Предатель. Ты сам себя наказал

Глава 1

Ольга

— Сестренка, тебя в детстве не учили, что надо стучать? — Катя натягивает одеяло до подбородка, и смотрит мне прямо в глаза. В ее радужках цвета июльского неба нет ни капли стыда.

А на плече ее все еще лежит широкая ладонь моего мужа.

Макар хмуро сводит брови к переносице, затем нехотя отлипает от моей сестры и тянется к бортику кровати за брюками.

— Стучать в собственную спальню? — мой голос дрожит. — Катя, ты в своем уме?

Но моя младшая сестра молчит и лишь смотрит на меня с вызовом.

Кровь ударяет в виски, пальцы дрожат так сильно, что я едва не выпускаю из рук телефон. Через мгновение морок отступает и я прихожу в себя.

— Вылезай из моей постели и убирайся прочь, — я киваю на дверь, даже не разбирая, к кому обращаюсь.

— Оля, давай без истерик. — Макар натягивает брюки и с привычной холодной усталостью в голосе произносит: — Мы же взрослые люди.

Я перевожу взгляд с его рук, застегивающих ремень, на самодовольное лицо сестры.

Катя хмыкает, небрежно поправляет одеяло, будто я застала ее за чтением книги, а не в постели со своим мужем. Но все же не выдерживает моего взгляда — поворачивается к Макару с игривой улыбочкой и пристально смотрит на него, как если бы они давно уже понимали друг друга без слов. От этого мне становится еще больнее, чем от увиденного секунду назад.

— Оля, — Макар включает свой размеренный тон, которым он обычно усмиряет паникеров на совещаниях. — Успокойся. И мы поговорим.

От его отстраненного вида, будто мы чужие, во мне что-то щелкает. Дрожь в пальцах стихает, сменяясь абсолютным спокойствием. Кровь отливает от висков, и мир становится кристально четким.

Я медленно поднимаю телефон. Но не для того, чтобы бросить его в предателей.

А чтобы навести на них камеру.

— Что ты делаешь? — в голосе Кати наконец-то пробивается тревога. Она инстинктивно отшатывается, сильнее прикрываясь одеялом.

В наступившей тишине щелчок камеры кажется оглушительно громким.

— Сохраняю доказательства, — говорю я, и мой голос теперь звучит ровно. — Думаешь, я не знаю, как ты умеешь выворачивать все в свою пользу?

Смотрю на получившийся кадр, затем перевожу взгляд на голубков в моей спальне.

— Теперь ты не сможешь пожаловаться маме, будто я тебя обижаю.

— Ты не имеешь права фотографировать без моего разрешения! — взвивается на месте сестра. — Немедленно удали. Или я…

— Что или ты что? — снисходительно смотрю на нее. — Как взрослая, в суд подашь?

— А если даже и так, — сестра перестает смущаться, отбрасывает одеяло, и я смотрю на ее белую кожу и тонкую фигуру.

Конечно, такой узкой талии у меня нет уже четырнадцать лет. С тех пор, как я родила Степу.

— Подавай, — дергаю я плечом. — И раз уж ты с детства так любишь забирать у меня все, что я люблю, то так и быть…

Я делаю короткую паузу, поворачиваюсь и останавливаю взгляд на Макаре.

— Его тоже забирай.

Макар застывает на месте, его пальцы замирают на пряжке ремня. Холодная усталость на его лице наконец-то сменяется растерянностью.

Он видит эту новую, незнакомую меня и не знает, что делать.

Если быть честной, то я и сама от себя в шоке. И тоже плохо соображаю, что делаю.

Подхожу к сестре и заставляю себя посмотреть ей в глаза.

— А теперь, — произношу почти ласково, — я повторю, раз ты не меня услышала. Ты сама уберешься из моего дома или мне помочь?

— Оля, ты драматизируешь, ничего страшного ведь не произошло, все живы, — сестра включает тон бедной овечки, который я так ненавижу. — И вообще, мы же одна семья.

— Неужели? — в моем голосе прорывается хрип.

Катя вздрагивает, но тут же снова поднимает подбородок повыше.

— Ну а что? — она пожимает плечами, будто речь идет о разбитой чашке. — Ты сама загнала Макара в угол. С тобой невозможно жить, Оля. Все время недовольная, вечно придираешься. Разве ты не видишь, что он несчастен?

Макар стоит посреди комнаты сидит и не произносит ни звука. Я кошусь на его невозмутимый профиль.

— Несчастен? — Я пытаюсь изобразить улыбку и не хочу думать, какой жуткой она получается. — И ты решила спасти его от меня? Прямо в моей постели?

Катя отводит взгляд, но не умолкает:

— Я просто дала ему то, что ты давно перестала давать.

Внутри все сжимается — от боли или от ярости, я уже не понимаю.

— Вон отсюда. Оба, — рычу сквозь зубы.

И надеюсь, что они меня услышат. Иначе чувствую, что сорвусь.

На миг в спальне снова повисает тишина. Слышно только, как за окном скребется по стеклу ветка рябины.

Демонстративно медленно Катя начинает одеваться. Сначала красивое кружевное белье. Затем узкие джинсы и в завершение натягивает через голову узкую кофточку, которая едва прикрывает ее округлости.

— Ты сама виновата, что твой муж от тебя сбежал.

Сестра бьет прямо в больное место, и больше я не могу сдерживаться.

— Заткнись, — я бросаюсь к ней, пальцы сами тянутся схватить ее за плечо. — Как ты посмела?

Катя отталкивает меня с такой силой, что я едва не падаю.

— Не надо строить из себя святошу! Думаешь, ты идеальная жена? Ты холодная и душная, вот ты какая! Макар заслуживает лучшего.

— Оля! — рявкает мой муж, но даже не пытается встать между нами. Просто стоит и смотрит, как мы сцепились.

Я замахиваюсь, и моя ладонь со звуком лопнувшей струны врезается в ее щеку. Катя вскрикивает, но вместо того, чтобы отпрянуть, бросается на меня. Мы валимся на пол, вцепившись друг в друга.

— Дрянь! — кричу я, чувствуя, как ногти впиваются ей в кожу. — Ты всегда забираешь все, что у меня есть!

— Я просто взяла то, что тебе было не нужно!

Макар, наконец, хватает меня за плечи, оттаскивает от сестры, но слишком поздно — на губах у Кати кровь, а мои волосы клочьями торчат в разные стороны.

Я вырываюсь из его рук, из груди рвется хриплый смех.

— Ну что, счастлив теперь? Две бабы грызутся из-за тебя, как собаки на помойке. Доволен, Макар?

Глава 2

Ольга

Не отпуская ладони Макара, Катя скользит мимо меня к двери. Хотя коридор короткий, шаги их звучат гулко и неестественно долго.

Когда входная дверь закрывается, дом будто лишается воздуха.

На меня накатывает тяжелая, беспросветная тоска. Не в силах даже вздохнуть и сделать шаг, я остаюсь стоять посреди спальни.

Катя и Макар ушли, но в комнате все еще висит их общий запах, резкий и приторный. От которого ко мне подступает тошнота.

Гнетущая тишина возвращает меня в прошлое.

И я как наяву вижу свою сестренку, когда она была еще маленькой. Худенькую, бледную, с белыми, как лен, волосами и огромными глазами цвета незабудок. Но эти незабудки всегда смотрели не прямо, а исподлобья.

Катя родилась поздним, неожиданным ребенком.

Маме тогда было уже за сорок, и она любила повторять: «Катюша — это подарок судьбы». Но в мамином взгляде я видела не восторг, а странную вину перед этим поздним чудом.

Будто сама хрупкость и болезненность Кати обязывали ее искупать каждую пролитую дочерью слезинку.

И мама окружала ее чрезмерной заботой и баловством без границ.

Мне тогда было четырнадцать. И я быстро усвоила простое правило: если Катя чего-то хочет, она это получит. Мгновенно и безоговорочно.

Помню, как она, едва научившись ходить, подобралась к моей кукле, бабушкиному подарку. Это была фарфоровая красавица в синем платье, с нежными щечками и густыми, почти как настоящие, ресницами.

Катя просто посмотрела на маму своим требовательным взглядом исподлобья, и все было решено.

«Олечка, милая, — вздыхала мама, уже протягивая куклу Кате. — Ты же взрослая, больше не играешь, а она маленькая, ей нужнее».

Нужнее. Это слово стало приговором. Сначала она забрала мою куклу, память о бабушке, и сразу же разбила ее. Потом пришла очередь красивой бархатной резинки с золотистыми шариками.

И дело было не в том, что Кате хотелось такую же.

Нет.

Ей было принципиально важно забрать именно мою. Самую любимую. Ту, к которой я прикипела душой.

Помню, как я пыталась сдержать слезы, когда она, радостно улыбаясь, рванула за резинку и золотистые шарики раскатились по полу…

Я училась молчать.

Поначалу глотала обиду, чувствуя, как она горячим комком застревает в горле. Со временем научилась уступать сама, без напоминаний.

Сначала — самую красивую конфету со стола. Потом — место у окна на диване. Потом — свое право на внимание, на похвалу, на личное пространство под солнцем.

А Катя росла.

Ее мир был устроен просто и удобно: он обязан был крутиться вокруг ее желаний.

Все чужое можно взять. Достаточно заплакать или просто многозначительно вздохнуть.

Я смотрю на смятую простыню, на отпечаток двух тел. На пустое место на бортике кровати, где только что лежали брюки Макара.

Ничего не изменилось. Совсем ничего.

Просто игрушки стали взрослее. Дороже.

И расставаться с ними больнее.

А расставаться с Макаром мне так и вовсе оказалось невыносимо больно.

Но расстаться надо.

Я никогда не забирала назад то, что побывало в руках Кати.

Нервы натягиваются до предела. Тишина, в которую погрузился дом, оглушает и давит на плечи.

Не могу больше быть одна. Мне нужно услышать голос близких. Но сын Степа в лагере, а дочь Тома в гостях у своей подружки.

Рука тянется набрать номер Тани, моей лучшей подруги. Нахожу ее номер в списке контактов, на миг задумываюсь — и гашу экран.

Потому что, как рассказать о случившемся и не провалиться под землю от стыда, я не знаю. Чувствую себя, словно это я предательница и обманщица.

Нет, Тане я ничего рассказывать не буду. У нее сейчас и так сложный период, ссоры с мужем постоянные, только рассказов о моих бедах ей не хватает.

Я стою посреди комнаты, опустошенная, как выпотрошенная рыба.

Кажется, воздух стал таким тяжелым, что им больно дышать.

И в этой гробовой тишине телефон в моей руке внезапно оживает.

Раздается короткая, резкая вибрация, от которой я вздрагиваю.

Экран вспыхивает холодным сиянием, и на нем высвечивается имя, от которого кровь приливает в голову: «Мама». Мир сужается до ослепительного прямоугольника передо мной.

Сердце, застывшее в грудной клетке, встряхивается. Холодные пальцы наливаются ртутной тяжестью.

Механическим движением я подношу трубку к уху.

— Алло… — Мой голос звучит так глухо и отчужденно, как будто доносится из-под толщи воды. Я сама его едва узнаю.

— Оля! — говорит мама как никогда сухо. В ее голосе нет даже тени показной мягкости. — Я еду к тебе. Нам нужно очень серьезно поговорить.

Я кожей чувствую, что в этой фразе прячется нечто недоброе, не обещающее мне ничего хорошего. Это не материнское беспокойство, а вызов на ковер.

— Мам… — рвано выдыхаю я воздух, застрявший в легких. — Что случилось?

Слова даются с невероятным трудом. Я чувствую, как телефон в моей руке трясется.

— Скоро узнаешь, — непререкаемым тоном цедит мама. В трубке раздаются короткие гудки.

Телефон выскальзывает из пальцев и глухо шлепается на ковер. На ватных ногах я подхожу к постели и опускаюсь на ее край.

Сижу в тишине, а пустота в груди разрастается еще сильнее. Только что из моего дома ушли муж и сестра.

Ушли вместе, рука об руку. А теперь ко мне едет мать.

Начинается вторая серия этого дрянного спектакля. И у меня нет сил даже на то, чтобы подняться и выйти в гостиную.

Не знаю, сколько проходит времени, когда визг тормозов заставляет меня вздрогнуть.

Это что-то новое. Мама явно спешит.

Я вскакиваю на ноги и, не чувствуя пола, направляюсь в гостиную. До двери не дохожу, заканчиваются силы. Сажусь на диван и закрываю глаза.

Щелчок, замок поворачивается.

Конечно. У мамы ведь есть ключи.

Узнаю ее шаги. Она заходит не церемонясь, как к себе домой, и сразу приближается ко мне.

Глава 3

Макар

По дороге, которой я ходил тысячи раз, мы идем к припаркованной у ворот машине.

Катя держит меня за руку, и я чувствую, как под кожу просачивается тепло от ее ладони.

Но на миг я оборачиваюсь, смотрю на сияющую на солнце черепицу — и понимаю, что мое бегство — это не романтическое безумие. Я просто добровольно бросаю свой дом.

В этом действии есть что-то глубоко неправильное и уродливое. Мужчина не должен так уходить. Не с сестрой жены, после того как совершил с ней самую подлую ошибку в своей жизни.

Машинально нажимаю на брелок, машина отзывается коротким гудком.

Звук кажется неестественно громким в послеполуденной тишине.

Я открываю пассажирскую дверь, и Катя, не говоря ни слова, выпускает мою руку и скользит внутрь.

Обхожу машину, сажусь и кладу руки на баранку.

Запах салона — мой запах, запах кожи и кофе. Но теперь в нем витают и ее духи, агрессивные и чужие.

Этот знакомый, уютный мир моего автомобиля вдруг стал чужой территорией.

Ловлю свое отражение в зеркале и вижу уставшее, осунувшееся лицо предателя.

Завожу двигатель.

Но не понимаю, куда теперь ехать.

И зачем. Кошусь в лобовое стекло на панорамное окно, на виднеющийся в нем светильник, стеллажи и сжимаю челюсти.

Ведь мой дом здесь.

За этими стенами остается моя прежняя жизнь, мои книги, мои привычки. В нем остается Оля.

А я… я ухожу.

Смотрю на сидящую рядом Катю и по-прежнему вижу перед собой молодую и красивую женщину. Но больше она мне не кажется мечтой всей моей жизни.

Катя открывает сумочку, выуживает из нее несколько мелких пакетиков со своими косметическими штучками и смотрится в зеркало.

Выглядит она и в самом деле неважно. Разбитая губа уже припухла, на подбородке наливается синяк.

— Вот дрянь, — сдавленно выдыхает она, прикусывая зубами ватный диск и снова всматриваясь в зеркало. — Никогда ей этого не прощу.

Достает флакон с духами и льет их прямо на пострадавшую губу. Морщит носик.

Раньше я бы подумал, что это выглядит мило, а сейчас я вижу только гротескное жеманство с целью привлечь мое внимание.

Вздохнув, Катя комкает ватные диски, открывает окно и выбрасывает их на дорогу.

Мне хочется разразиться лекцией об аккуратности, но я не произношу ни слова. Понимаю, сейчас не то время и не то место.

Катя щелкает замком сумочки, быстрым движением убирает в нее косметические принадлежности и поворачивается ко мне.

В ее голубых глазах плещется холодная и едкая издевка.

— Я и подумать не могла, что эта замухрышка посмеет поднять на меня руку.

Она зло и коротко усмехается, но тут же ее губы кривятся от боли.

— Сколько себя помню, Оля мне завидовала. Смотрела, как я получаю то, что хочу, и ненавидела меня.

Горделиво распрямив плечи, Катя откидывается на спинку сидения.

— Вот скажи, это по-сестрински, а? — не отстает она.

Я газую, рев мотора заглушает ее голос, но не может заглушить недовольство, вызванное всего одним словом.

«Замухрышка», — прокручиваю я в голове, глядя на дорогу.

Во мне вспыхивает протест.

Пусть еще пять минут назад я всей душой презирал Олю за то, что она позволяет садиться себе на голову, но сейчас я чувствую, что эпитет, которым наградила ее сестра, несправедливый.

Потому что Оля тоже когда-то была красивой. Даже очень красивой. Это потом она увязла в быту, запустила себя, и красота ее померкла.

Но все равно это только мне решать, замухрышка моя жена или нет.

Это я выбрал ее.

Значит, Катя не только унижает свою сестру, она унижает мой выбор.

А это никуда не годится.

Хочу резко возразить, но меня подрезает водитель слева, и я отвлекаюсь от мыслей про Олю.

— Давай больше не будем о ней. — Катя снова поворачивается ко мне, ее колено касается моей ноги. — Она просто больная истеричка, Макар! У нее крыша поехала!

Не выдерживаю, бросаю вслед лихачу пару крепких выражений.

И опять вспоминаю Олю.

Ее невозмутимость в первые секунды, когда она застала нас с Катей.

Ее холодный взгляд и опущенные уголки губ, когда она нас фотографировала.

Это не было похоже на истерику.

Я бы сказал, что такой собранной и решительной я не видел свою жену еще никогда.

— А что ты хотела, Катя?

Я резко выворачиваю руль, выезжая на забитый машинами проспект.

— Какой реакции ты ждала, когда полезла в постель к мужу собственной сестры? Ты думала, она тебе за это конфетку подарит?

Катя замирает.

Понимаю, не эти слова она ожидала от меня услышать.

— Я… Мы…

Она запинается, и ее ехидная улыбочка на мгновение сменяется растерянностью.

Но лишь на мгновение.

— Ты тоже тут не святой, если ты забыл!

Я стискиваю зубы.

Катя права. Я не святой.

Я подлец.

Но в устах Кати это обвинение звучит как попытка перетянуть одеяло, сделать нас равными соучастниками.

А мы не равны.

— Я не говорю, что я святой, — цежу. — Но не забывай, что ты целых полтора года вокруг меня увивалась. Я же мужчина, вот и не устоял.

Катя громко фыркает и отворачивается к окну. Заметно, как напряжены ее плечи, как подрагивает подбородок.

— Оля всегда получала все самое лучшее. — Ее голос становится тише, но от этого еще ядовитее. — И она этого не ценила. Тебя в том числе.

Катя сидит отвернувшись, а на меня опять опускается морок. Я вижу ее тонкую талию, пышную грудь и ложбинку, убегающую в разрез кофточки, и во мне опять закручивается огненный вихрь.

Кровь вскипает в венах, от нахождения рядом с ней становится невыносимо. Хочется схватить ее, впиться губами в губы и заставить замолчать.

Я резко притормаживаю у светофора и поворачиваюсь к ней.

— Но ведь ты получила то, что хотела, — констатирую, глядя прямо в ее холодные глаза. — Ты довольна?

Катя не отвечает. Просто смотрит на меня, и в ее взгляде я читаю не раскаяние, а вызов. Все тот же вечный вызов сестре, в который она втянула и меня. И из-за которого теперь разрушено все, что у меня было.

Глава 4

Макар

Молчание в салоне становится невыносимым.

Я смотрю на дорогу, но в моих глазах рисуется бледное лицо Оли.

А Катя сидит рядом, и от нее по-прежнему пышет тот предательский жар, который сейчас кажется мне единственной реальностью.

Она отворачивается к окну, ее плечи резко вздрагивают. Я понимаю, что это не рыдания. Она просто пытается мной манипулировать.

— Значит, я теперь во всем виновата? — звенит ее голос. — Я одна такая ужасная соблазнительница, а ты невинная жертва?

Она прикусывает пострадавшую губу, морщится и, отлипая, наконец, от окна, косится в мою сторону.

— Тебе просто не повезло, да? — смотрит она на меня во все глаза. — Я тебя заставила прыгнуть ко мне в постель?

Я ничего не отвечаю.

Что я могу ей сказать? Она права в своей уродливой правде.

Но признать это — значит рухнуть в такую бездну, из которой уже не выбраться.

— Я просто хотела… — Она обрывает себя, сжимает в руках сумочку. — А, не важно! Все равно ты сейчас начнешь нудеть про ответственность и ошибку. Как Оля. Вы два сапога пара.

Вдруг она дергает за ручку, и дверь на ходу приоткрывается.

— Останови! — ее пронзительный выкрик разрезает воздух.

В этой интонации я слышу не просто раздражение. Я понимаю, что ей становится невыносимо тесно в одном пространстве со мной.

Этот ее тон ранит глубже любой истерики.

Я бью по тормозам, машина дергается и останавливается у обочины.

Одним резким движением Катя распахивает дверь и выскакивает наружу, как будто в машине ей стало нечем дышать.

Не оборачиваясь, она идет прочь ровной, уверенной походкой.

Я не отвожу взгляд от ее фигуры, пока она не замирает у зеленой вывески. Ну да, в аптеку ей сейчас действительно надо.

Катя скрывается за стеклянной дверью. Я жду.

Проходит минута. Две. Пять.

Наконец, Катя выходит из аптеки, но к машине не идет. Вместо этого сворачивает за угол здания, туда, где ее накрывает густая тень. Достает телефон и подносит к уху.

Сначала она разговаривает спокойно, но вскоре начинает расхаживать взад-вперед по узкой полоске асфальта. Когда она резко останавливается, тело все равно выдает ее напряжение: пальцы нервно играют замком сумочки, подрагивают плечи. Иногда я вижу ее лицо, и в нем читается то боль, то просьба, то раздражение. Порой мне даже кажется, что она смахивает слезы.

Время тянется бесконечно.

Изредка Катя бросает короткий взгляд в мою сторону, но тут же отворачивается. И я все яснее понимаю: разговор так или иначе связан со мной.

Наконец, она отнимает телефон от уха и быстрым нервным движением прячет его в сумочку, будто боится, что он обожжет ей пальцы. На секунду она еще задерживается на месте, делает глубокий вдох, поправляет волосы. И идет обратно ко мне.

Дверь машины распахивается. В салон врывается запах улицы и тонкий след духов.

Катя садится рядом и, даже не взглянув на меня, аккуратно пристегивается.

Киваю сам себе, вжимаю в пол педаль газа, кручу руль, и машина трогается с места.

Я все еще не знаю, куда ехать, и беру курс на кольцевую дорогу. По ней можно мотать круги хоть до пришествия инопланетян.

Минут двадцать мы едем в полном молчании.

Катя демонстративно смотрит в сторону, солнечные лучи скользят по ее лицу, высвечивая острую скулу и влажный блеск в глазах.

Внезапно она поворачивается ко мне. В послеполуденном солнце ее голубые глаза кажутся почти бездонными.

— Знаешь что, Макар? Хватит кружить по городу. Давай решай.

Она произносит это с такой дерзостью, что у меня перехватывает дыхание.

— Решать что? — с трудом выдавливаю я, хотя прекрасно понимаю, о чем она говорит.

Катя откидывается на сиденье, и ее колено снова намеренно упирается мне в бедро.

— Сейчас мы поедем в отель. И ты скажешь, кто лучше. Она… — Катя с отвращением кривит разбитую губу. — Или я.

Словно от удара, воздух выходит из легких. И в этот момент, сквозь всю грязь, стыд и осознание абсолютного конца, во мне просыпается что-то животное, темное и липкое.

Это желание. Острое, постыдное, всепоглощающее желание к этой ведьме, которая предлагает мне сейчас забыть обо всем. Стереть прошлое часами в постели.

Я сжимаю руль так, что кости трещат.

Я предал жену.

Разрушил свою жизнь.

И теперь эта женщина, моя палач и сообщница в одном лице, предлагает мне выбрать, кто из них лучше.

Разум кричит мне, что это ловушка, это конец.

А по коже уже бегут мурашки от одного ее взгляда.

В горле пересыхает, я с усилием сглатываю.

Ладони становятся влажными, и я, отпустив руль, сжимаю их в кулаки, пытаясь взять себя в руки, но пальцы не слушаются, они помнят прикосновения к ее коже.

Кровь пульсирует в висках, настойчиво заглушая внутренние протесты. Каждая клетка, предавая мозг, тянется к ее теплу, к обещанному забвению.

Я резко сворачиваю на ближайшем съезде с кольцевой, заезжаю в темный переулок и глушу двигатель.

В наступившей тишине слышно только наше прерывистое дыхание.

— Ну? — шепчет Катя, и ее рука ложится мне на колено. — Решай. Или ты боишься признать, что ты всегда хотел меня?

Сердце колотится, предательски ускоряясь от ее близости.

Сделать вид, что поверил в эту чушь про отель, найти какую-нибудь захудалую гостиницу с грязными коврами и на несколько часов забыться? Просто утонуть в ней?

Утро... Утро, конечно, будет кошмарным. Но оно будет потом. А сейчас — только она, ее дыхание, ее запах, который въедается в кожу.

Или посмотреть напоследок в эти бесстыжие голубые глаза и высадить ее на ближайшей автобусной остановке?

Остаться одному, а потом поехать домой. Туда, где меня, возможно, уже никто не ждет.

Где придется смотреть в глаза Оле.

И где придется разгребать все, что я натворил.

Острая коленка Кати продолжает упираться мне в ногу. Ее тепло просачивается через брюки, вливается в вены и расплескивается по ним густым, тяжелым жаром.