Предпоследнее

Предпоследнее гл1

 
Мичлов на своих двух, чувствовал себя прекрасно, особенно, когда хорошая подкладка под зад, и правое колесо слегка проворачивается на быстром  ходу. Чаще всего приходится проворачивать вправо.
Производится некий ширк по хорошо просушенному асфальту именно правым колесом, имеющим соответственно несколько потертый корд. Обещали  поменять на новый, но он сделал такое сдавленное фирменное выражение на лице, что тут же предложили поменять всю пару сразу. Теперь Мичлов ждал ее со дня на день.
Иногда на плоскости старого паркетного пола, натертого, как для постояльцев  - на горе инвалиду, воском, Мичлову удавалось на своей инвалидной коляске совершать нечто вроде  «полицейского разворота», - при езде, резко тормозишь, спинка отдается назад, принимая позвоночник, левое колесо схвачено плотно до хруста в пальцах, а правое - приспускаешь. 
Мякиши ладони чувствуют дрожание, характерный треск фактуры капилляров колеса и тут  же - переворачивается мир на сто девяносто градусов, и ты с ним оборачиваешься вокруг оси - встаешь, как вкопанный. Ага!
В эти секунды мозг обливается, черт знает чем. Чувствуешь, эх, не зря ж, не зря ж живешь.
Ощущаешь с лихвой, как никто из этих перебирающихся мелкими шажками по паркету людей свою полноценность бытия, будто ухватился только вот сейчас за край пера жар – птицу и тянешь ее. 
И даже понимая свой самый не престижный вид, слышишь, как  треплется у тебя внутри что-то, словно жирная рыба  в  ледяной проруби, жадно глотаешь воздух и одновременно ведешь наблюдение за ней. Это  и есть  сила жизни.
Раскрыв рты постояльцы глядят на тебя, в твои воспаленные глаза. Кто скажет, что ты чем - то ущемлен, обделен? Инвалид войны. Что, суки?
Дальше? Как раньше. Карма е@ная.
Ощущение оставить эту чертову коляску, отскочить куда-нибудь, свалиться из нее, на пол, и, не имея механической поддержки, подняться самостоятельно на зло и зависть всему, встать, отряхнуться, уйти. Мечта...
Ну, а если серьезно, после первой секунды впрыскивания дозы  адреналина, после свершившегося разворота, главное  удержаться за идиотски съемные подлокотники, которые чем дальше в эксплуатации, тем чаще  отрывались  от базового места. Вот тут-то могло иметь место провала полицейского номера: вздыбленный чуб, перепуганные глаза и в поднятых руках  - щепы подлокотников. А сам лежишь безжизненно, жалко валяешься на полу. Смех.
Но до такого не доходило. Разворот получался ловкий, хоть всякий раз и приходилось серьезно рисковать.
Мичлов вновь и вновь переживал душевный подъем.
Мичлов думал: пусть кто-нибудь из этих путешествующих, нашедших временное пристанище в их гостинице: мужчинах, женщинах, парах, молодых девчонках, не без корысти, ради  коих все это представление  он придумал. Пусть кто-нибудь из этих тонконогих красавиц взглянет внимательно в лицо, ему. Ему. В глаза, наполненные сдержанной хмуростью, в мужскую душу, в которой, на самом деле, живет пылающее умное сердце, обреченное провожать однообразные скучные дни, предназначенные строгой судьбой. 
Девочки? 
Но девушки смеялись над  отчаянным калекой, вздергивали носиками, прикрывая рты ладошками, перебрасывались звонкими фразами между собой, предполагая своими маленькими головками, что эти опасные «па» на перикепе есть часть  услуг, менеджмент гостиницы, и за это, разумеется, уже оплачено. И эта эскапада, на самом деле, забавна. Для них.
Были  сердобольные, их Мичлов различал в пять шагов. Какая - нибудь бл@дь подходила к нему, пережившему очередной раз цирковой шок, пригибалась, искала в его пиджаке карман, а, находя, бросала туда мелочь.
«Из - за таких бл@дей мир весьма неустойчив,» - рассуждал вояка, провожая злым  взглядом сердобольную.
Ну, а с другой стороны, любые деньги -  это деньги. На крайний срок их можно просто пропить.
Был еще процент девушек, приостанавливающихся. Из этаких – та делала шаг в сторону, отвлекаясь от своих дум, и как – то  этак невообразимо взмахивая кистью руки в воздухе, смешанном удивлении, поправляла локон волос прерывистым испуганным жестом, прерывала беседу по мобильнику.  
Отступала в сторону, все еще не соображая, что происходит, почему перед ней инвалид в коляске так счастлив. Обходила чурбана, цокая каблучками пропадала, не роняя ни слова, экономя эмоции. Такие для Мичлова – самые странные.
Когда - то он  был кристально чист, красив, умен, безупречен. 
Если сравнивать уступки, те немалые ассигнования настоящей личности перед прошлой, другой жизнью, все хорошее, подлинное, честным было до войны. 
Гулянки, девушки, алкоголь, секс. Наконец, встреча с единственной и это очарование, влюбленность... Несколько месяцев семейной жизни и сразу построение планов и все такое. 
Любовь до конца. Своими ледяными пальцами за  ворот держит и всматривается большими круглыми глазами, глазами Алины, в бледное лицо на больничной койке. Он  тогда читал в ней: «а ведь  мы больше никогда не будем так счастливы, как раньше, Андрей...»
Ждала  без вранья, когда он ушел на фронт, ждала.  Год и семь месяцев. 
Далее, после ротации, после очередного общения по телефону, вдруг почувствовал, как больно кольнуло в сердце, как обожгло обычное «пока», - слова прощания. В тот же день он получил от неизвестного адресанта СМС: « Прости, я -  с другим. Алина». 
Отправился обратно на фронт. «Пусть убьют!» Но сердце предательски жило.
Мичлов бросил вахту, бежал. По-мальчишески хлопая подошвами ботинок по  шоссе,  сам не понимал, чего  хочет. Бежать в сотни километров к ней? К ней...
«Алинушка».
Делал передышки, уходил в кювет, находил место перевести дух, спал на траве, перечитывал СМС., абонент которого уже никогда не отвечал.

Предпоследнее гл2

Вернули его через неделю, спящим в разваленном доме на пропаленном матраце. Мичлов уже путался куда деться и потому то шел вперед, то возвращался.
Взводный -дебил. От него несло перегаром, однако, он пытался вразумить:
- Ты под трибунал, что ли, хочешь, дотик?
Рядовой стоял выправлено смирно, по уставу, только мир ходил ходуном, а так все нормально.
Это тот мир, который столько раз предавал, много обещал с юных лет... ясных, глубоких чувств,  перспективу... 
На удивление командира в мичловских устах застряла улыбка,  и сбивчивое, невпопад, мотание головой, когда следовало отвечать на резкие фразы воспитателя положительно, показывало - с парнем что-то совсем не так. 
Как жить дальше?
В мире чувств нет ничего конкретнее, чем определенные претензии на определенного человека или определенным образом поставленные неразрешенные обстоятельства на определенных людей, на ком нужно повиснуть и решать свои проблемы. Искусство в том, чтобы тот, на кого поставлено - не знал, и ты - не знал. На то и существенная разница между женщинами и мужчинами, именно в том.
А вообще особым расположением звезд на моей карте… позавидуй мне.
- Ты понимаешь, дуборос, что теряешь прописку, статус, честь! Ради этих б@ть вещей люди сюда на месяц едут, засвидетельствовать свое пребывание в горячей точке, получить травму, даст Бог, или прострел в какую-нибудь мягкую часть. А ты, дурень, второй год на передовой, и такое ... Что прикажешь с тобой делать, а, сучий ты дуб?
- Я ... - кривлялась Мичловская физиономия, будто она намного сложнее была, чем вся эта война. И кто раньше предполагал, что на ней присутствует такой человечище! Глаза наливались рыскающей безысходностью.
Взводный не хотел, но почувствовал жалость к солдату.
"Хренов клен!"
- Я любил...
- Дурак, ты,  - бросил командир. 
- Где  ты, а где эти ... Все продается, а у тебя статус.  Ты здесь высунулся неправильно и в голову – осколок. Сможешь, предложить другую цену за себя?
 Андрей Мичлов молчал.
 - Ввязался  в бабьи игры, нюни распустил. - Впервые Мичлов увидел, как взводный прячет глаза, - я о тебе был другого мнения, товарищ, поверишь? 
 Взводный плюнул в сторону через ноздрю, прижав другую. Его не волновал откровенный взгляд рядового.
"К чертям!"
-  Здесь и там - это разные жизни. Здесь людей  рвет в клочья, короче...
Командир помолчал, поднял руку и постучал пальцем по тощей перекосившейся ключице солдата:
- Скажи спасибо  разведке, что притащили тебя вовремя. Рапорт бы лежал не хрен делать в другой части. Мы тут тебя своими силами проучим тебя, ты не переживай. Да ты, слышишь? 
Мичлов сфокусировал взводного, кивнул. Под глазом его  вырос нервный ком, и тут же лопнул.
- Бежать захочешь в следующий раз, - погрозил пальцем, отступая от дезертира на шаг, лейтенант, - к девке побежать и такое, прихвати оружие, чтоб заодно пристрелиться. Поблажек не дадим. Не ты один тут такой сладкий. «Война, какая бы она была - всегда преступление», и мы тут все преступники, понял? Расчленить тебя на кости и все тут.
Взводный сверкнул белками глаз, дрогнул тонким крылом сбитого набекрень носа. Не ожидая возражения, закончил, гнусавя: 
- Служить всякую минуту, за каждым поворотом и в разных вариациях готовсь. А скажут спи, иди спи.
Взводный оставил  Мичлова, приказав принять трое суток гауптвахты. 
Ушел, не оборачиваясь.
«Ах, Алина - Алиночка, - думал Мичлов,  - вот, как я из-за тебя..., если бы ты знала, какая херня вся эта война...»

***

Обозначая ближайшие сроки начала наступления, начбат перед рядами воинов, издали, пытаясь заглянуть каждому в глаза,  промахиваясь, вскользь, говорил  с бархатом в голосе, сдержанно покашливая:
- Был такой старик Хэм, старый испанский вояка. Так вот он говаривал: «Достойный мужчина должен умереть от пули в бою, или собственной - в висок!» 
Отбросьте, ребята,  от себя  на горючее, отмеренное нам великое время. На короткий промежуток  - атаки, из которых вернется не каждый из нас. Все - одно когда-нибудь все окажется позади, но Отчизна должна гордится вами. 
Оставьте пустое так, чтобы вам не было стыдно, ни в сорок, ни в шестьдесят, а напротив, приходило чувство гордости, за правильно проведенную тактику, и выполнение приказа командира, за спасение товарища, за выполнение боевой задачи. Придет время и всяк из нас будет ласкаться где-нибудь в чистыхводах синего моря, простынях любимого мирного дивана, теплым потолком дома, перед экраном телевизора
Он помолчал. Удостоверился в гробовой тишине, продолжил:
- Хэм не любил слово пенсия. Но, почему бы, ребята, и не отдохнуть после дел праведных? Не минует наши головы заслуженного жалования от государства, вот  только кто-то из нас доживет, а кто - то будет вспоминать, как зажигаются  звезды на фронте. Избранным Слава и Честь...
После патетики, проявления воодушевления в лицах воинов, как показалось начбату, ряды отвечали: «Слава, слава...! Служим, служим...»

***

Ровно за неделю до ротации Мичлов попал под обстрел. Ничего не помнил. Пришел в себя и увидел, как  кто-то с грязным лицом тянет его бесчувственное тело по песку, и как страшно  пекут колени. Хотелось дотянуться рукой до корежившегося малого и попросить прекратить движение, но рот был полон грязи и язык не слушался.
Забытье, больница.
- Рядовой Мичлов Андрей?
- Точно! - в кровати не бряцает твердостью голос. Осип. Да и кому  надо? Сознание едва отошло от наркоза.
- Ты не робей, парень, - говорил капитан первого ранга хирург Куролясов (зачем-то навсегда запомнилось эта фамилия) - сняли мы тебе, друг, ножку. Культя добрая  осталась – береги, бегать еще будешь. Не обессудь, - по - другому нельзя. По-другому бы - не жилец.
Хирург сказал быстро, четко, неотрывно глядя в  самые глаза Мичлова, как – будто стреляя на стрельбище и ушел. Только потом Мичлов понял, отчего капитан глядел ему в одну точку, не в глаза, а меж бровями. 
Отсутствующая нога болела.
Мичлов лежал, не желая глядеть вниз. Шелковистая, белоснежная простынь окутывала аккуратно руки, ногу лежащую вдоль. Горбышком. И не хотелось смотреть туда, на пустое место. А еще представлять, как они обе целые были, - ноги, невредимые и вспоминать, как  бегали по земле с детства… Невозможно.
 Он попеременно шевелил пальцами рук, потом переходил на пальцы ног, и не мог точно определить, какая, правая или левая нога отсутствовала.  
Дорога будущего должна ведь проходить в целом образе. Какой черт, что напутал?  Неужели придется приспосабливаться к чужой жизни, не размеченной ранее? Куролясов ошибся, - и культи никакой не осталось, так – черте что. Ногу  оттяпали по « самое не могу» и выше даже. Протез на это место не сел. Одна судьба - коляска.
Так и вернулся домой. Мать целовала, обливала слезами камуфляж, причитала. Но что? 
Вдвоем жить.
Ночью мать шила под плескающий экран телевизора на заказ, шептала что-то себе под нос, напевала, улыбалась сыну, а под утро раздавался ее крепкий храп. И Мичлов пробуждался, вскарабкивался на коляску и ехал выключить дьяволов телеящик. А потом возвращался, лежал, думая, как бы утихомирить грохот сна матери под самое утро.
"Ах Алинушка..." Как дальше жить? Уж что-то получится.