой спрашивает дочка в третий раз, заглядывая в лицо.

Я отдала ее в садик ради подготовки к школе — все-таки пять лет. И ради общения, да.

Но если быть честной… тогда это было еще и бегство. Попытка выкрасть для себя хотя бы пару часов тишины.

После переезда все усложнилось: раньше сад был в десяти минутах на машине, теперь до него ехать целый час по утренним пробкам.

Я колеблюсь. Она ходит туда меньше месяца. Можно ведь передумать, правда?

— Ну ма-а-ам, — Соня почти всхлипывает. — Юля обещала принести из дома новую раскраску.

И я, как всегда, сдаюсь.

Пробираясь сквозь плотный поток машин, я доезжаю до садика за пятьдесят минут. Голова ватная, мысли рассыпаются.

Радостная Соня выскакивает из машины первой. Забегает на крыльцо, рюкзачок подпрыгивает за ее спиной.

А я, с мутным туманом в голове, в который превратились все мои мысли, плетусь следом.

Прохожу в раздевалку, становлюсь около окна и жду, пока дочка сменит уличные босоножки на шлепанцы.

— Привет, — вдруг слышу знакомый голос сбоку.

Я поднимаю глаза, и сердце замирает. Передо мной стоит Саша. В его русых волосах отражается солнце, на лице темнеет легкая небритость, но она ему даже идет.

Мое лицо сразу застывает маской. Мышцы будто парализовало, рот не слушается.

С усилием выдавливаю:

— Привет...

Улыбка получается вымученной — как у человека, которому только что сообщили нечто непереносимое, а он все равно должен держать лицо.

Саша — муж Лины. Или уже бывший муж?

Он всегда казался мне нормальным мужчиной. Вменяемым и надежным.

И сейчас выглядит так же — спокойно, уравновешенно. На плече у него детский рюкзачок, а у ног — девочка лет пяти со светлыми, аккуратно заплетенными косичками.

— Не знал, что вы теперь сюда ходите, — говорит он чуть удивленно. — Даша, поздоровайся с тетей, это подруга мамы.

Девочка прячется за его спину.

— Здравствуйте, — бормочет она, так и не показав лица.

— Привет, Дашенька, — я наклоняюсь, стараясь говорить так же тепло, как с Соней.

Но внутри все сжимается.

Когда-то мы с Линой обсуждали, как наши дочки будут играть вместе.

Не сложилось, но не по моей вине. Сегодня Дашу я вижу впервые.

Саша бросает на меня быстрый оценивающий взгляд. Хмурится, отчего его брови сходятся на переносице.

Опять смотрит на меня чуть пристальнее, чем это нужно для простой вежливости.

— Тяжелое время, да? — спрашивает он, непонятно на что намекая.

Я лишь киваю и надеюсь, что он не станет развивать тему измены при детях.

— Ничего, скоро начнется школа и все вызовы детского сада мы будем вспоминать со смехом, — произносит он с легкой усмешкой.

Это он про сад? Думаю, что ослышалась.

Смотрю на него, словно вижу впервые.

Но в его глазах абсолютное спокойствие. Ни намека на растерянность или боль.

Он что, правда не знает, что натворили Лина и Дима?

Перевожу взгляд на Соню. Она уже переобулась, и ее розовый рюкзачок мелькает в глубине коридора. Миг — она открывает дверь и исчезает за ней.

Торопливо киваю Саше в ответ, прощаюсь и быстро ухожу.

Потому что чувствую, что еще секунда — и я не сдержусь. Расскажу, в какой грязи извалялись его жена и мой муж.

А это не то, что мне сейчас надо. Пришла пора успокоиться и оставить прошлое позади.

На улице светит солнце, а мне все равно зябко. Я гнала мысли о Диме и Лине, но они опять грязной пеной всплыли на поверхность.

Сердце снова колотится, внимание никакое. За руль мне сейчас нельзя, надо хоть немного прийти в себя.

Смотрю на вывеску неподалеку от детского сада.

Новая кофейня. Сворачиваю на тропинку, ведущую к ней.

Вхожу. Внутри светло и просторно. Вкусно пахнет кофе и выпечкой.

Очередь небольшая, и это радует. Не уверена, что выдержала бы толкотню и гомон голосов.

— Кофе, черный, — говорю, когда бариста поворачивается ко мне.

Из-за спины раздается голос. Низкий, уверенный, с легким оттенком улыбки:

— Позвольте вас угостить.

Поворачиваюсь. Мельком бросаю взгляд на нарушителя моего одиночества.

Темные, небрежно взъерошенные волосы. Приятный профиль, плечи в меру широкие. Руки ухоженные, но не слишком.

Словно он то ли играет в теннис, то ли ремонтирует мотоциклы по вечерам в гараже.

— Спасибо, — мотаю головой. — Не стоит.

Расплачиваюсь, беру чашку и иду к свободному столику.

— Можно к вам?

Мужчина снова возникает передо мной. В его руках тоже чашка с идущим из нее паром.

На этот раз его облик навевает смутную тревогу.

Неопределенно дергаю плечом.

Он воспринимает мой жест как согласие, отодвигает стул и садится напротив.

— Черный кофе — это серьезно, — говорит он, глядя на мою чашку. — Значит, утро не самое простое?

Чуть приподнимаю брови: пытается угадать и даже не представляет, насколько удачно.

— Ну что ж, — улыбается он, по-своему истолковав мой жест. — Андрей.

— Жанна, — отвечаю.

На пару секунд повисает легкая пауза.

— Я тут рядом работаю, — говорит он, кивая в сторону улицы. — Если что, кофе — моя специализация. Особенно утренний, антикризисный.

— Я учту, — говорю, отпивая глоток.

И вдруг ловлю себя на мысли, что незнакомец начинает мне нравиться.

Проходит немного времени — достаточно, чтобы кофе остыл до терпкого, пряного послевкусия, а внутри утихла нервная дрожь.

Глава 18

Жанна

Я не собираюсь бросаться в омут с головой. Но и отрицать, что внимание Андрея мне приятно, не стану.

Особенно теперь, когда я все время возвращаюсь к одному и тому же вопросу: что со мной было не так?

Почему Дима выбрал другую?

Что я упустила?

Простого внимания и вопроса про номер телефона оказывается достаточно, чтобы внутреннее напряжение чуть ослабло.

Сажусь в машину, дышу спокойнее, чем полчаса назад. Уже не давит в висках, и сердце больше не колотится. Немного подташнивает, но в целом чувствую себя уверенно и решаю, что сейчас самое время съездить и поговорить с Анюткой.

И я жму на газ.

Вскоре городской пейзаж сменяется сельским. Смотрю на высокие заборы, двух-трехэтажные особняки с башенками и будку охранника на въезде в поселок.

И на наш дом. На вид он довольно простой, но внутри много места и все сделано для комфорта.

Подумать только, целых двадцать лет я считала, что мы живем в доме мужа. Дима ни разу не заикнулся, что все, чем он владеет, принадлежит родителям.

Наоборот, гордо надувал щеки и делал грудь колесом, какой он крутой бизнесмен.

Жаль, что его изнанка открылась мне именно сейчас.

Больно, как будто из меня выдрали клок души.

И от этой мысли — или просто от бессонных ночей — меня снова мутит.

Останавливаюсь на обочине. Закрываю глаза, жду, когда приступ пройдет.

Потом медленно открываю калитку и вхожу в дом.

Внутри густая и вязкая тишина. Немного пахнет пылью.

Гостиная пуста, только солнечный луч падает на диван. Поднимаюсь по лестнице — ступеньки чуть поскрипывают, как будто шепчутся между собой.

Останавливаюсь перед закрытой дверью в комнату Анюты.

Нерешительно стучу.

Проходит несколько секунд — может, двадцать или тридцать.

Ответа нет.

Я поворачиваю ручку и вхожу.

Анюта лежит на кровати, раскинувшись, как будто отдыхает после тяжелого дня.

Глаза закрыты, лицо спокойное, но губы слегка подрагивают в такт музыке, которую она слушает.

На голове огромные пушистые наушники. Погруженная в свой мир, она покачивает головой.

— Анюта... — произношу я.

Она не реагирует. Музыка унесла ее далеко, туда, где мои слова не слышны.

Я подхожу ближе и мягко касаюсь ее плеча.

Дочь вздрагивает и распахивает глаза, смотрит на меня так, будто я призрак.

Демонстративно медленно, не спеша, снимает наушники.

— Привет, — говорю, стараясь улыбнуться, но голос все равно выдает мою тревогу. — Нам нужно поговорить.

— О чем? — Ее лицо искажается, губы кривятся в холодной гримасе.

Я тяжело вздыхаю.

Сколько раз я слышала, что подростковый период то еще испытание для родителей.

Что его надо просто пережить. Я не верила. Анюта всегда была разумной и спокойной.

Оказывается, не миновал он и мою дочь.

— О нас с папой… и о тебе.

Анюта отводит взгляд, сжимает губы. Мои слова отскакивают от нее, как от ледяной стены.

— Я не хочу ни о чем с тобой говорить, — бросает дочь резко.

В ее голосе столько злости, столько сдержанного гнева, что я невольно отступаю на шаг.

В наушниках, брошенных в угол кровати, продолжает чуть слышно играть музыка.

— Анюта, я не хотела, чтобы все так получилось... — я запинаюсь.

— Неужели? — перебивает она, рывком садясь на кровати.

И смотрит на меня с упрямством и осуждением.

Я вздрагиваю, сажусь на ее кровать. Понимаю, что, как мне ни больно, как ни противно, надо говорить начистоту.

— Аня, доча, послушай. Мне это неприятно говорить, но… твой папа изменял мне с… Линой.

Анюта замирает.

— С Линой? — смотрит она на меня, широко раскрыв глаза. — С нашей Линой?

Я киваю. Дочь на секунду теряется, но потом ее лицо искажает злая гримаса.

— Как ты можешь так врать?! — вскрикивает она, и ее голос бьет меня, как пощечина.

Хорошо, что я сижу.

Комната вращается перед глазами — стены, шторы, окно — все плывет. А в горле опять появляется колючий ком.

— Не говори так… — я тянусь к ней.

Я говорю едва слышно, почти шепотом, как будто, если сказать громко, все окончательно разрушится.

— Пожалуйста.

Но она отскакивает от меня, как от прокаженной.

— Не тебе указывать мне, как говорить! Лгунья! — ее голос рвется на визг. — Ты просто хочешь переложить вину с больной головы на здоровую!

Дочь кричит с такой уверенностью, что на миг я готова ей поверить.

Я закрываю глаза и как наяву вижу коварную ухмылку Лины — там, в кабинке туалета.

— Это правда, — шепчу я. — Клянусь… если бы ты знала, как я не хотела тебе об этом рассказывать…

— Я тебе не верю! — перебивает она, в голосе уже не злость, а отчаяние. — Уходи!

— Анюта… — выдыхаю я, но она уже отвернулась, сжалась в комок и закрыла уши руками. — Я все равно… все равно люблю тебя.

— Я тебя ненавижу! Уходи!!!

Мне больше нечего сказать. Я понимаю, что каждое мое слово сейчас только глубже вбивает клин между нами.

Встаю, поворачиваюсь и иду к выходу.

Дверь за собой закрываю медленно. За ней остается моя девочка, которую я потеряла.

Не знаю, когда именно. Не знаю, навсегда ли.

Спускаюсь по лестнице, ступенька за ступенькой, как по воде, ноги не держат.

Прохожу мимо зеркала в коридоре и смотрю на свое отражение.

В нем чужая уставшая женщина.

Постаревшая.

И одинокая.

Наверху что-то глухо падает на пол.

Я выхожу во двор. Воздух теплый, а я опять покрываюсь холодным и липким потом.

Где-то по соседству кричат дети. Они играют, бегают, смеются. Жизнь идет своим чередом, как будто ничего не случилось.

Моя машина стоит у обочины.

Руки дрожат. Сердце колотится как ненормальное, виски гудят.

Включаю зажигание. Дорога расплывается перед глазами — серый асфальт, обочины, деревья — все словно под водой.