Предвестье

(*)

– А потом можно обтереть вот так… только круговыми движениями, по часовой стрелке, хорошо? – Конрад говорил безо всякого энтузиазма, сухо, как полагается равнодушному наставнику.

Рамос, впрочем, не обижался. Во всяком случае, внешней обиды никакой не проявлял. Во-первых, знал, что у Конрада за плечами есть своя история разочарования, что тот единственный человек, к которому Конрад прикипел всей душою, оказался вором, и воровал у кого? У мёртвых! Вся Алькала, вся белокаменная и гордая, полная сочной зелени, обсудила эту трагедию за спиною Конрада, ничего не сказав ему самому – знала Алькала, до последнего камня знала, что бедою это будет для Конрада, потому и не посвящала его своим беседам. Рамос в них не особенно участвовал, но ведь жил? Жил тут же! И знал.

Во-вторых, Рамос был благодарен Конраду и, конечно, наместнику – господину Ганузе за своё устройство. Нет, без содействия наместника ждало Рамоса, как и многих сирот Алькалы, житьё честное, но, откровенно говоря, по здоровью неподходящее. Хил он был для каменоломни Алькалы, слаб для водонапорной башни и для любого труда физического был слаб, к тому же, если слабость это дело проходящее, то вот хромота его, от самого детства была камнем. Брал Рамос стараньем. В игры его не особенно-то и брали, вот и учился. Но чему учиться? Гануза ещё пару лет назад ворчал:

– В столицу тебе надо, в столицу!

– Там свои умы, господин, – отвечал Рамос, твёрдо решивший жить там, где и родился. И умереть тут же, если придётся. Когда придётся.

– Мы бы помогли, – уговаривал Гануза, которому по сердцу были слова Рамоса, но понимал он – молод парень, ещё молод, глядишь, с годами страдать начнёт, мол, был у него шанс, а не дали возможности.

– Помогите устроиться тут, – отвечал Рамос спокойно. – У меня, господин наместник, такое убеждение есть, что каждый рождается и живёт там, где ему суждено жить. Травинка растёт в той земле, куда попала, там и тлеет. А я как травинка. Проку от меня не так и много, а пользу могу принести. Только вот не столице, там своих умников хватает – и богаче, и норовистее, а вот здесь?..

Размышлял Гануза куда пристроить юнца. В его то было характере, а как дочь его единственная в землю сошла, да по нелепой случайности, глупости даже, так и всё – не осталось у него забот иных, как заботы о чужих и для чужого дома.

До Конрада дело бы и не дошло, но Конрад старел. История же с Маркусом его подкосила ещё больше, и требовалась помощь – тут всякому это было видно. К тому же, кроме Конрада никто делом провожания мёртвого в последний путь в Алькале не знал. Рассудив так, Гануза призвал Рамоса и объявил ему предложение: поступать в ученики к Конраду.

– Только работа будет трудная. Не такая трудная как в камнях…

Но Рамос согласился. Не потребовалось объяснений, что умирают сейчас уже не так много, как в месяцы болезни, и вообще – это то, что всегда будет востребовано, хоть и тяжко, не сколько физически, сколько душевно, ничего не потребовалось – вся заготовленная речь Ганузы пошла прахом. Рамос согласился с ясной радостью и искренностью.

Конрада оказалось уговорить сложнее.

– Ты не дури, – строго сказал Гануза, – стареешь. Никто, кроме тебя, знаешь ли, этим делом не занимается в Алькале. А как меня хоронить придётся? Кому довериться? Вот то-то же!

– Так и быть, – согласился Конрад, – только вас, господин наместник, я хоронить не собираюсь. Вы меня переживёте.

– Ну… может быть и переживу, если смысл будет, – Гануза усмехнулся, – пока же не упрямься и парня не жми. Этот не тот…

Гануза смутился. Он всё ещё чувствовал небывалую вину за Маркуса, сам же притащил его!

Но ничего. Понемногу склеилось. Не так, как прежде, и без тепла, но сошлось. Конрад был сух и равнодушен – учил, направлял, исправлял, не ругал, но замечал недостатки с холодной справедливостью. Он понимал, что может быть мягче, да и следовало бы быть мягче – Рамос легко схватывал всё на лету, был терпелив и спокоен, не навязывался с беседами и отмалчивался большую часть времени, словно и сам боялся быть неловким и ненужным. Да, следовало быть мягче, но Конрад не мог.

Всё его тепло, всё, что было в его душе невостребованного, в какой-то момент уже даже забытого, дрогнуло, когда в его доме и мастерской появился Маркус – подвижный, шустрый, лёгкий на разговор и шутку.

И на решительность, от которой всё ещё где-то тоскливо поднывало в желудке.

И ему Конрад, забывший, кажется, что вообще способен на проявления чувств и заботы, проявлял настоящую теплоту. Ему казалось, что это его сын. А здесь…

Рамос был другим. Сосредоточенным, молчаливым, не любил шуток. Он не ждал от Конрада тепла и не был задет его отсутствием. Он знал, что у него могла бы быть и более печальная судьба. Да и работа была не такая уж и тяжёлая.

Так и существовали. В сухих обрывках фраз, в вежливости и взаимной тишине.

– Здесь ровнее, – говорил Конрад и это могло быть его единственной репликой за день к Рамосу. Он не мог справиться с собой. Должен был, но не мог! Это Маркуса он учил прежде. Это Маркус должен был здесь стоять! Это он должен был стоять преемником, а в итоге…

Где Маркус? Гнёт спину каменщиком, живёт честно, хоть и трудно. И его нет! А вместо него вот этот вот неплохой, но совершенно чужой юноша!