Предательство с побочным эффектом

Глава 1

Дина

Закладываю капсулу в кофемашину, под ее носик ставлю любимую чашку Милы. Ту самую, которую я купила ей в подарок, когда отдыхала в Европе с Ромой. Ее мужем.

Останавливаю взгляд на небрежных голубых мазках по фарфоровой поверхности, на неряшливой ромашке и понимаю, что эта чашка — символ моего превосходства. Я купила ее в Праге, пока Рома, ее идеальный муж, дремал в номере после ночи, проведенной со мной.

Пальцы скользят по неровному ободку. Улыбаюсь про себя. Эта чашка — неоспоримое доказательство того, что даже в мелочах я всегда на шаг впереди.

Но одного настроения для победы мало.

И я была бы не я, если бы не нашла способ ускорить Ромин развод.

Пока машина, как довольная кошка, тихо урчит, я достаю из кармана маленький сверток вощеной бумаги с несколькими таблетками. Ничего особенного, обычное лекарство от многих болезней, которое имеет неприятный побочный эффект.

У Милы все в порядке со здоровьем, но благодаря моим усилиям внешность ее становится все хуже день ото дня.

Высыпаю таблетки на дно чашки, и в этот же миг кофемашина мягко испускает на белые кругляши густую струю горячего кофе.

Заворожено наблюдаю, как кипящая влага заполняет чашку до золотистого ободка. Горячий горьковатый пар бьет в ноздри, и мир вокруг будто растворяется в кофейном запахе.

Именно в эту секунду сильная мужская ладонь обхватывает мою талию и властно прижимает к горячему телу.

Вздрагиваю, но следующий вздох приносит с собой знакомый аромат кедра, пропитанного солнцем, и горьковатую свежесть бергамота. И страх быть схваченной за руку тает, уступая место сладкому предчувствию.

— Рома, ты меня напугал, — шепчу, запрокидывая голову назад, и чувствую, как макушка коснулась его колючего подбородка. — Давай не здесь.

По коже врассыпную бегут приятные мурашки. Вздохнув, медленно выскальзываю из его рук.

Роман позволяет мне уйти, лишь кончики его пальцев напоследок скользят по моей талии.

Я всегда ухожу первой. Это делает меня главной в нашей маленькой игре.

Секунда — и Роман выходит через вторую дверь.

Усилием воли усмиряю дрожь в руках и достаю поднос.

Чашка с кофе для Милы занимает на нем свое почетное место. Рядом ставлю две другие, для меня и для Романа.

Горький густой аромат плывет по кухне, становясь моим соучастником.

Радуюсь, как удачно я зашла к Миле в гости. И как здорово, что она купила новую кофемашину.

Ведь я тут же упросила ее дать мне сварить кофе самой, без подсказок. Якобы я хочу понять, брать себе такую же или нет.

Конечно, кофемашина мне не нужна. Это всего лишь предлог, чтобы почаще готовить кофе для дорогой подруги, а не только когда мне удается заманить ее к себе домой.

Отрываю взгляд от чашки — хватит уже пялиться в кофейную гущу, будто там написана моя судьба.

Сквозь матовое стекло кухонной двери проступает знакомый силуэт: высокая, чуть сутулая фигура Милы.

Сердце на миг сбивается с ритма. Не от страха — от предвкушения.

Медленно поворачиваюсь к ней — не торопясь, словно даю себе насладиться этим моментом.

Мила там, за стеклом. Поправляет прядь. Выпрямляется.

О, дорогая моя. До чего же ты слепа. Или притворяешься? Может, уже давно все понимаешь, но зажмуриваешься изо всех сил, лишь бы не разрушить свою красивую хрупкую иллюзию?

Я представляю, как она сейчас возьмет чашку, поблагодарит меня, свою «лучшую подругу», которой «так не везет с мужчинами».

От этой мысли хочется рассмеяться в голос. Прямо ей в лицо.

Ее кожа уже сереет, как старый пергамент. Тело понемногу расплывается, как тесто на жаре. Волосы, ее бывшая гордость, теперь висят тусклыми сосульками. Еще чуть-чуть, и от той ослепительной Милы, на которой Рома когда-то женился, останется только жирная, унылая карикатура на женщину.

А Рома, мой Рома, эстет до мозга костей. Он коллекционирует красоту. Обожает ее.

И когда его жена перестанет быть красивой, он выбросит ее без единого вздоха сожаления. Как старую картину, на которой облупилась краска.

Я буду рядом. С идеальной кожей, идеальной фигурой, идеальной улыбкой.

А пока я бедная одинокая подруга, которую Мила так трогательно жалеет и утешает.

Как же это умилительно и как же это смешно.

Подмигиваю своему отражению в зеркальной створке. Мои глаза блестят, губы кривятся в усмешке, которую я тут же прячу за невинной улыбкой.

Подхватываю поднос, напеваю что-то легкое, дурацкое.

И иду к двери с подносом, с кофе, в котором растворена ее будущая уродливость, и с предвкушением, которое слаще любого яда.

Приятного аппетита, дорогая.

Глава 2

Мила

— Мила, твоя кофемашина просто шик! — восторженный голос Дины разносится по просторной гостиной.

Она несет поднос, изящно цокая каблуками по паркету, и три чашки с темным ароматным напитком едва качаются на нем, словно на палубе корабля.

— Обязательно себе такую же закажу!

Я поднимаюсь с дивана, ощущая непривычную тяжесть в движениях. Хотя как сказать непривычную… Последние дней десять на меня то и дело нападает странная усталость. Руки стали не такими уверенными. В голове шумит.

Странное состояние.

Наверное, дело в том, что я все время на нервах, все время в заботах о муже, детях и доме. Вот и переутомилась.

— Ты еще не попробовала, — говорю я, забирая у нее поднос. Фарфор позвякивает от моих дрожащих пальцев. — Вдруг вкус не оправдает твоих ожиданий?

Ставлю поднос на стеклянный стол, и мой взгляд скользит по трем чашкам.

Вот мой любимый желтый подсолнух, солнечный и жизнерадостный.

А вот синяя чашка с ромашкой, та, что мне подарила Дина.

Она казалась такой милой и простой полгода назад, а теперь, не знаю почему, она вызывает у меня почти физическое отторжение.

Я всегда делала вид, что эта чашка моя любимая, лишь бы не увидеть даже тень обиды в глазах подруги.

Но сегодня что-то внутри меня сопротивляется этой маленькой лжи.

Моя рука зависает в воздухе, пальцы сами тянутся к желтому солнечному рисунку. Я почти чувствую под подушечками пальцев шершавую ручку своей старой чашки.

И в этот миг кожей ощущаю на себе пристальный взгляд.

Поднимаю голову и вижу, что улыбка сползла с лица Дины. Ее черты застыли, а в глазах сверкает странная настороженность.

Понимаю, подруга пытается сделать вид, что не расстроена.

— Ой, Мила, я ошиблась с подарком, да? — она торопливо наклоняется ко мне, и ее голос звучит чуть выше обычного. — Ты говорила, что обожаешь ромашки, вот я и купила ее в той лавке в Праге. Опять я промахнулась…

Я задерживаю взгляд на ее лице.

Дина пытается улыбаться, но уголки ее губ подрагивают, а в глазах читается что-то неуловимое. Паника? Мольба?

Вспоминаю о ее недавних слезах и жалобах на одиночество после развода со Стасом. Сердце сжимается от жалости.

Я делаю глубокий вдох и беру синюю чашку.

Слышу, как Дина выдыхает. Напряжение спадает с ее плеч, будто с них сняли тяжелый груз.

Она кивает, ее губы трогает мимолетная улыбка, и тут же лицо становится невозмутимым.

Подношу чашку к губам. Делаю маленький глоток. Кофе обжигает, и во рту разливается слишком горький, почти химический вкус. Определенно я не разделяю восторгов Дины по поводу новой кофемашины.

«Нужно просто привыкнуть», — тут же находит оправдание мозг, и я делаю еще один глоток.

Истинктивно поворачиваюсь, ищу в пространстве мужа.

И будто по волшебству сразу слышу его быстрые шаги. Сосредоточенно глядя в сторону выхода, он пересекает гостиную.

— Ром, а ты кофе не попробовал? — окликаю я его, беру со стола зеленую чашку и протягиваю ему.

Муж останавливается, оборачивается. На его лице мелькает легкая тень раздражения, но тут же сменяется привычной мягкостью.

— Нет, дорогая, — говорит он и подходит ко мне, — я спешу. Однако кофе мне не повредит.

Роман берет чашку из моих рук. Его пальцы ненадолго касаются моих, и он почти инстинктивно отдергивает руку, будто обжегся.

Невозмутимо подносит чашку к губам и одним долгим, почти жадным глотком выпивает до дна. И даже не морщится от обжигающей жидкости. Лишь проводит языком по нижней губе.

— Очень вкусно, — говорит муж уверенно и ставит пустую чашку на стол. — Ты молодец, Милка. Кофемашину выбрала что надо.

— Угу, — раздается чуть хриплый голос со стороны.

Дина, сидящая в кресле, не поднимает глаз от своей чашки. Ее пальцы белеют от напряжения, сжимая ручку.

— Да, вкусный, — добавляет она глухо. — Чуть крепче, чем обычно, но мне нравится.

Я машинально киваю, чувствуя себя почему-то виноватой. Виноватой в чем? Не знаю.

Роман бросает мне на прощание короткую, привычно теплую улыбку. Ту, что должна успокаивать. Но сегодня она кажется мне картонной.

— Все, мне правда пора. Опаздываю.

Он поворачивается и уходит. Его шаги стихают в прихожей, хлопает дверь.

Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю на Дину и думаю, чем развеселить приунывшую подругу.

Глава 3

Дина

Проходит несколько минут. Нервное напряжение, сковавшее все тело после того, как Мила по ошибке потянулась не к своей чашке, медленно отпускает.

Я чувствую, как мышцы расслабляются, словно кто-то развязал тугой узел внутри.

Смотрю в спину Роману.

Он надевает пальто, свои любимые туфли — те самые, что я ему выбрала, — и захлопывает входную дверь.

Вскоре доносится низкий удаляющийся рык мотора его машины.

— Дина, как Стас? Ничего больше не учудил?

Участливые нотки в голосе Милы такие искренние, что мне хочется рассмеяться в голос. Надо же, как легко я ее обвела вокруг пальца. Я и сама не ожидала, что она проглотит все эти байки про «негодяя бывшего мужа» без единого сомнения.

Совсем Милка не разбирается в людях.

У Стаса же на лбу написано: бесхребетный подкаблучник, готовый на все, лишь бы я не устроила сцену. С которым мне быстро стало скучно до зубовного скрежета.

А она верит, что он тиран. Ну не дура ли?

— Пока ничего нового… — отвечаю я, добавляя в голос легкую дрожь, будто мне действительно тяжело говорить. — Делает гадости, но по мелочам.

И тут же ловлю ее внимательный, обеспокоенный взгляд.

— Поэтому я все время живу в ожидании очередной катастрофы.

Мила наклоняется ближе, касается моей руки своей влажной, горячей ладонью.

Фу, только этого не хватало.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не отдернуть руку, откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза, изображая усталость.

— Точно? Или что-то еще случилось?

Смотрю на ее доверчивое, открытое лицо и чуть было не закатываю глаза в улыбке.

Ну какая же она наивная.

Но я удерживаю маску уставшей, измотанной женщины, которую предал бывший муж, да еще и детей пытается отсудить. И мстит исподтишка.

Я опускаю взгляд, делаю глубокий вдох, будто собираюсь с духом, и начинаю:

— Стас… он… — Мой голос дрогнул, как и положено. Отрепетировано идеально. Тяну паузу. — Он сказал, чтобы я больше не звонила детям.

— Он сошел с ума?! — восклицает Мила, глаза ее расширяются. — Ты же их мать!

Мне хочется сморщиться от ее громкого возмущения, но я только грустно киваю.

— Ну не навсегда… Пока я не пересмотрю свое поведение.

Это полная чушь, конечно. Но я вижу, что Мила верит каждому моему слову. В груди разливается теплое, приторно-сладкое удовлетворение.

Хочется врать дальше. Нагромождать одну ложь на другую, расписывать, какой Стас мерзавец, лишь бы она еще сильнее раскудахталась, еще громче возмущалась за меня.

— Это незаконно! — голос Милы срывается от негодования. — Дина, мы можем подать апелляцию. Слышишь? Я поговорю с Ромой, он найдет тебе лучшего адвоката. Мы все оспорим. Тебе не нужно тянуть это одной.

Ах, Мила. Такая правильная, такая уверенная, что весь мир обязан быть справедливым.

Ничего, скоро ты запоешь совсем по-другому.

Я бросаю быстрый взгляд на ее запястье. На браслет из белого золота с изумрудами и бриллиантами.

Хочу себе точно такой же.

Хотя нет. Хочу лучше.

И я знаю, на каких струнах сыграть, чтобы Роман подарил его мне.

Поднимаю голову, но не слишком резко. Взгляд делаю мягким, благодарным, с легкой беззащитной грустью.

— Мила… — качаю головой. — Спасибо. Правда. Ты даже не представляешь, как важна мне твоя поддержка.

Она снова тянется к моей руке. Я позволяю ей сжать мою ладонь. Кожа у нее влажная и противная, но руку я не одергиваю.

— Это мои проблемы, — продолжаю я тихо, будто искренне верю в свои слова. — Мне нужно самой с ними справиться. Иначе я никогда не встану на ноги.

Мила смотрит на меня с таким неподдельным сочувствием, что я едва не фыркаю. До чего же легко ею манипулировать.

Она кивает, а я дарю ей свою самую робкую улыбку. Опускаю ресницы, слегка склоняю голову. Эту позу жертвы я отточила до совершенства.

Но внутри меня заливает волна презрения и торжества. Не выдать свои настоящие чувства — задача посложнее, чем выдавить слезу.

— Если что-то понадобится, ты только скажи, хорошо? — шепчет Милка.

— Конечно, — киваю я, стараясь не переиграть.

Мила встает, собирает пустые чашки на поднос, поворачивается ко мне спиной и уходит на кухню.

И вот тогда я, наконец, позволяю уголкам губ подняться в настоящей хищной улыбке.

И подумать о приятном.

О том, что я всегда получаю то, что хочу. А сейчас я хочу стать женой Романа.

Кстати, в каком ателье мы закажем мое свадебное платье? Все больше склоняюсь к тому, что на Арбате.

Там тончайшее кружево и даже простые портнихи лауреатки международных конкурсов.

Конечно, я могла бы и сама себе сшить. Все же я дизайнер. А еще очень скоро благодаря Роме у меня будет первый большой показ.

Но с собой я честна: пока моего умения на платье мечты не хватит.

Значит, Роману придется раскошелиться.

А медовый месяц где проведем?

На Бали? Или на Сейшелах?

Или сразу полетим на другой конец света — в Бразилию, в Аргентину? Хочу, чтобы наша свадьба была самой роскошной, чтобы все видели и завидовали.

Мила возвращается, прерывая мои грезы. Она так сосредоточенно поправляет тонкую кружевную салфетку на журнальном столике, будто от этого зависит судьба мира.

Боже, до чего же она утомительная. Как Рома вообще прожил с ней двадцать лет?

И где были мои глаза раньше?

Я должна была увести его от нее давным-давно.

— Ты точно справишься? — снова спрашивает она голосом, полным заботы.

— Должна справиться, — выдыхаю я с легкой усталостью. — Я не хочу быть для тебя обузой.

Она опять меняется прямо на глазах: плечи опускаются, взгляд снова наполняется сочувствием. Эта лохушка так трогательно верит в мою хрупкость.

Ах, Мила, Мила…

Нельзя быть женой Романа Ислентьева и оставаться такой доверчивой.

Или одно, или другое, дорогая.

Скоро ты это поймешь.

Глава 4

Мила

Дина откидывается в мягком кресле, и я невольно замираю, глядя на нее.

Как она это делает?

После развода, после этих изматывающих судов и скандалов она выглядит так, будто вчера вернулась с райского острова: кожа светится изнутри, глаза живые, смеющиеся, ни намека на усталость.

Иногда мне кажется, что Дина пьет молодость из невидимого источника. Я не завидую, только рада за подругу. Она прошла через сложную передрягу и имеет право начать чувствовать вкус жизни.

Но что меня тревожит, так это почему я просто живу обычной жизнью, а при этом разваливаюсь на глазах.

Муж, дом, небольшая работа, которую я убедила Романа мне разрешить, — это ведь небольшая нагрузка.

И тем не менее каждое утро зеркало бьет мне под дых.

За последний месяц я словно провалилась в другую возрастную категорию: веки опустились, вокруг рта появились глубокие складки, кожа обвисла и потускнела, а на лбу и щеках расцвела противная мелкая сыпь.

Всякий раз, когда я вижу себя в зеркале, не могу поверить, что это я.

Как же это невыносимо — каждое утро ненавидеть свое отражение, притворяться, будто все нормально. Я хочу снова себе нравиться.

Вдыхаю теплый, обволакивающий аромат кофе, и внутри все сжимается от стыда.

Как я могла так себя запустить?

И я понимаю, что есть один путь вернуть то, что я потеряла. Кошусь на подругу, хочу спросить ее о том, что многие любят держать в тайне.

Но язык прилипает к небу.

Это же почти признание в поражении.

«Скажи это. Просто скажи, — подбадриваю я себя. — Что в этом страшного? Она же подруга, она поймет. Или посмеется про себя? Нет, Дина не такая… Но все равно стыдно. Как будто я прошу милостыню».

Сердце колотится. Еще секунда, и я отступлю.

Смотрю ей прямо в глаза, стараюсь улыбнуться, хотя губы дрожат.

— Дин… не дашь контакт своего косметолога?

Пронзительный звонок телефона заглушает мой голос. Дина не слышит меня, отвечает на вызов, и ее лицо мгновенно меняется: улыбка исчезает, брови хмурятся, мимика застывает, принимая очертания деловой маски.

Теперь передо мной не лучшая подруга, а генеральный директор модного дома и его главный дизайнер в одном лице.

— Слушаю, — отвечает она надменно и слегка повелительно. — Алло?

В ответ из динамика раздается торопливая заискивающая речь.

Голос подруги становится холодным и командирским.

— Да, понимаю…

Пауза.

— Не может быть!

В ее голосе слышится испуг, и у меня перехватывает дыхание. Хочется сказать ей, что все будет хорошо, я рядом, мы с Ромой поможем чем угодно.

— Ах вот как…

Слышу, как на том конце извиняются, чуть ли не умоляют.

— Нет-нет, без меня там точно никто не разберется. Скажи, что я уже выезжаю.

Подруга кладет трубку и виновато смотрит на меня.

— Мил, прости, пожалуйста… Там катастрофа в ателье. Настоящий конец света.

Она вскакивает, ее движения наполнены той самой энергией, которой мне всегда так не хватает.

— Никогда не думала, что управление своим брендом будет так выматывать, — вздыхает она с легкой театральностью.

Но сейчас я вижу, как горят ее глаза, и вспоминаю, что Дине всегда нравилось быть в эпицентре событий.

— Беги, конечно, — киваю я. Мой голос звучит глухо.

В голове стучит только одна мысль: не забыть еще раз спросить про косметолога.

Дина спешит к выходу, на секунду задерживается у зеркала в прихожей. Проводит ладонью по волосам, чуть наклоняет голову — и по ее лицу разливается самодовольная улыбка.

Я провожаю ее до двери. Мы обмениваемся воздушными поцелуями. Волна дорогих духов бьет в нос, и на миг мне становится невыносимо грустно: подруга уезжает в свой яркий бурлящий мир, а я остаюсь здесь.

Когда дверь закрывается, я подхожу к тому же зеркалу.

Смотрюсь в него, и внутри все рушится.

Все та же обвислая кожа, серое и одутловатое лицо. Под глазами темные провалы.

И эта проклятая сыпь на лбу и щеках. Да, она мелкая, но при этом такая заметная.

Откуда она вообще взялась?

Медленно качаю головой. Я совсем не похожа на себя прежнюю.

Глава 5

Мила

Застываю перед зеркалом.

Пальцы безвольно скользят по щеке, словно одним легким движением можно стереть эту мелкую сыпь, эту серую усталость, эти тонкие морщинки у глаз.

Кожа под ладонью сухая и тусклая, напоминает старую бумагу.

Вдруг тишину сменяет лихорадочный бег по паркету. Знакомый звук отзывается мгновенной тревогой в груди.

Не успеваю я повернуться, как дверь с грохотом ударяется о косяк и в комнату вихрем влетает Маша.

На щеках дочери пылает румянец, глаза горят лихорадочным блеском, а темные волосы растрепаны или, как бы сказала сама Маша, лежат в художественном беспорядке.

На ней мой старый синий свитер, сползающий с одного плеча и обнажающий тонкую ключицу, и любимые рваные джинсы с дырками на коленях.

В руке она сжимает телефон — так крепко, что, кажется, еще немного, и она согнет его в дугу.

— Мама! Мам, послушай! — выпаливает она на ходу, не давая мне вставить ни слова. — Меня пригласили на показ! Ты представляешь?!

Дочь резко тормозит в двух шагах от меня, смотрит на меня своими огромными глазами. Я вижу в них всю надежду мира и ту детская непоколебимую веру, что все обязательно сбудется.

— Дина сказала, что я идеально вписываюсь в типаж для ее новой коллекции. Мам, это мой шанс! Настоящий шанс заявить о себе!

Я стою, слушаю, а внутри все стягивается тугим узлом.

Маша так похожа на меня в восемнадцать — высокая, стройная, с идеальной кожей, которая будто светится изнутри, с глазами, в которых плещется целый океан жизни.

Она — это я до всех потерь и до всех компромиссов, на которые была вынуждена пойти из-за брака с Романом.

От этого больно и страшно. Ведь я тоже пробовала себя в модельном бизнесе и я знаю, что этот мир, в который она так рвется, не пощадит ее так же, как не пощадил меня.

— Маш... — наконец, выдавливаю я хрипло. — Ты же знаешь, что я думаю об этом.

Дочка мгновенно хмурится, ее губы сжимаются в упрямую, такую знакомую линию. Точно как у меня когда-то.

— Тебе только исполнилось восемнадцать. Тебе надо хорошо закончить выпускной класс, сдать экзамены. Поступить в нормальный университет. Это фундамент, Маша.

В ее глазах вспыхивает не просто упрямство, а настоящее разочарование. Во мне.

— Но я ничего не бросаю! — ее голос срывается на визгливую ноту. — Это всего один показ! Один-единственный раз! Если получится, потом решим, что делать. А сейчас... Мам, ну пожалуйста! Я не могу просто сидеть и ждать. Так вся жизнь пройдет мимо!

Я тяжело вздыхаю, воздух выходит с хрипом, грудь будто сдавили тисками.

Хочу сказать, что все ее мечты о том, как она станет знаменитой моделью, — это мираж.

Но слова застревают комом в горле, потому что я вижу в ней себя — ту дерзкую девчонку, которая тоже мечтала о свете софитов вместо серой рутины.

Что, если я скажу «нет» и потеряю ее навсегда?

Маша делает шаг ближе, хватает мою руку. Пальцы у нее горячие и влажные от волнения.

— Мам, я красивая. Ты сама всегда так говорила. Неужели моя красота должна пропасть зря, пока я буду зубрить химию и биологию? Это же несправедливо!

— Ты красивая, да, — шепчу я, и в горле першит от подступающих слез. — Но красота... она уходит. Видишь?

Я киваю на зеркало за своей спиной, но Маша даже не поворачивается.

— Учись, Машенька. Знания — это то, что остается с тобой навсегда.

Дочь резко отстраняется, в глазах полыхает гнев.

— Если бы я была дочерью Дины... — Слова вылетают, как пощечина, и она тут же краснеет, кусает губу, но все-таки договаривает: — Она бы разрешила. Она бы поняла. Дина всегда говорит: не упусти шанс, хватай момент, живи ярко, не бойся!

Машины слова бьют, как удары под дых. Я ахаю.

Воздух застревает в легких.

Дина.

Опять Дина.

С каких пор моя подруга стала эталоном для моей дочери? Не то чтобы я совсем против, но мне хотелось бы, чтобы моя любимая кровинка любила и уважала в первую очередь меня. Ведь я так люблю ее и Степку.

Маша опускает взгляд, теребит край свитера, но сдаваться не собирается.

Мне бы гордиться ее целеустремленностью, но становится опять страшно, что она наломает дров.

— Я другое имела в виду… Просто... — облизывает она пересохшие губы. — Дина не боится жить. А ты всегда осторожничаешь. Как будто жизнь — это одна сплошная ловушка.

Вот, значит, как.

Слезы обиды жгут глаза.

Я осторожничаю, потому что знаю, как больно падать с высоты. Потому что сама падала и до сих пор собираю себя из осколков.

— Это всего один раз, мам, — шепчет дочка уже тише, и я слышу умоляющие интонации. — Только на показе Дины. Выйду, пройдусь по подиуму, и все. Пожалуйста, разреши. Пожалуйста-пожалуйста...

Она снова берет мою руку, сжимает так, что пальцы хрустят. Вижу, что ее глаза полны слез и отчаянной надежды.

И я чувствую, как внутри ломается последняя преграда, на которой держалась моя уверенность.

Если я скажу «нет», Маша возненавидит меня и все равно найдет способ туда пробраться.

Если «да» — отпущу ее в ту же пасть, которая едва не проглотила меня целиком.

— Я спрошу у папы, — с вызовом сообщает дочь. — Если он разрешит, так тому и быть.

— Хорошо, — выдавливаю я, наконец, и немного успокаиваюсь.

Потому что Роман трясется над дочерью не меньше, чем я. Уверена, он ей не разрешит.

— Если папа согласится, я тоже согласна, — пытаюсь улыбнуться.

Маша взвизгивает от радости, бросается мне на шею, обнимает так крепко, что мои ребра протестуют. Я вдыхаю запах ее шампуня с нотками ванили и горько, почти беззвучно вздыхаю, уткнувшись в ее волосы.

В зеркале за ее спиной я вижу нас обеих: сияющая, полная жизни дочка и уставшая, с серой кожей и потухшим взглядом, я.

И понимаю, что только что сделала шаг, о котором мы обе можем потом пожалеть.

Глава 6

Роман

Закрываю за собой дверь, сажусь за руль и включаю зажигание.

Во рту все еще горчит крепкий кофе, но его вкус мгновенно тонет в сладких и опасных воспоминаниях.

Дина.

Боже, какая она невероятная. Просто огонь.

Сегодня на кухне я едва удержался, чтобы не разложить ее прямо там, на столе. Мне снесло голову и стало плевать, что Мила нас услышит.

В какой-то момент я даже захотел, чтобы жена услышала.

Но Дина выскользнула из объятий и оставила меня ни с чем.

Чертовка!

Знает, как увлечь, как заставить хотеть ее каждую секунду.

Представляю, как ее губы медленно и жадно касаются моей шеи, как щекочут ее тяжелые волосы. Нос забивает запах духов и ее кожи.

Дина не просто красивая. Она умопомрачительная.

Мила по сравнению с ней выглядит как бледная тень. Хотя с Милой я двадцать лет в браке. У нас дети. Никто лучше ее не позаботится обо мне и доме.

Но выходить с ней в свет мне становится стыдно. Не удивлюсь, если Серега, главный юрист и ловелас нашей корпорации, начнет подкалывать, что у меня не хватает денег, чтобы сделать жене пластику.

Ему лишь бы языком трепаться.

Он-то каждый месяц с новой красоткой. И жена ничего против не имеет.

А моя Милка, если узнает про нас с Диной, может взбрыкнуть. Придется тогда показать ей, где раки зимуют. А я не люблю, когда дома напряженная атмосфера и обиженная жена.

От этой мысли настроением портится.

Плевать! Я делаю то, что считаю нужным, и точка.

Вжимаю педаль газа в пол. К офису приезжаю за рекордные двадцать минут.

Влетаю на парковку, резко торможу. Двигатель кашляет и глохнет.

Ступаю на тротуар и направляюсь к стеклянной башне, в которой мой офис занимает весь шестьдесят седьмой этаж.

Освежающий холодный воздух бьет в лицо, и мои мысли неохотно возвращаются к работе.

Вхожу в кабину лифта и через несколько секунд оказываюсь на своем этаже.

Среди зеркал и стеклянных стен нахожу взглядом секретаря: даму в годах, которую подсуетила мне Мила. И которая наверняка шпионит за мной.

— Кофе. И свяжись с офисом наших основных поставщиков, — бросаю ей на ходу. — Мне нужна встреча с их генеральным. Чем быстрее тем лучше.

Лариса кивает, и я слышу стук ее каблуков в направлении небольшой офисной кухни.

Прохожу в кабинет, сдираю пиджак и швыряю его на спинку кресла — он сползает на пол, но мне плевать.

За панорамным стеклом монохромный январь, окрасивший Москву во все оттенки серого.

Раньше масштаб города, каким я вижу его с высоты, давал мне силы, возвращал контроль.

Теперь все это лишь декорации к мыслям о той женщине, что проросла во мне насквозь.

Дина.

Мне чудится запах ее волос, тепло плеча, когда она стояла слишком близко на той проклятой кухне. Мир тогда сжался до ее запаха и дыхания у моей шеи.

Сбрасывая морок, провожу пятерней по волосам.

Нехотя отхожу от окна и сажусь за стол. Открываю папку с проектом, смотрю на столбцы цифр, но вижу только Динины пухлые губы и сияющие глаза.

Не могу сосредоточиться.

Дверь мягко щелкает, входит Лариса. Она ставит передо мной чашку кофе, опускает руку с подносом и застывает мрачным изваянием, загораживая вид из окна.

— Роман Игоревич, я договорилась о встрече со Шмаковым. Послезавтра, в одиннадцать, в вашем любимом ресторане.

— Хорошо, — беру чашку и осушаю ее тремя жадными глотками. — Спасибо. Можешь идти.

Она кивает и забирает чашку.

Я откидываюсь в кресле.

Два дня до встречи с человеком, от которого зависит судьба моего проекта. И мой будущий доход. На кону десятки решений, и ни одно из них сейчас не имеет значения.

Потому что перед глазами вновь возникает образ Дины. Горячая кровь пульсирует в висках, под ребрами, даже в горле.

Я бросаю взгляд на часы — секундная стрелка движется так медленно, будто насмехается над моим нетерпением.

До вечера, когда Дина придет домой, осталось совсем немного.

И вдруг я понимаю, что не надо ждать. Надо проверить, может, она уже дома и в моем любимом настроении.

Беру телефон и звоню ей.

Гудки тянутся невыносимо долго.

— Да? — отвечает, наконец, Дина, и я слышу в ее голосе легкое раздражение.

— Я приеду сегодня вечером, — не прошу, а констатирую.

Повисает тишина. В ней слышится напряжение, как перед грозой.

— Ты очумел? — шепчет она.

Я усмехаюсь в трубку. Усмешка выходит кривой.

— Возможно.

Дина коротко и резко, будто сдерживая ругань, выдыхает сквозь зубы:

— Мила не ждет тебя ночевать?

— Ждет, — хмыкаю я. — Подождет, сколько надо.

— Удобно устроился, — сарказм в ее тоне почти осязаем.

— Что есть, то есть, — хмыкаю я.

В трубке раздаются быстрые, нервные шаги. Дина ходит по квартире, от стены к стене, как загнанный зверь.

— И что же ты скажешь, когда она спросит, где ты был? — шепчет она, и я слышу легкую насмешку. — Что любил меня всю ночь?

Резко фыркаю и чувствую, как внутри все стягивается от сладкой злости.

— Не ее дело, — рычу я, низким, почти угрожающим тоном. — Скажу, что встреча с партнерами затянулась. Она проглотит. Сама знаешь, моя женушка доверчиво верит всем моим басням.

Дина тихо стонет в ответ — коротко, но так, что по спине пробегает ток.

— Ты невыносим, Ислентьев… — шепчет она. — Такой наглый… такой мой.

— Знаю, моя тигрица, — понижаю я тон. — Дверь оставь открытой.

— А если я не оставлю?

— Оставишь.

— До чего ты самоуверен, — она коротко и сухо смеется.

— Ты же это во мне и любишь, — подначиваю я ее.

Слышится громкое «пф-ф», после чего тишина наполняется шумом ее дыхания. Оно быстрое, сбитое, слишком близкое к микрофону, словно она прижала телефон к губам.

— Свет в прихожей я тоже включать не буду, — хрипло выдыхает она, наконец. — Не хочу, чтобы ты видел, как я тебя хочу. Еще зазнаешься.

Глава 7

Роман

Дорога пролетает как в тумане. Я вхожу в подъезд, перепрыгивая через ступени, поднимаюсь на третий этаж и оказываюсь перед ее дверью.

Нажимаю на ручку, и та поддается. Все-таки Дина оставила дверь незапертой.

Внутри стоит густая, тягучая темнота, пропитанная терпким ароматом ее духов с нотками лаванды. Тишина в прихожей кажется наэлектризованной.

Закрываю дверь. Щелчок замка отсекает весь остальной мир с его правилами и обязательствами.

— Дина? — мой голос звучит глухо, почти незнакомо.

Из глубины комнаты доносится шорох ткани. Я иду на звук, едва различая в полумраке очертания мебели. Дина стоит у окна, подсвеченная лишь далекими огнями города.

Тонкий силуэт, прямая спина, распущенные волосы, которые в этой темноте кажутся чернильным пятном.

— Ты приехал вовремя, Ислентьев, — шепчет она, не оборачиваясь. — Я почти разочарована.

Подхожу вплотную и чувствую жар, исходящий от ее тела. Нас разделяют считанные сантиметры, но я не спешу. Наслаждаюсь тем, как сбивается ее дыхание.

— Ты знала, что я буду, — я кладу ладони ей на талию. Тонкий шелк халата — единственная преграда, и она кажется издевательски лишней. — И знала, что я не дам тебе передумать.

Дина резко оборачивается в моих руках. Ее глаза лихорадочно блестят. Она вцепляется пальцами в лацканы моего пиджака, притягивая к себе с такой силой, будто хочет слиться со мной.

— Ненавижу твою самоуверенность, — выдыхает она прямо в губы.

— Лжешь, — усмехаюсь я и накрываю ее рот своим.

Поцелуй выходит жадным, надрывным, с привкусом вызова.

Мы не целуемся — мы ведем войну, в которой оба мечтаем проиграть. Мои руки скользят ниже, сминая шелк, исследуя изгибы ее бедер, которые я выучил наизусть, но которыми никогда не смогу пресытиться.

Она откидывает голову назад, подставляя шею, и коротко вскрикивает, когда я прикусываю нежную кожу у самого уха.

— Ты горишь, — хриплю я, подхватывая ее.

Теснее прижимаясь, Дина обхватывает мою талию ногами. Она судорожно ищет мои губы, ее пальцы путаются в моих волосах, оттягивая их назад.

— Тогда туши меня, Роман... или сгорай вместе со мной.

Я вжимаю ее в стену рядом с окном. Она выгибается в моих руках, тихим стоном признавая мое полное превосходство.

В этот момент для меня не существует завтрашнего дня, нет обманутой жены и нет совести. Есть только этот пульсирующий ритм под кожей и Дина.

***

Серый свет январского утра просачивался сквозь щель в шторах, разрезая комнату на две части. Я открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. Тело приятно ноет, а в легких все еще стоит аромат горькой лаванды и ее кожи.

Дина спит рядом, запутавшись в простынях. В этом предрассветном сумраке она кажется почти беззащитной, если забыть о том, с какой яростью она впивалась в мои плечи всего несколько часов назад.

На ее ключице багровеет след от моего поцелуя. Метка, которую не смыть водой.

Осторожно поднимаюсь, стараясь не разбудить ее.

Каждый звук — шорох надеваемой рубашки, щелчок пряжки ремня — кажется мне предательским.

— Уже уходишь? — голос Дины, хриплый после сна, заставляет меня замереть.

Она не шевелится, только приоткрывает один глаз, наблюдая за тем, как я застегиваю манжеты.

— Надо быть дома до того, как Мила проснется, — отвечаю, не глядя на нее.

Мой голос звучит по-деловому сухо. Маска «бизнесмена Ислентьева» вернулась на свое исконное место.

Дина приподнимается на локтях, простыня соскальзывает, открывая вид, от которого внизу живота снова тянет знакомым жаром. Она замечает мой взгляд и тонко, понимающе усмехается.

— Иди, Рома. Иди к своей Миле. Поцелуй ее в щечку, съешь свой семейный завтрак.

— Перестань, — бросаю я, надевая пиджак.

— Тебя ведь это грызет, да? — она садится, заправляя волосы за ухо. — Не то, что ты ей изменил. А то, что после меня ты придешь к ней и будешь пахнуть чужой женщиной.

Подхожу к кровати, резко хватаю ее за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Внутри вскипает смесь нежности и глухого раздражения.

— Ты получила то, что хотела, Дина. Не порти момент.

— Я получила тебя, — шепчет она, пряча улыбку с губ. — А остальное подождет.

Целую ее жестко, почти болезненно, и выхожу из спальни.

Машина заводится с пол-оборота. Город пуст, дороги блестят от утреннего инея. Я еду, механически перестраиваясь из ряда в ряд, а в голове крутятся оправдания.

Подъезжая к дому, смотрюсь в зеркало заднего вида. Выгляжу помято, но вполне могу сойти за человека, работавшего всю ночь.

Глава 8

Роман

Тихо поворачиваю ключ в замке. В доме, как всегда, пахнет чистотой, свежесваренным кофе и уютом.

Направляюсь в гостиную. Каждый шаг эхом отдается в утренней тишине холла.

Поворачиваю голову в сторону и обнаруживаю, что Мила уже на ногах.

Она застыла у лестницы — неряшливый силуэт в домашнем халате с волосами, стянутыми в пучок — небрежно и наспех.

Жена молчит, но ее взгляд бьет наотмашь. В нем столько тяжести и этой вечной усталой покорности, что внутри у меня все вскипает от раздражения.

Никаких криков, никаких истерик — она просто смотрит на меня так, словно я нашкодивший ребенок, пойманный за очередной гнусной проказой.

Прохожу мимо, нарочито равнодушно скидываю пальто и швыряю его в кресло.

Молчание затягивается, превращаясь в вязкое болото, но я уже передумал и не собираюсь оправдываться.

Объяснения — это удел слабых, а я слишком пропитан ночью с Диной, чтобы выдавливать из себя слова раскаяния.

Принюхиваюсь. В воздухе плывет уютный домашний аромат ванильных булочек и поджаренных тостов.

Домработница придет только к десяти — значит, Мила уже вовсю шуршала на кухне.

Что ж, все правильно.

Чем больше работает, тем меньше будет у нее времени накручивать себя и лезть ко мне в душу.

На мгновение в голове вспыхивает безумная мысль: а что, если она сейчас начнет допытываться?

Что, если будет давить?

Может, сорваться, психануть и вывалить на нее всю правду прямо здесь, в этом идеально чистом коридоре?

Сказать, что я только что был в раю, который ей и не снился, и поставить точку в нашем браке?

Но я тут же осаживаю себя.

Взгляд падает на пустую вазу в прихожей, и я представляю Дину на месте Милы.

Нет, это невозможно.

Дина — мотылек или яркая стрекоза, рожденная порхать и прожигать жизнь.

Доверь я ей этот дом, он за неделю зарастет грязью и хаосом. Она не создана для быта, она создана для любви.

Возвращаю себя на землю.

Праздные мечты о разводе растворяются в запахе кофе. Поэтому я привычно натягиваю маску, расправляю плечи и начинаю в уме набрасывать очередную порцию лжи, которая сохранит этот хрупкий мир еще на какое-то время.

Внезапно тишину прихожей взрывает быстрый топот. Из гостиной вылетает Маша. На ней поношенные джинсы и старая облезлая кофта, в которой она буквально тонет, но взгляд при этом горит таким лихорадочным восторгом, что я невольно замираю.

— Пап! — выкрикивает она, едва не сбивая меня с ног. — Меня позвали на показ к Дине! Демонстрировать новую коллекцию! Можно? Ну пожалуйста! Я только попробую, один раз!

Она вцепляется в мою руку, заглядывая в глаза с той же отчаянной надеждой, с какой в детстве вымаливала конфеты перед обедом.

Я смотрю на нее и впервые по-настоящему осознаю: передо мной уже не ребенок. Высокая, стройная, с живым, пронзительным взглядом — настоящая красавица.

И ухмыляюсь про себя, что чувствуется моя порода.

Мои губы сами собой растягиваются в уверенной ухмылке.

— Конечно, можно. Езжай. Покажи им всем, чья ты дочь.

Маша взвизгивает, обрушиваясь на меня всем своим весом, целует в щеку и тут же отстраняется, сияя от счастья.

— Спасибо, пап! Ты лучший! Я сейчас же звоню ассистентке Дины!

Она уносится вверх по лестнице, и дом наполняется грохотом ее суматошного бега. Наверху хлопает дверь, и в коридоре снова воцаряется звенящая, неуютная тишина.

Я поворачиваюсь к лестнице, чтобы тоже как ни в чем не бывало подняться наверх, когда до меня доносятся размеренные, тяжелые шаги Милы.

Она подходит вплотную.

— Ты даже не поинтересовался моим мнением, — произносит она, и в ее голосе сквозит холодный, колючий упрек.

Медленно оборачиваюсь.

Мила стоит, вскинув подбородок и скрестив руки на груди. Губы сжаты в тонкую линию.

Ну вот и началось.

Еще одна сцена, на этот раз с самого утра, прямо поверх ночной усталости.

Впрочем, так даже лучше. Злость — отличный способ выжечь остатки неловкости.

— А зачем? — отвечаю спокойно, но с той интонацией, от которой она всегда отступает. — Я не слепой, Мил. Вижу, какая у нас дочь выросла. Красивая, умная, с характером. Не будем же мы запирать ее дома за книжками до тридцати, как монашку.

— Речь не о запретах, а о защите, — бросает она, и я слышу, как ее голос начинает дребезжать. — Модельный бизнес — это не игрушки, Роман. Там ее…

— Там ее заметят, — жестко перебиваю я, не давая ей скатиться в причитания. — Там она получит то, чего хочет. А после, если возникнет желание, вернется к учебникам. Или не вернется. Это ее жизнь, Мила. Ее правила.

Жена смотрит на меня в упор, и я вижу, как в ее глазах закипают невыплаканные слезы. Она едва сдерживается, чтобы не сорваться на крик.

— Значит, теперь ты решаешь за всех нас? Единолично? — голос ее дрожит от обиды.

Я сокращаю дистанцию, нависаю над ней и тяжело кладу ладони ей на плечи. Кожа под халатом кажется тонкой и хрупкой, как пергамент.

— Я решаю за свою дочь, — чеканю я, глядя ей прямо в зрачки. — И когда придет время, я найду ей достойную партию. Кого-то надежного. Кого-то с весом в этом мире. Чтобы она никогда и ни в чем не знала нужды. А все остальное — учеба, подиумы, показы — это просто баловство. Пыль.

Мила отводит взгляд.

Я знаю этот жест вдоль и поперек — это ее белый флаг, финальная точка в бесполезном сопротивлении.

Она осознает: спорить со мной — все равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Я всегда выхожу из этих схваток победителем.

Разворачиваюсь и, не дожидаясь ответа, иду на кухню. Кофе сам себя не выпьет, а мне нужно смыть привкус этой утренней распри.

За спиной повисает вязкая тишина. Почти физически ощущаю ее взгляд, пригвождающий меня к полу.

Я уверен: она это проглотит. Перемелет внутри себя и стерпит. Как делала это тысячи раз до сегодняшнего дня.

Глава 9

Мила

Вместо того чтобы припереть Романа к стенке и вытрясти из него имя той, ради которой он растоптал наш брак, я совершаю позорное, малодушное отступление.

Просто ухожу из кухни, чувствуя, как под ногами расступается бездна.

Разумом я понимаю: так нельзя.

Если поймала на лжи, то иди до конца.

Выясни, кто она, швырни ему в лицо факты, а наутро подай на развод.

Наверное, Дина поступила бы именно так.

Она — воплощение решительности, женщина-пламя, уверенная в каждом своем жесте. Я же сделана из другого теста.

Мне до одури страшно остаться одной. И мне до жгучей боли стыдно за то, что человек, которого я боготворила, оказался обычным лжецом.

А самое паршивое в том, что я все еще его люблю.

Несмотря ни на что, в моих глазах он остается лучшим из мужчин, пусть и с надломленной душой.

Уходя, я фактически дарю ему время. Шанс придумать новую, более изящную ложь о том, как он случайно уснул в баре или отключился в машине на парковке.

Поднимаюсь в спальню.

Дверь закрывается за спиной пугающе тихо, будто сам дом затаил дыхание, делая вид, что ничего не произошло.

В комнате царит пустота.

Простыни безупречно гладкие и холодные, его подушка не смята. Это немой укор моей наивности.

Сажусь на край кровати и смотрю на часы. Секундная стрелка движется равнодушно, отсчитывая мгновения.

Одиночество накрывает внезапно и жестко, словно кто-то разом выключил свет внутри меня.

Обхватываю плечи руками, пытаясь удержать остатки тепла, и понимаю: если останусь здесь еще хоть на минуту, я просто рассыплюсь на куски.

Истерика уже подступает к горлу горячими слезами.

Хватаю ключи и, не зажигая ламп, сбегаю вниз.

На улице глухой январь, восемь утра, но тьма еще не спешит уступать место рассвету.

Прыгаю в машину, жму на кнопку зажигания, и салон наполняется ровным гулом двигателя.

Фары выхватывают из темноты полоску асфальта, такую же узкую и безнадежную, как и мой нынешний выбор.

Я еду к маме.

Единственный проверенный маршрут в моменты, когда земля уходит из-под ног.

Сейчас я снова та маленькая напуганная девочка, которой жизненно необходимо услышать, что все будет хорошо.

Мама открывает дверь почти мгновенно, словно чувствовала беду.

Сонная, она стоит на пороге в домашнем халате. Ее мягкая, сочувствующая улыбка становится последней каплей. Она ломает мой хребет, мою выдержку, мою гордость.

В глазах нестерпимо щиплет, и первые горячие слезы прокладывают дорожки по щекам.

Я торопливо отворачиваюсь, смахивая их тыльной стороной ладони, и отчаянно надеюсь, что в полумраке прихожей мама ничего не успела заметить.

— Мила? Что случилось? — она перехватывает меня в дверях, обнимает и властным движением поворачивает лицом к свету. — Выглядишь ты, мягко говоря, неважно.

Я вдыхаю запах родного дома, но тело остается каменным, не желая расслабляться.

Мама искренне рада моему визиту — это читается в каждом ее жесте, в том, как она мгновенно увлекает меня на кухню, суетится, усаживает на привычное место.

— Что у тебя с лицом? — она замирает напротив, впиваясь в меня профессионально-пристальным взглядом.

— Просто не накрасилась, — я неопределенно дергаю плечом, пытаясь уйти от допроса.

— Я про отеки, Люда, — голос мамы становится тревожным, в нем просыпаются привычные мне командные нотки. — Ты когда в последний раз почки проверяла? А сердце?

— Да никогда, — отмахиваюсь я, чувствуя, как внутри закипает глухое сопротивление. — Все со мной нормально, мам.

— Какое там нормально? — она ставит чайник на плиту и снова оборачивается ко мне. — Мешки под глазами, щеки как у хомяка, а этот нездоровый румянец… Один в один как у твоей бабушки перед тем, как она с инсультом слегла.

— Мам, бабушке было восемьдесят пять, а мне всего сорок, — я стараюсь держать голос ровным, но непривычное, едкое раздражение затапливает меня с головой. — Какие почки, какое сердце? Не нагнетай.

— Самое прямое! — ворчит она, не сдавая позиций. — Пообещай мне, что завтра же запишешься к врачу. Сделаешь УЗИ и эхо сердца. Это не шутки.

— Мам…

— Я тебе не как мать, я тебе как врач говорю, — она смотрит на меня сурово, и в этот момент спорить с ней кажется делом безнадежным.

— Врач на пенсии, — я пробую защититься слабой, вымученной улыбкой.

— Ну и что, что на пенсии? — отрезает она. — Клиническое мышление никуда не девается, даже если ты перестаешь практиковать. Я вижу симптомы, Мила. И мне они очень не нравятся.

Чайник заходится пронзительным свистом, вынуждая маму отвлечься. Она переключает внимание на плиту, а я пользуюсь моментом, чтобы выдохнуть.

— Хорошо, мам, схожу, — соглашаюсь я, лишь бы поскорее закрыть эту тему.

А сама в этот момент думаю о другом: нужно набрать Дину и наконец вытрясти из нее адрес того хваленого косметолога. Если уж я выгляжу так скверно, пора принимать меры.

Мама выставляет на стол чашки, достает из холодильника домашний пирог с курицей. Отрезает мне внушительный кусок, себе — едва заметный ломтик.

— Ты сама не своя, — она снова впивается в меня взглядом, потянувшись к заварочному чайнику. — Опять с Ромой не ладите?

Я слежу за тем, как темная струя чая наполняет фарфор, и вопрос вырывается сам собой — слишком резкий, без всяких предисловий:

— Мам… а если бы ты узнала, что папа тебе изменял? Что бы ты сделала?

Она замирает. Чашка в ее руке едва слышно звякает о блюдце. Мама смотрит на меня чересчур пристально, и в этой тишине я кожей чувствую, как меняется атмосфера на кухне.

— С чего вдруг такие вопросы? — голос ее звучит непривычно глухо.

— Просто так. Мне важно знать твое мнение.

Мама медленно опускается на стул напротив, складывает руки на столе. Она молчит дольше, чем я ожидала.

И я считываю все еще до того, как она успевает разомкнуть губы.

Глава 10

Мила

Мама делает неспешный глоток чая, и лишь затем ее внимательный и изучающий взгляд снова фиксируется на мне.

Словно я для нее не дочь, а сложный клинический случай, требующий безошибочного решения.

— Так что же все-таки произошло? — спрашивает она вкрадчиво.

Я храню молчание. Но эта тишина красноречивее любых признаний, и мама безошибочно считывает ее вибрации.

— Поссорились? — продолжает она, смягчая тон. — Или… нечто большее, чем просто ссора?

Опускаю голову, не в силах выносить ее проницательного взгляда. Смотрю на свои пальцы: они сцеплены так крепко, что костяшки побелели.

— Он солгал, — выдыхаю я. — Исчез на всю ночь. А потом стоял передо мной и врал, глядя прямо в глаза. Так спокойно, будто это его законное право.

Мама лишь понимающе кивает. Никакого возмущения, ни единого всплеска эмоций. Как будто я рассказываю не о крахе своей жизни, а о затянувшейся простуде.

— Мужчины часто лгут, Мила, — произносит она ровным голосом. — И делают они это не от большого ума или злобы. Просто они слабы. По природе своей.

Мне хочется вскочить и закричать, что это чудовищно несправедливо.

Что слабость не индульгенция для предательства.

Но я сижу неподвижно. Я пришла сюда не за спором, я пришла, потому что внутри меня все выжжено дотла.

— Ты его любишь? — вопрос бьет наотмашь, без подготовки.

— Да, — отвечаю я мгновенно, и это признание горчит на губах. — Очень люблю.

Мама тяжело вздыхает и придвигается ближе, точь-в-точь как в те дни, когда мне было пятнадцать и мир рушился из-за неразделенной симпатии.

Она складывает руки на столе, беря паузу. И я догадываюсь, каким будет ее ответ еще до того, как первый звук срывается с ее губ.

— Тогда послушай меня внимательно, дочь. Женская доля… она ведь не про безоблачное счастье. Она про великое умение сохранить то, что имеешь. Удержать семью на плаву, когда вокруг штормит.

Мама говорит это без тени пафоса, без лишнего нажима — как древнюю выстраданную истину, не подлежащую сомнению.

— Иногда нужно просто заставить себя закрыть глаза, — продолжает она, не отводя взгляда. — Надеть маску и улыбнуться. Даже если в этот момент внутри тебя все разрывается от крика. Даже если слезы выжигают горло.

Я поднимаю на нее глаза, полные отчаяния.

— А если я не справлюсь? — мой голос срывается. — Если каждый раз, когда я буду улыбаться ему, я буду чувствовать, как предаю саму себя?

Мама смотрит на меня с бесконечной грустью.

— Себя предают абсолютно все, Мила, — произносит она, и в ее словах слышится приговор. — Вопрос только в одном: ради чего ты это делаешь.

Она берет паузу, и в ее голосе внезапно прорезается почти стальная жесткость:

— Никто не любит унылых и скучных женщин, Мила. Мужчины особенно. Они бегут от чужих слез, как от чумы. Им нужна легкость. Им важно ощущение, что дома всегда хорошо.

Последнее слово режет слух, как лезвие по стеклу. Я невольно вспоминаю нашу спальню. Холодную, идеально заправленную постель, в которой я сегодня металась в одиночестве.

— Умение прощать — это высшая сила, — продолжает мама, и ее взгляд теплеет. — Ты думаешь, мне было легко?

Она издает короткий, безрадостный смешок, пропитанный горечью.

— Я тоже проводила ночи без сна. Тоже до боли в пальцах сжимала чемоданы, желая уйти навсегда. Но я выбрала семью. И знаешь что? — она смотрит на меня с вызовом. — Я не жалею об этом выборе.

Мне нестерпимо хочется спросить: «А была ли ты счастлива, мама?» — но я прикусываю язык. Я до смерти боюсь услышать честный ответ.

Перед глазами снова встает этот макет моего будущего, выстроенный из бесконечного терпения, вымученных улыбок и вовремя закрытых глаз.

Я чувствую, что стою на самом краю обрыва.

Либо я сделаю шаг в эту привычную, уютную ложь… либо рискну остаться одна в ледяном вакууме.

От этой дилеммы внутри все сжимается в тугой узел тревоги.

Больше я не спорю. Это бессмысленно.

Мы из разных вселенных, даже если сейчас сидим за одним столом.

Допиваю чай, слушая ее наставления вполуха, и окончательно осознаю: распутывать этот узел мне придется самой.

Никто не проживет мою жизнь за меня.

После чая и легкого завтрака иду в ванную, чтобы умыться, и замираю перед зеркалом.

Внимательно смотрю на свое отражение.

Мама права, выгляжу я скверно. Лицо осунулось, глаза потухли, кожа утратила ту внутреннюю свежесть, которая была моим украшением.

Смотрю на свои кое-как собранные волосы и понимаю: я давно перестала быть для самой себя ценностью.

Может, в этом все дело?

Может, Роману просто стало со мной невыносимо скучно?

Захотелось живую, не обремененную тяжелыми мыслями женщину?

Если он все-таки изменил. Я все еще цепляюсь за это «если», как утопающий за соломинку, удерживающую меня от окончательного падения в бездну.

В двенадцать дня я прощаюсь. Мама обнимает меня крепко, с особенной материнской силой, будто пытается заслонить собой от всего мира.

— Все наладится, дочка, — говорит она с непоколебимой уверенностью. — Главное, не накручивай себя лишний раз.

Я киваю. И улыбаюсь. Правильно улыбаюсь, именно так, как она только что учила.

Некоторое время я просто сижу в машине, вцепившись в руль и глядя в пустоту перед собой.

Мысли ворочаются медленно, как тяжелые камни.

Наконец, достаю телефон и нахожу в списке контактов Дину. Палец замирает над экраном, прежде чем нажать вызов.

— Милка! — ее голос слишком бодрый на фоне моего состояния. — Рада тебя слышать, дорогая.

— Я… можно мне к тебе? — спрашиваю я, и мой собственный голос кажется мне чужим.

— Конечно! Приезжай немедленно. Я дома. Будем пить крепкий кофе и по ходу дела спасать мир.

Улыбаюсь на этот раз по-настоящему, без притворства.

Рядом с Диной можно позволить себе роскошь не быть сильной каждую секунду.

Глава 11

Дина

Лениво потягиваюсь в кресле, выгибая спину до тех пор, пока позвонки не отзываются сладкой, почти неприличной истомой.

Тело горит, оно все еще помнит тяжелые и жадные руки человека, который свято уверен, что имеет на меня полное право.

Майка едва касается груди, но даже это легкое трение заставляет кожу покрыться мурашками.

Я закрываю глаза и почти задыхаюсь от нахлынувшего видения: его пальцы, впивающиеся в мою кожу до багровых пятен, его рот, клеймящий мою шею, и этот хриплый выдох прямо мне в ухо.

Улыбаюсь в потолок, наслаждаясь триумфом.

Мой метод «оттолкни, чтобы приполз сам» работает без единого сбоя.

Мне уже почти не нужно прилагать усилий. Достаточно просто на мгновение отвернуться, изобразить ледяное равнодушие, и вот Рома уже здесь, на моем пороге. С глазами, в которых плещется гремучая смесь из голода и ярости.

Мой любимый коктейль.

Внезапная вибрация телефона на подлокотнике взрывает тишину.

Морщусь от досады: так не хочется спугнуть это приятное тягучее послевкусие. Но все же тянусь к трубке ленивым, вялым движением.

Взгляд падает на экран. Имя вспыхивает ярким предупреждением.

Мила.

Брови невольно ползут вверх. О-о-о… Как это вовремя. И как предсказуемо.

Уголки моих губ разъезжаются в коварной хищной улыбке. Я намеренно делаю голос бархатным, обволакивающим и теплым, как у самой преданной подруги, какую только можно вообразить.

— Алло? — отвечаю я, а сама отчетливо представляю, как она сейчас стоит перед зеркалом в своей стерильной ванной и вглядывается в собственное блеклое отражение.

— Дина… привет, — надтреснутый голос Милы звучит тише, чем я ожидала. Мои брови опять поднимаются вверх.

Я слышу заминку перед каждой ее фразой. И в голове проносится, что не только поступки, но и мысли материальны. Ведь с каждым днем она чахнет все больше и больше.

Игра становится по-настоящему захватывающей.

На мгновение в груди вспыхивает острый укол: а вдруг она все узнала?

Но я тут же отбрасываю эту мысль.

Если бы Роман набрался смелости и вывалил ей правду о нашей ночи, ее голос звучал бы иначе — выше, резче, с той самой надрывной истерической ноткой или колючей яростью обманутой женщины.

А я слышу лишь серую беспросветную усталость.

Значит, он, как и всегда, хранит верность своей лжи.

Я буквально вижу свою подругу: покрасневшие глаза, подрагивающие губы, руки, беспокойно теребящие край халата.

И от этого зрелища внутри меня разливается такая горячая, почти приторная волна блаженства, что я вынуждена прикусить губу, чтобы не издать торжествующий стон.

— Привет, солнышко, — мурлычу я в трубку, и в моем голосе столько паточной нежности, что самой становится тошно. — Что случилось? Ты в порядке?

Слышу, как она судорожно пытается собраться, как сглатывает подступающие слезы.

— Можно… я к тебе приеду? — ее голос срывается, ломается на последнем слове. — Мне очень нужно поговорить. Я просто не знаю, что делать.

Внутри меня все поет.

Конечно, дорогая, приезжай. Приезжай в мою берлогу.

Сядь напротив и выложи мне по капле всю свою боль.

Расскажи, как ты запуталась.

Пожалуйся на то, как твой муж снова «сгорал на работе», пока я сгорала под ним.

Так и быть, сегодня я буду кивать, подливать тебе чай и ласково гладить по руке, а в уме считать очки в свою пользу.

— Разумеется, приезжай, — выговариваю я мягко. — Когда тебе удобно?

— Через час… нормально? Я уже выхожу.

— Буду ждать.

Она бормочет надломленное «спасибо» и отключается так поспешно, будто боится захлебнуться рыданиями прямо в трубку.

Еще секунду я смотрю на погасший экран, наслаждаясь тишиной.

Затем резко вскакиваю, кресло с сухим стуком отъезжает к стене. Сердце частит, но это не страх. Это чистый, концентрированный азарт игрока, у которого на руках все козыри.

Быстрым шагом иду в ванную. Рывком открываю зеркальную дверцу аптечки.

Пальцы безошибочно находят нужную упаковку. Вынимаю блистер и подношу к свету, внимательно изучая ячейки.

Все таблетки на месте.

Закрываю глаза и представляю, как через час буду заглядывать ей в лицо и вкрадчиво шептать, что все обязательно наладится.

А внутри меня будет распирать от тягучего, темного ликования.

От осознания, что всю ночь он принадлежал мне каждой клеткой и теперь ему до тошноты не хочется даже прикасаться к этой потрепанной женщине, которая по недоразумению все еще является его женой.

Выдыхаю, чувствуя, как уходят остатки напряжения.

Коротко киваю своему отражению, будто скрепляю договор с зеркалом. Впрочем, именно это я сейчас и делаю.

Любуюсь своей улыбкой — той самой, хищной, от которой глаза превращаются в две опасные щелочки.

Все под полным, абсолютным контролем.

Бросаю блистер на полку, захлопываю аптечку и иду на кухню.

Свисток чайника звучит как гонг, возвещающий начало нового раунда. Все идет по моему сценарию, до последней запятой.

Короткий звонок в дверь едва пробивается сквозь мои мысли. Я не спешу.

Замираю в пустоте прихожей, позволяя звуку медленно раствориться в пространстве, и, только когда тишина становится невыносимой, неспешно иду открывать.

Распахиваю дверь.

Мила стоит на пороге, ссутулившись, будто на ее плечи навалилась вся тяжесть этого серого январского неба.

На ней то самое пальто, которое Роман привез ей из Милана.

Забавно: ведь его тоже выбрала я. Тогда я только начинала свою игру, примеряя роль будущей хозяйки его жизни.

И когда он, растерянный, спросил моего совета, какой подарок купить жене, я без колебаний указала на эту модель.

Я знала: глубокий серый цвет благоволит только ярким, породистым женщинам. Серую мышь он превращает в нечто совершенно невзрачное, почти невидимое. Мила и тогда была бледной тенью, а сейчас и вовсе напоминает зомби.

Глава 12

Мила

Сама не понимаю, почему мой палец касается кнопки звонка так робко. Будто я заранее прошу прощения за сам факт своего существования, за то, что нарушаю чужой покой своей бедой.

Дверь распахивается почти мгновенно.

Дина застывает в проеме. Она само воплощение спокойствия и неброской красоты.

На ней мягкий домашний свитер, который обволакивает ее фигуру, делая образ удивительно теплым.

В ее глазах нет ни тени осуждения или дежурного удивления — только искреннее, бездонное сочувствие, в котором хочется раствориться.

Подруга делает стремительный шаг навстречу, и я, едва переступив порог, оказываюсь в ее объятиях.

Дина держит меня крепко и надежно, чуть дольше обычного.

Ее теплые ладони ложатся мне на лопатки, и я кожей чувствую, как она будто заново собирает меня по кусочкам.

Утыкаюсь носом в ее плечо и внезапно осознаю, как отчаянно мне не хватало этого простого бесхитростного участия. Чтобы меня встретили без лишних расспросов, без утомительных нотаций и советов, чтобы просто поддержали, не давая окончательно свалиться в пучину депрессии.

От нее пахнет уютным домом и успокаивающей лавандой. Ноющая боль на секунду затихает внутри.

Я жадно вдыхаю этот аромат, и слезы, которые я сдерживала все утро, комом подступают к самому горлу.

— Все-все-все, тише, — едва слышно шепчет подруга мне в волосы и легким движением направляет вглубь квартиры. — Проходи скорее.

В ее голосе столько неподдельной заботы, что у меня предательски подкашиваются колени. Кое-как стягиваю пальто, вешаю его на крючок, и мы проходим на кухню.

Здесь уютно: светлое пространство, залитое мягким январским светом, а на столе уже дожидаются две чашки и сахарница.

Дина оборачивается ко мне с легкой, почти виноватой улыбкой.

— Прости, Мил, до кофемашины руки так и не дошли… совсем замоталась с этими показами. Так что сегодня по старинке, в турке. Знаю, ты привыкла к другому уровню, но…

— Я люблю любой кофе, — перебиваю я ее, пытаясь выдавить улыбку. — Честно.

Дина смотрит на меня с видимым облегчением, будто мои слова сняли с ее плеч невидимый давящий груз.

Сижу за кухонным столом, наблюдая, как Дина шаманит над туркой. Она двигается легко, почти невесомо, чуть пританцовывая в такт какой-то популярной мелодии, которую тихо напевает под нос.

Ложечка мерно постукивает о медь, огонь убавляется до минимума — Дина всегда все выверяет до миллиметра и градуса. Хоть в ателье, хоть на кухне.

Смотрю на нее секунду, чувствуя себя неуместной деталью в этом идеальном моменте, и нерешительно встаю.

— Пойду… приведу себя в порядок, — роняю я почти шепотом. — Ты ведь не против?

Дина оборачивается, одаривая меня мягкой понимающей улыбкой.

— Иди, милая. Все на своих местах, ты же знаешь.

Я киваю и проскальзываю в ванную, закрываю за собой дверь.

Включаю яркий безжалостный свет, который бьет по глазам, не оставляя шанса на самообман.

Зеркало беспристрастно показывает мне то, от чего я старалась отворачиваться все утро: из-за слез лицо превратилось в опухшую маску, под глазами залегли тяжелые свинцовые круги.

Тушь, реклама которой которая клялась в водостойкости, предала меня, растекшись грязными дорожками по щекам.

Тени превратились в бесформенные серые пятна, волосы всклокочены так, будто я всю ночь вела рукопашный бой с невидимым врагом и с треском его проиграла.

Опускаюсь на край ванны.

Секунду просто заставляю себя дышать — глубоко, через нос, концентрируясь на вдохе, чтобы не позволить новому приступу рыданий захлестнуть меня.

Поворачиваю кран.

Ледяная вода обжигает ладони, заставляя пальцы онеметь.

Я набираю полные пригоршни и с силой плескаю себе в лицо.

Раз. Второй. Третий.

Капли стекают по подбородку и бесформенными пятнами ложатся на воротник свитера, но мне плевать.

Холод немного отрезвляет.

Беру ватный диск, щедро смачиваю его мицелляркой.

Начинаю стирать остатки туши — медленно, слой за слоем, вычищая грязь из-под ресниц.

Черные разводы постепенно исчезают, оставляя после себя лишь покрасневшую раздраженную кожу.

Затем умываюсь еще раз — теперь уже теплой водой, пытаясь смыть вместе с косметикой и то липкое чувство унижения, которое не покидает меня с самого рассвета.

Наношу на лицо немного увлажняющего крема из баночки Дины.

Он насыщенно пахнет лавандой.

И этот аромат, вместо того чтобы успокоить, внезапно вызывает внутри безотчетную тревогу.

Пальцами приглаживаю волосы, стягиваю их в тугой низкий пучок и закрепляю первой попавшейся резинкой, найденной здесь же на полке.

Смотрю на свое отражение.

Уже лучше.

Глаза все еще выдают бессонную ночь своим нездоровым блеском, но я, по крайней мере, снова похожа на человека, а не на привидение.

Слегка прикусываю губы, возвращая им естественный цвет, и нарочито высоко задираю подбородок.

Выхожу.

Когда я возвращаюсь на кухню, Дина уже разлила кофе по чашкам.

— Садись, — говорит она с участием в голосе. — Все готово.

Она осторожно пододвигает ко мне чашку, словно резким звуком боится спугнуть этот хрупкий момент тишины.

Я слежу за тонкой, причудливо извивающейся струйкой пара.

Обхватываю теплый фарфор обеими ладонями, впитывая жар, и делаю первый глоток.

Терпкая, обжигающая жидкость мгновенно согревает, и мне кажется, что вместе с этим теплом ко мне возвращается способность контролировать собственную жизнь.

Дина опускается на стул напротив, подпирает подбородок ладонью и смотрит на меня с таким концентрированным сочувствием, что я на секунду теряюсь под этим взглядом.

Чтобы скрыть внезапное замешательство, я торопливо допиваю кофе и, наконец, поднимаю глаза.

Подруга спокойно и безмятежно улыбается. Так улыбаются люди, чья вселенная находится в полном порядке.

Но я знаю: это иллюзия. У Дины сейчас проблем намного больше, чем у меня. И с моей стороны эгоистично думать только о себе.

Глава 13

Дина

Наблюдаю, как Мила подносит к губам вторую чашку.

Кофе давно остыл, покрывшись едва заметной пленкой, но она пьет его маленькими механическими глотками, будто это не бодрящий напиток, а горькое лекарство, которое обязано ей помочь.

Ее пальцы при этом мелко дрожат, выбивая едва слышную дробь по фарфору.

«Идиотка», — отчетливо проносится у меня в голове.

Если бы она сейчас хоть на мгновение отвлеклась, отвернулась к окну на пролетающую птицу или просто закашлялась… я бы успела одним коротким, отточенным движением достать из кармана халата еще десяток таблеток и растворить их в этой мутной жиже.

На сегодня это была бы ее вторая порция моей секретной добавки. И она бы ничего не почувствовала.

Но Мила сидит неподвижно и упрямо смотрит в чашку.

— Знаешь, Машка тебя просто боготворит, — вдруг вздыхает она. — Чуть что, сразу апеллирует к твоему мнению. Ты для нее высший авторитет.

— Ой, брось, — я мягко, успокаивающе улыбаюсь, хотя скулы сводит от фальши. — Скоро она решит, что я старая занудная кошелка, и найдет себе нового кумира. Зумеры — они такие. Вот увидишь, это вопрос времени.

— Именно этого и боюсь. — Мила округляет глаза, и в них вспыхивает почти детская паника. — Тебе я доверяю так же безоговорочно, как самой себе, Дина.

«Какая же ты непроходимая, наивная дура», — думаю я, и внутренности сладостно обжигаются волной презрения.

Неужели ты и правда веришь, что я буду кого-то от чего-то ограждать?

Что я подставлю свое плечо, если мне будет в сто крат выгоднее просто отойти в сторону и насладиться твоим падением?

Я не собираюсь держать ни одного слова.

Напротив, если девчонка влипнет в неприятности или набедокурит под светом софитов — это будет просто идеально.

Еще один прицельный, сокрушительный удар по твоему и без того хрупкому миру.

То, что мне сейчас необходимо больше всего.

Внезапно Мила опускает взгляд на свои руки.

Она разглядывает их с таким странным вниманием, будто видит эти тонкие вены и бледные костяшки впервые в жизни. Затем она пугающе медленно поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.

От этого тяжелого пронзительного взгляда у меня на мгновение екает сердце.

Всего на секунду мне кажется, что она все видит.

Что она знает правду.

— Дина, я хотела посоветоваться с тобой… как с самой близкой подругой, — произносит она негромко, не разрывая нашего зрительного контакта. — Но если тебе неловко… или ты просто не хочешь во все это вникать… я пойму. Честно.

Мое сердце замирает, а в следующий миг пускается вскачь.

К горлу подкатывает прилив острого, едкого любопытства.

Неужели она решилась?

— Мила, ну что ты такое говоришь! — восклицаю я, и мой голос звучит чуть громче и восторженнее, чем того требует момент. — Я всегда на твоей стороне. Говори же, я слушаю.

Мила делает долгий, неровный вдох, словно стоит на краю обрыва и готовится нырнуть в темную ледяную воду. Пауза затягивается, становясь почти осязаемой.

— Как бы ты поступила… — начинает она, и я вижу, с каким трудом ей дается каждое слово. — Если бы узнала, что твой муж тебе изменил?

В комнате мгновенно воцаряется звенящая тишина.

Я чувствую, как на моем лице сначала расцветает искреннее, почти гротескное недоумение, которое тут же, по отработанной годами привычке, сменяется маской горячего обволакивающего участия.

— Изменил? — переспрашиваю я, и мой голос взлетает на октаву выше, подчеркивая степень шока. — Тебе? Рома?!

Я даже эффектно всплескиваю руками, как на театральных подмостках. И бешено ликую каждой клеткой своего тела.

Неужели Мила узнала, какой «верный» ее Роман?

— Не ночевал дома и соврал, — поправляется Мила, и ее лицо при этом остается неподвижным, как застывший гипс. — Но мог и изменить.

Мне нужно реагировать мгновенно. Эмоционально. И что самое важное — правильно.

— Я бы никогда не простила, — чеканю я, подаваясь всем телом вперед и вкладывая в голос всю возможную преданность. — Я бы в тот же миг собрала его вещи и вышвырнула за порог. Или ушла сама. Зачем тратить жизнь на человека, который превратил ее в сплошную ложь?

Я говорю это, впиваясь взглядом в ее зрачки, и точно знаю: мой ядовитый совет уже начал просачиваться в ее сознание. Он засядет там занозой, будет саднить и дергать, пока не приведет к единственному нужному мне результату.

Пристально вглядываюсь в ее лицо.

Сейчас, после умывания, она выглядит чуть посвежевшей, но в глазах все та же невыносимая тоска, как у брошенного под дождем щенка.

Мила вымученно улыбается мне, и в этот миг меня посещает гениальное озарение.

Сейчас самое время нанести финальный удар.

Ведь ее эмоции оголены до предела.

Если я поддам жара, если надавлю на нужные точки, я заставлю ее устроить Роману грандиозный скандал прямо сегодня.

Пусть выплеснет на него весь этот яд, пусть обвинит его во всех смертных грехах, пусть вдребезги разобьет пару тарелок и остатки его терпения.

Тогда пути назад у нее точно не будет.

Роман ненавидит сцены, он не простит ей истерики.

И на этом выжженном поле я останусь единственной, кто его понимает, принимает и поддерживает.

Идеально.

Просто идеально.

Я ставлю свою чашку на стол с едва слышным стуком и подаюсь вперед, сокращая дистанцию до минимума.

Снова накрываю ее ладонь своей, чтобы она кожей чувствовала нашу неразрывную связь.

Снижаю голос до доверительного шепота, будто делюсь сокровенной тайной, от которой зависит ее жизнь.

— Мила… ты ведь и сама это чувствуешь, правда? — мой голос вибрирует от мнимого сочувствия. — Это не просто завал на работе. И никакой это не проект. Я меньше всего на свете хочу тебя пугать, но… за наглой ложью всегда стоит другая женщина.

Милка замирает. Я вижу, как ее зрачки расширяются, заполняя радужку.

Глава 14

Роман

Я развалился в глубоком кресле гостиной, закинув ноги на журнальный столик.

В руках держу телефон, мой личный портал в мир, где нет обязательств, а есть только драйв.

Листаю фотографии Дины.

Вот она в той самой черной блузке, которая вечно норовит соскользнуть с плеч. Улыбается прямо в объектив, а в глазах настоящий кошачий блеск — она знает, что я уже на крючке.

Следующий кадр: она у себя на кухне, волосы в художественном беспорядке после нашей ночи, губы маняще припухли от моих поцелуев.

Как же она хороша, чертовка!

На одном снимке я зависаю дольше обычного. Палец замирает на экране. Внутри все вспыхивает, по телу разливается знакомое тепло.

Вспоминаю, как она стонала, как впивалась ногтями в мою спину, как выдыхала это свое «еще» мне в самое ухо. Она заводит меня так, как никто и никогда.

В этот момент в прихожей хлопает входная дверь.

Мила.

Я не дергаюсь. Спокойно блокирую экран и кладу телефон на стол лицевой стороной вниз. Только после этого поднимаю взгляд.

Жена заходит в комнату. И я вижу, что она опять чем-то недовольна.

Впрочем, какое это имеет значение. Я вот тоже недоволен. Где она, спрашивается, пропадала весь день?

Такие исчезновения меня раздражают. Дом и уют — ее прямая обязанность, так было заведено всегда.

— Где ты была? — спрашиваю я будничным тоном, даже не пытаясь изобразить интерес.

Мила не отвечает. Проходит в центр гостиной и замирает прямо напротив меня. А потом выдает то, что заставляет меня на миг растеряться.

— У тебя есть другая?

Сердце совершает короткий, мощный рывок, едва не пробивая ребра.

Я выдерживаю паузу в секунду — ровно столько, чтобы это выглядело как искреннее недоумение, а не судорожный поиск оправданий. Когда ритм сердца выравнивается, я едва заметно усмехаюсь и качаю головой.

— Ты это серьезно? — выдыхаю я с преувеличенной усталостью в голосе. — Мила, ну что за бред ты несешь?

Медленно поднимаюсь с кресла, сокращаю дистанцию и беру жену за руки. Мышцы у нее напряжены, но она не отстраняется. Хороший знак.

— У меня никого нет, — чеканю я, глядя ей прямо в глаза.

Мой голос звучит уверенно, почти убедительно.

— Есть только ты. Просто пойми, я сейчас выжат до капли. Этот проект высасывает из меня все силы, ты же сама прекрасно знаешь, как мне сейчас тяжело.

Я произношу это с такой интонацией, будто сам только что осознал масштаб своей усталости. Чуть понижаю голос, добавляя в него ту самую хрипотцу, на которую она всегда покупалась.

— Я прихожу в этот дом и хочу только одного — тишины, — продолжаю я, чеканя слова. — Не допросов, не твоих подозрений. Я вымотан, Мила.

Жена всматривается в меня слишком внимательно, будто пытается рассмотреть, правду я говорю или лгу.

Я сокращаю между нами расстояние, обнимаю ее, властно притягивая к себе.

Моя ладонь ложится ей на затылок — жест собственнический, но успокаивающий. И проверенный годами.

— Я люблю тебя, — произношу я вкрадчиво, приправляя голос легкой горечью упрека. — И мне чертовски больно слышать от тебя подобные вопросы.

Это безотказная схема.

Любовь в сочетании с незаслуженной обидой — гремучий коктейль, который бьет точно в цель.

Чувствую, как ее плечи, наконец, опускаются. Жесткое напряжение, сковавшее ее тело, начинает медленно отступать.

— Ты просто накрутила себя на пустом месте, — добавляю я уже мягче, почти нежно. — Давай не будем рушить то, что мы строили годами, только из-за твоих беспочвенных страхов.

Целую ее в висок. Внутри меня разливается абсолютное спокойствие.

Я знаю: Мила мне поверит. Она всегда выбирает веру, потому что правда слишком болезненна.

Мои поцелуи становятся чуть более настойчивыми: в лоб, затем в губы. Прижимаю ее к себе так крепко, чтобы она кожей чувствовала мою честность, и шепчу прямо в ухо:

— Верь мне, Мила. Мне нужна только ты одна.

Она буквально тает в моих руках.

Дыхание становится ровным, судорожная хватка ее пальцев на моих плечах слабеет.

Я выдерживаю паузу, еще пару минут не выпуская ее из объятий, — ровно столько, сколько требуется, чтобы она окончательно успокоилась и выдохнула.

Затем мягко отстраняюсь, скользнув ладонью по ее плечу.

— Мне действительно нужно поработать, — бросаю я будничным тоном. — Если не разгребу эти завалы сегодня, завтра в офисе будет настоящий ад.

Мила покорно кивает.

Впрочем, она всегда делает так, когда я включаю режим усталого и бесконечно занятого мужа.

Вижу, как она изо всех сил старается быть понимающей женой. Это даже вызывает у меня легкое снисходительное умиление.

Я ухожу в кабинет и плотно закрываю за собой дверь.

Сажусь за стол, привычно включаю ноутбук, но светящийся прямоугольник экрана для меня сейчас просто белое пятно. Я смотрю сквозь него. Мысли мечутся совсем не вокруг чертежей с графиками. Больше всего меня волнуют сейчас вопросы о другом.

Кто ее надоумил?

Кто навел на след?

Такие разговоры не возникают из ниоткуда.

Мила никогда не бьет в лоб. Это не в ее характере. Ее стихия — долгое, изнурительное терпение. Она привыкла молча накручивать себя, проглатывать обиды и годами вариться в собственном молчании.

Да, вчера я крупно облажался с этой ложью про офис.

Но будем честны, я вру ей постоянно.

По мелочам, по-крупному — какая, к черту, разница?

Она и раньше ловила меня на нестыковках, замечала, как не сходятся концы с концами в моих оправданиях.

Но каждый раз она послушно делала вид, что принимает мою фальшь за чистую монету.

А сегодня что-то в ней изменилось.

Откидываюсь на спинку кресла, сцепляю пальцы в замок и смотрю в одну точку.

Дина.

Эта догадка возникает в сознании сама собой, без малейшего усилия. Слишком вовремя, чтобы списать все на случайное совпадение.

Глава 15

Мила

Мне становится стыдно почти физически.

Кажется, будто кожа внезапно истончилась и стала гореть под его прямым и искренним взглядом.

Роман сказал, что ему больно, и этого оказалось достаточно, чтобы я почувствовала себя последней дрянью.

Я тут же отступаю, внутренне съеживаюсь и начинаю лихорадочно прокручивать в голове события последних недель.

Бесконечные проблемы в бизнесе, этот кабальный кредит, который едва удалось выбить, новый партнер, методично вставляющий палки в колеса...

Роман ведь и правда выжат досуха.

И он, как настоящий мужчина, просто не хотел показывать мне свою слабость.

Всегда настаивал на том, что его прямая обязанность — оградить меня, Машу и Степу от любых бурь, сделать так, чтобы мы ни в чем не нуждались.

Наверное, поэтому он и соврал про офис.

Хотел казаться сильнее, чем есть на самом деле.

Я уже открываю рот, чтобы вымолить прощение за свое недоверие, но он медленно отходит к окну.

Прячет руки в карманы брюк и замирает, вглядываясь в непроглядную темень за стеклом.

— Мне нужно признаться, где я был этой ночью на самом деле, — произносит он вдруг чужим голосом. Слова даются ему с видимым трудом.

Я замираю, боясь даже вздохнуть.

Пульс гулким набатом бьет в висках и отзывается дрожью в кончиках пальцев.

Прикусываю губу до боли, и соленый привкус крови смешивается со слезами, которые я все еще запрещаю себе проливать.

Роман продолжает говорить медленно. Он будто заставляет себя заново проживать каждую секунду той ночи.

— Я сел за руль, поехал в сторону дома. Голова была как в тумане, вообще ничего не соображала от усталости. И уже на подъезде к поселку… на том крутом участке… — муж делает мучительную паузу, — я просто не вписался в поворот. Тупо свернул не туда и улетел в канаву.

Каждое его слово бьет наотмашь.

Мое воображение, всегда слишком живое, мгновенно рисует страшную картину: глухая темнота, ослепительная вспышка фар, леденящий душу скрежет металла и его беспомощное, неподвижное тело в искореженном салоне.

— Досадно, конечно, что машину перевернул, — добавляет он ровно, словно речь идет о пустяковой царапине. — Но ничего непоправимого. Сам цел, только ушибся немного.

— Господи… — шепчу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Делаю шаг к мужу. Из груди вырывается короткий, надрывный всхлип, и следом за ним наконец прорываются горячие, беззвучные слезы.

Роман отмахивается коротким, усталым движением.

— Все в порядке, Мил. Вызвал эвакуатор, благо ребята знакомые. Машину за пару часов подшаманили, привели в норму. Я даже умудрился поспать немного на диванчике прямо в мастерской, пока они возились.

Рома наконец поворачивается и смотрит на меня. В его взгляде проскальзывает почти мальчишеское веселье:

— Но кофе сейчас хочется просто невыносимо.

Я качаю головой, и в этом жесте смешивается все: ледяной испуг, жгучая вина, сумасшедшее облегчение и липкий, удушливый стыд за свои подозрения.

Подхожу вплотную, осторожно трогаю его за рукав, будто проверяю — настоящий ли он. Заглядываю в глаза, касаюсь кончиками пальцев его лица, лихорадочно выискивая следы аварии, синяки или ссадины.

К счастью, внешне все обошлось. Видимо, муж и правда родился в рубашке.

— Прости меня, — выговариваю я сквозь слезы. — Пожалуйста, прости. Я не должна была набрасываться на тебя с этими обвинениями.

Он едва заметно улыбается уголками губ, но этой скупой улыбки мне достаточно, чтобы тяжелый камень на сердце наконец треснул.

— Все в порядке, Мила, — произносит муж непринужденно, притягивая меня к себе. — Ревнуешь — значит любишь. Это нормально.

Я часто, судорожно киваю, прижимаясь к нему всем телом.

— Да. Люблю. Очень сильно люблю.

Мы стоим обнявшись. Я утыкаюсь лбом в его грудь, слушаю мерный ритм его сердца и вдыхаю знакомый аромат — легкие, едва уловимые нотки лаванды, которыми теперь пахнет его кожа.

Напряжение окончательно отпускает, растворяется без остатка, будто меня только что вытащили из ледяной полыньи в тепло.

Через пару минут я мягко отстраняюсь, вытирая щеки тыльной стороной ладони.

— Я сейчас, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я быстро.

Почти бегу на кухню. Пальцы привычно касаются кнопок.

Кофемашина шипит и булькает, наполняя кухню густым, горьковатым ароматом. Я стою у столешницы, опираясь на нее ладонями, и пытаюсь унять мелкую дрожь в пальцах.

Как же хорошо, что весь этот кошмар, нарисованный Диной, оказался просто фантазией.

За спиной раздаются шаги. Понимаю, что Роман не усидел в гостиной. Поворачиваюсь и улыбаюсь ему.

И в этот момент в кухню влетает Степа. Волосы смешно растрепаны после сна, пижама с машинками задралась на животе. Он замирает в дверях на секунду, сканируя обстановку, а затем бросается ко мне.

— Мам! — кричит он, обвивая мою шею руками так крепко, что я едва не теряю равновесие. — Ты плакала? Почему у тебя глаза красные?

Инстинктивно прижимаю его к себе, впиваясь пальцами в мягкую ткань пижамы, будто он может раствориться, если я ослаблю хватку.

— Нет, солнышко… просто… — лихорадочно ищу оправдание, — просто пар от кофе слишком горячий, вот глаза немного и защипало. Все хорошо.

Степа отстраняется и вглядывается в мое лицо — серьезно, испытующе, как умеют смотреть только восьмилетние мальчики, которые чувствуют фальшь за версту.

— А папа? — он переводит взгляд на Романа.

Рома стоит рядом. Когда он смотрит на сына, его лицо преображается. Смертельная усталость никуда не исчезает, но его лицо оживает. Он медленно опускается на корточки, широко раскрывая руки для объятий.

— Иди сюда, боец.

Степа бросается к нему без раздумий. Рома ловит его, прижимает к груди и на мгновение зарывается носом в его макушку.

Я вижу, как широкие плечи мужа расслабленно опускаются. И мне кажется, что только сейчас, обнимая сына, Рома осознал, какую бездну он проскочил по краю этой ночью.

Глава 16

Мила

Следующие несколько дней пролетают в бесконечных заботах. Дома стало спокойнее, но, как ни странно, моя бессонница никуда не делась. И тревоги не убавилось.

В день показа коллекции Дины я снова не могу уснуть всю ночь.

Забытье приходит лишь перед самым рассветом, и длится оно недолго.

Я просыпаюсь оттого, что Маша нарезает круги по коридору, хлопают дверцы шкафов, надрывно шуршат пакеты.

Каждый звук отдается в висках безжалостной острой иглой.

Голова даже не болит — она раскалывается, будто кто-то методично вбивал в нее гвозди всю эту бесконечную ночь.

Под очередной топот я заставляю себя подняться.

Комната плывет, углы смазываются. Придерживаясь рукой за стену, спускаюсь на кухню. Наливаю себе воды и выпиваю залпом.

В голове навязчивым рефреном крутится одна и та же мысль: я пью слишком много кофе. Эта бессонница, дрожь в руках — все из-за него.

И как назло, кофе у Дины, в гости которой я зачастила в последние дни, всегда был особенным: густым, бархатным, с самой вкусной на свете горчинкой.

Она приглашала меня, и я не отказывалась. Приходила к ней просто выдохнуть, поговорить — и незаметно для себя выпивала три, а то и четыре чашки…

И чувствовала себя почти счастливой.

А теперь наступила расплата. Голова трещит, желудок завязывается тугим узлом.

Это не дело.

Нужно взять паузу.

Перестать ходить к ней, пока я окончательно не превратилась в зомби.

— Мам! — Маша врывается на кухню, как стихийное бедствие. Волосы всклокочены диким облаком, на одной ноге черный носок, в руках вешалка с платьем.

Я узнаю его мгновенно. То самое черное, с глубоким вырезом на спине, процесс создания которого Дина мне показывала. Оно выглядит хищным и слишком взрослым.

— Где мои колготки? Те, со стрелкой! И тушь, водостойкая… Я же точно помню, что клала в косметичку, а ее там нет!

Я заставляю свои одеревеневшие губы растянуться в улыбку. Выходит, скорее всего, кривая гримаса, но дочь не замечает — она слишком увлечена сборами.

— В нижнем ящике, справа, — подсказываю я. — И тушь там же, в синей коробке. Посмотри внимательнее.

Маша уносится и через минуту возвращается, судорожно сжимая колготки в кулаке.

— Мам… а если я упаду? Прямо там, на публике? Или забуду, в какую сторону поворачивать? А если каблук сломается на середине подиума?

Медленно опускаюсь на стул. Тяну ее за руку, заставляя сесть рядом.

— Маш, посмотри на меня.

Она притихает. Беру ее лицо в свои ладони, вглядываюсь в черты.

Некстати, болезненным уколом, отмечаю, что глаза у нее — точь-в-точь как у Романа. И сейчас в них плещется дикая детская паника, смешанная с огромной, отчаянной надеждой.

— Ты не упадешь, Машка. А если и оступишься — просто встанешь, поправишь волосы и улыбнешься. Потому что ты — это ты. И когда ты выйдешь на подиум, все увидят не кусок ткани, не высоту каблуков и не эти дурацкие стрелки на колготках. Они увидят шикарную сильную девушку, которая идет вперед.

Мой голос все же срывается.

— А если кто-то решит сказать тебе вслед гадость… Пускай. Это их слова, их грязь. К тебе она не имеет никакого отношения.

Маша долго всматривается в мое лицо, будто ищет там подтверждение своей силы, а потом вдруг порывисто кидается мне на шею.

— Спасибо, мам. Спасибо, что ты здесь, со мной.

Прижимаю ее к себе, стараясь не разрыдаться. В глазах нестерпимо щиплет.

— Конечно, я с тобой. Куда же я денусь? Всегда.

Она отстраняется, и ее взгляд становится пугающе внимательным.

— Ты опять не спала, да? У тебя вид… странный.

Улыбаюсь через силу.

— Бессонница замучила. Наверное… и правда стоит завязывать с кофе. Слишком много его стало в последнее время.

Маша хмурится.

— Ты про кофе у Дины? Ты же сама говорила, что он лучший в мире. Что ты без него не можешь.

Я замираю, пережидая очередную вспышку боли.

Она накатывает внезапно и яростно, будто кто-то невидимый сжимает мой череп в тисках, проверяя его на крепость.

Закрываю глаза, считаю про себя короткие вдохи, заставляя мир перестать вращаться. Когда становится чуть легче, открываю глаза и киваю.

— Да. Он действительно вкусный, — отвечаю я. — Но здоровье дороже. Пора сделать перерыв.

Маша замирает напротив меня.

Ее лихорадочная суета, сборы — все вдруг отходит на второй план. Мои слова задели в ней какую-то потаенную струну, и звук получился тревожным.

Она молчит, а потом поднимает на меня глаза, в которых я читаю не просто страх — немую мольбу. И отчаянную надежду.

— Ты ведь не перестанешь с ней дружить? — она почти захлебывается словами. — Мам, пообещай, что не перестанешь!

Этот выпад настолько неожиданный, что я на секунду теряю дар речи.

— Машенька… — произношу я мягко. — Откуда вообще такие мысли? С чего ты это взяла?

Она слишком резко и нервно дергает плечом.

— Просто… — она запинается, кусая губу. — Ты это сказала таким тоном, будто вы поругались.

Я вглядываюсь в ее лицо.

Она не отводит взгляд, смотрит открыто, прямо, будто ждет окончательного приговора.

И в этот миг до меня доходит: для нее Дина — это не просто мамина подруга.

Это ее входной билет в модельный бизнес.

— Маш, — я беру ее за руку. — Никто ни с кем не рвет. Просто в любых отношениях иногда нужны паузы. Это нормально, так бывает у взрослых. Тебе восемнадцать, ты тоже уже взрослая. И ты скоро это поймешь.

— Но ты же обещала, что все будет хорошо! — шепчет дочка, и в ее голосе я слышу слезы. — Что она поможет мне… Что она… Она же хорошая, мам.

Я судорожно сглатываю, чувствуя, как внутри все неприятно сжимается в тугой холодный узел.

— Я обещала, что буду рядом с тобой, Маш, — отвечаю я, тщательно взвешивая каждое слово. — И это обещание я выполню, чего бы мне это ни стоило.

Маша кивает, но я вижу, что она не успокоилась. Ей мало моей поддержки, ей жизненно важно услышать совсем другие слова.

Глава 17

Дина

Едва заслышав знакомый низкий рокот мотора, я замираю перед большим панорамным окном примерочной. Выходит оно на парковку. И я вижу, как тяжелая дверь внедорожника распахивается и первым на тротуар выходит он.

Роман.

В темном пальто, с чуть приподнятым воротником, он кажется здесь чужеродным, но невероятно притягательным элементом.

Следом за ним идет Маша. В своем коротком салатовом пуховике она похожа на первый весенний листок. Глаза распахнуты от волнения, щеки уже залил нежный румянец.

Быстрым движением поправляю выбившуюся прядь, выше задираю подбородок и еще сильнее расправляю плечи. И иду их встречать.

Стоит Роману войти в вестибюль, как его взгляд мгновенно находит меня в пестрой толпе зрителей, ассистентов и моделей. Маша тоже меня видит и приветственно машет рукой.

Улыбаюсь им так широко, что мышцы лица начинают ныть.

— Маша, солнышко! — я лечу ей навстречу, стискиваю в объятиях, вдыхая сладковатый шлейф ее духов. — Все будет идеально. Слышишь? Обещаю тебе. Сегодня ты будешь просто сиять.

Она кивает, и я по глазам вижу, что она мне верит.

Переглядываемся с Романом и идем в гримерку. Входим в просторное помещение с зеркалами на трех стенах из четырех.

Эффектно разворачиваюсь к стайке ребят у самых больших зеркал — туда, где визажисты и модели уже вовсю варятся в рабочем угаре.

— Ребята, внимание! Вот наша новая звезда. Машенька, знакомься с командой. Обещаю, они тебя не съедят… Ну, по крайней мере, не сразу.

В воздухе рассыпается звонкий смех и приветственные выкрики.

Маша бросает на меня благодарный испуганный взгляд, и я подмигиваю ей в ответ: иди, мол, все под моим личным контролем.

А затем я мягко, но уверенно беру Романа под руку.

Даже сквозь плотную ткань пальто я чувствую пальцами твердость и жар его бицепса.

Он не пытается отстраниться. Только смотрит на меня тем тяжелым, пробирающим до мурашек взглядом, от которого у любой другой женщины давно бы подогнулись колени.

Но не у меня. Вернее, не сейчас.

— Пойдем, — говорю я приглушенно, самым доверительным тоном, на какой только способна. И тяну его за собой, вглубь ателье, подальше от лишних глаз. — Мне нужно тебе кое-что показать.

Мы скользим мимо бесконечных вешалок, мимо манекенов, замерших в полумраке подобно безмолвным стражам, мимо раскройных столов, заваленных шелком.

Я чувствую, как его ладонь на моей талии сжимается властно и требовательно.

Все идет по плану: он уже знает, к какой двери ведет этот путь.

Маленькая тесная примерочная под завязку забита коробками с фурнитурой, а единственную свободную стену занимает огромное, от пола до потолка, зеркало.

Я захлопываю дверь ногой — алая туфля на двенадцатисантиметровой шпильке бьет по дереву звонче, чем следовало.

Жду короткого щелчка замка, но в ушах стоит лишь шум моей собственной крови.

Или механизм заело, или я просто не дожала дверь... Впрочем, сейчас это не имеет ни малейшего значения.

Разворачиваюсь к Роману.

Он стоит непозволительно близко. И от него одуряюще веет мужской силой, дорогим кремом для бритья и тем едва уловимым запахом разгоряченного тела, который кружит голову.

Поднимаю руки, медленно веду ладонями по его плечам, заставляя его чувствовать каждый сантиметр моего движения. Его пальто еще хранит уличный холод, но я слишком хорошо помню, что скрыто под ним.

— Я невыносимо по тебе соскучилась, — произношу, впиваясь взглядом в его глаза. Голос предательски вибрирует, но мне уже плевать. — Думала, ты просто… очередное мое увлечение. Но уже несколько дней подряд я просыпалась каждое утро и первые мои мысли были о тебе. И я поняла… что я люблю тебя.

Его зрачки расширяются, затапливая радужку.

Секундная тишина, и Роман резким движением сбрасывает пальто прямо на пол.

Он перехватывает мою талию и буквально впечатывает меня в зеркало.

Холод стекла прошивает лопатки, и я жадно тянусь к его губам. Он отвечает мне с той же яростью, с тем же голодом.

Рома сильнее прижимает меня к зеркалу, и я чувствую, как воздух искрит между нами. Его ладони властно ложатся на мою талию, пальцы крепко впиваются в ткань платья.

Протяжный сладкий стон вырывается из моей груди.

— Дина… — хрипит он, обжигая дыханием шею и заставляя меня забыть обо всем на свете. — За дверью же люди…

— Пусть слышат, — шепчу я, запрокидывая голову и отдаваясь этому безумному вихрю чувств. — Мне все равно.

Я судорожно вцепляюсь в его плечи, чувствуя, как он напряжен, словно натянутая струна.

Роман едва сдерживается, его взгляд темнеет, становясь пугающим и манящим одновременно. Я обвиваю его ногами, притягивая еще ближе, и он издает глухой гортанный звук — смесь муки и восторга.

Это становится последней каплей. Преграды рушатся.

Я не сдерживаюсь и вскрикиваю, но Рома мгновенно накрывает мой рот ладонью. Его глаза горят лихорадочным огнем — в них власть, нежность и мольба.

— Тише, любовь моя… — шепчет он, пока наши сердца выбивают один сумасшедший ритм на двоих.

Я задыхаюсь от близости, от того, как сильно бьется его пульс под моими пальцами. Мир вокруг окончательно перестает существовать, превращаясь в яркую вспышку, от которой перехватывает дыхание.

— Роман… — выдыхаю я, когда он освобождает мои губы. — Я больше не могу…

Он целует меня — жадно, отчаянно, и я содрогаюсь всем телом, проваливаясь в невесомость. Все затихает, оставляя только нас двоих в этой пустой примерочной.

Тяжело дыша, прижавшись лбами друг к другу, мы стоим бесконечно долго. Его рука теперь ласково, успокаивающе гладит мою спину, возвращая нас в реальность.

— Я тоже тебя люблю, — нежно шепчет он, и я улыбаюсь прямо в его губы.

И именно в этот момент идиллию разрезает оглушительный металлический грохот. Как будто прямо за дверью кто-то с силой обрушил целый стеллаж.

Я вздрагиваю всем телом и резко оборачиваюсь на звук.