Предатель. Ты пожалеешь

Глава 1

Шахова Алина

— Макс, где он? Где? — мой голос срывается. Я уже не контролирую себя. Слёзы льются по лицу, убивая работу визажиста, работающего над безупречным макияжем невесты.

Брат старается не показывать мне своего волнения, но ему это удаётся плохо.

— Я… Я его привёз. — повторяет он уже в который раз. — Он был здесь… Наверное, кто-то задержал из гостей. — и эту чушь я уже слышала!

— Где Вади-им? Какие гости? Кто… Кто его мог задержать в этот день? В наш день!

Мой жених опаздывает уже на полчаса. Брат уверяет, что они приехали вместе, с другими друзьями жениха. Вовремя. Но Вадима нет!

Эта чёртова выездная церемония вот-вот станет моим позором!

Меня прокляли?

Чёрт возьми, да! Меня прокляли!

Три месяца назад мой отец погиб в аварии. Кроме него, у меня не было других родителей. Даже бабушек с дедушкой не было. Только он и Макс — Шаховы. Сегодня я должна была стать Одинцовой. Да, у меня остался брат, но папа… Папа — это другое. Его смерть сильно изменила меня. Не могла не изменить. Наверное, если бы не Вадим, то я бы и свадьбу отменила. Он вернул мне смысл жизни, напомнил о том, что я живая, что у нас идёт полным ходом подготовка к свадьбе, что мой папа хотел бы, чтобы я была счастливой… чтобы я жила дальше.

Вот только где он?

Где?!

— Макс, найди Вадима. Макс, найди его! — снова срываюсь на крик.

Я готова разнести всё в комнате!

Словно услышав мою истерию, дверь в гримёрку открывается, и на пороге возникает фигура в идеально сидящем смокинге.

Вадим.

Он здесь.

Живой, целый, невредимый.

Но что-то не так. Совершенно не так.

Его взгляд скользит по мне, по моему заплаканному лицу, по белоснежному платью, и в нём нет ни тепла, ни паники, ни любви. Только усталая, ледяная тяжесть.

— Извини, что задержался, — говорит он голосом, лишённым всяких интонаций. Как будто сообщает о пробках на Садовом кольце.

— Братишка, ну тебя к чертям. Я чуть не обделался!

Макс, почувствовав облегчение, бормочет что-то о том, что пойдёт проверит, всё ли готово к церемонии, поговорит с регистратором и стремительно исчезает, притворно-громко хлопнув дверью.

Не у одной меня нервы на пределе. Психика не выдерживает.

Тишина давит на плечи. Начинает гудеть в висках.

— Вадим… что случилось? Ты… ты передумал? — выдыхаю я, и слова повисают в воздухе хрупкими осколками.

Я знаю, что передумал. Знаю! Я вижу это! Я чувствую… Я же всегда… всегда его чувствовала.

Когда эта, казалось бы, отлаженная система дала сбой?

Он молча подходит к окну, отворачивается от меня.

Боится смотреть мне в глаза? Не хочет? Не может?

Спина в дорогой ткани напряжена, как струна.

— Нет. Не передумал, — он делает паузу, и эта пауза длится целую вечность. — Я просто… я всё понимаю. Понимаю, что ты не готова. Что это больше не про нас. Это про память, про долг, про попытку убежать от боли. Но не про любовь. Не сейчас.

Он оборачивается. Его глаза — это два куска серого льда. В них — приговор.

— Я не могу жениться на тебе, Алина. Прости.

Мир рушится. Не с грохотом, а с тихим, жутким шипением, как спускает воздух проколотый шарик. Всё, что он строил эти месяцы, всё, за что я цеплялась, как утопающий за соломинку — рассыпается в прах.

— Нет… Нет, Вадим, ты не можешь! Не сейчас! Не здесь! — голос не мой, это рёв загнанного зверя.

Я бросаюсь к нему, хватаю за рукав.

— Все там! Все ждут! Ты хочешь выставить меня посмешищем на всю Москву? После всего, что было? После папы?! Ты обещал! Ты клялся быть со мной! Ты говорил, что любишь… Ты… Ты не можешь со мной так поступить.

Слёзы текут ручьями, смывая и тушь, и надежду. Я не умоляю его о любви — я умоляю его о пощаде. О том, чтобы он не делал этого здесь и сейчас. Чтобы дал мне хоть какую-то возможность сохранить лицо. Чтобы дал мне надежду.

— Пожалуйста, — лепечу я, сползая на колени, не обращая внимания на хруст дорогого тюля. — Пожалуйста, не оставляй меня. Не бросай. Дай нам этот день. А потом… потом разберёмся. Я всё приму. Любое твоё решение. Но только не сегодня… Я всё исправлю… Я всё изменю… Мы всё наладим.

Я смотрю на него снизу вверх, искажённое отчаянием и поплывшим макияжем лицо, должно быть, выглядит ужасающе. Я вижу, как в его каменном выражении появляется трещина. Не жалость. Нет. Скорее, отвращение — к ситуации, ко мне, к самому себе. Он смотрит на меня, на это жалкое зрелище в белом платье, и его челюсть напрягается.

Тишина снова смыкается над нами, густая и липкая.

И вдруг он коротко, резко выдыхает. Закрывает глаза.

— Хорошо, — звучит глухо, будто это слово вырвано из него клещами. — Встань. Приведи себя в порядок.

Я замираю, не веря своим ушам.

— Хорошо, — повторяет он, открывая глаза. В них больше нет льда. Там пустота. — Я выйду туда. Я произнесу слова. Я надену тебе кольцо. Но запомни, Алина, — он наклоняется ко мне, и его шёпот обжигает, как пощёчина. — Это всего лишь спектакль. Для них. Кончится церемония — кончимся и мы. Ты поняла меня?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Сердце бешено колотится не от радости, а от животного, панического облегчения. Позор отсрочен. Крах — отложен. А наша любовь… Я всё верну. Я обязана. Последние месяцы были тяжёлыми, я понимаю, почему Вадим стал сомневаться. Я была невыносима. Но теперь у меня есть ещё один повод жить и улыбаться. Я покажу ему, что я всё та же. Я всё верну. Я всё исправлю.

Я поднимаюсь с пола, дрожащими руками пытаюсь поправить причёску, стереть с лица следы краха.

— Я поняла, — хрипло говорю я, глядя на его отражение в зеркале. — Позови визажиста, пожалуйста, мне нужно несколько минут.

Он не смотрит на меня. Он смотрит в окно, на усыпанную лепестками дорожку к алтарю, за которым нас ждут гости, улыбки, аплодисменты.