Предыстория об отряде "Чëрные пауки"

1 глава. Ведьмак Бонарт.

Глава I. Серебро и тишина

Бонарт ненавидел рассветы.

Не потому что они были красивыми — к красоте он давно относился с подозрением. И не потому что рассветы несли надежду — надежду он считал роскошью для тех, кому есть что терять. Рассветы он ненавидел за другое: в это время кровь особенно хорошо видна.

Роса цеплялась за траву, за сапоги, за край плаща. Она впитывала тёмные пятна медленно и жадно, будто сама земля не возражала против убийства. Мир не был невинен — он просто умел притворяться.

Бонарт стоял на краю поляны и молча проверял ремни доспеха. Движения были спокойные, почти ленивые, но в них не было ни одной лишней секунды. Всё, что он делал, он делал так, будто уже делал это тысячу раз — и, возможно, именно поэтому был ещё жив.

Доспех был простым: кожа, металл, никаких гравировок, никаких гербов. Ведьмаку не нужны символы. Его узнают и так. По глазам. По походке. По тому, как вокруг него становится тише.

Длинные чёрные волосы были стянуты кожаным шнуром. Ухоженные — не из тщеславия, а из практики. Волосы, попавшие под клинок или когти, — плохая причина умереть. На лице — старая щетина, несколько шрамов, которые уже никто не считал. Самый заметный тянулся от виска к щеке, бледный, как память, к которой не хочется возвращаться.

За спиной — серебряный меч.
На поясе — стальной.

Старый порядок. Не из школы, не из книжек. Из опыта и ошибок. Если перед тобой человек — сначала сталь. Если не человек — серебро. Перепутаешь — долго не поживёшь.

— Оно там… — голос старосты дрогнул, не дойдя до конца фразы.

Бонарт не повернулся сразу. Он знал этот голос. Знал этот страх. Люди всегда говорили одинаково, когда нанимали ведьмака: будто сами боялись, что слова привлекут беду.

— Где именно? — спросил он спокойно.

— В овраге, — староста махнул рукой и тут же отдёрнул её, словно боялся, что направление запомнят. — По ночам воет. Сначала скот… потом людей. Троих уже утащило.

— Детей? — уточнил Бонарт.

Староста сглотнул.

— Пока нет.

— Пока, — повторил Бонарт без интонации.

Он наконец повернулся. Староста был низкий, сутулый, с руками, в которых было больше земли, чем крови. Такой не врёт — такие молятся, чтобы всё закончилось чужими руками.

Мешочек с монетами перекочевал в ладонь ведьмака. Тяжёлый. Тёплый. Чужой. Он не пересчитывал. Деньги всегда одинаковы — они пахнут страхом и облегчением.

— Если оно разумное — я попробую поговорить, — сказал Бонарт.

— Поговорить?.. — староста моргнул. — С этим?

— Иногда это дешевле, — ответил ведьмак.

Он развернулся и пошёл к оврагу, не оглядываясь. Люди редко любят смотреть, как их проблемы уходят. Ещё реже — как они возвращаются.

Овраг был узким, сырым. Земля там была тёмной, будто её долго поили падалью. Запах стоял густой — гниль, шерсть, кровь. Вурдалак. Старый. Голодный. И, судя по следам, уже перестал различать добычу.

Бонарт остановился и положил ладонь на рукоять серебряного меча.

— Выходи, — сказал он негромко. — Я не пришёл красть твою территорию.

Ответом был рык.

Вурдалак выскочил резко, без предупреждения — как мысль о смерти, которая всегда приходит не вовремя. Кривое тело, вытянутые лапы, пасть, полная жёлтых клыков. Когда-то это было человеком. Теперь — бухгалтерией ошибок.

Серебро вышло из ножен без звука.

Удар был один. Чистый. Без злобы, без лишнего движения. Голова отделилась от тела так легко, будто сама хотела упасть.

Тело рухнуло в грязь и дёрнулось ещё раз — по привычке.

Бонарт стоял над ним несколько секунд, прислушиваясь к миру. Мир молчал. Значит, всё.

Он вытер клинок о траву, медленно, аккуратно.

— Прости, — сказал он телу. Не из жалости. Из уважения к тому, кем оно когда-то было.

Он убрал меч и пошёл обратно.

Рассвет окончательно вступил в свои права. Птицы запели. Трава блестела. Мир выглядел почти честным.

Бонарт знал лучше.

Мир стал немного чище.

Ненадолго.

......

Дорога была дрянной.

Не «плохой» — именно дрянной, из тех, что будто специально ведут через места, где мир забывает притворяться цивилизованным. Глина липла к сапогам, колёса редких телег оставляли глубокие, кривые раны в земле. В канавах стояла тёплая вода, пахнущая гнилью и старыми испражнениями. Здесь легко было умереть — и ещё легче исчезнуть.

Бонарт шёл пешком.

Корету он продал в ближайшей деревне — лошадь была старая, да и не любил он ехать, когда тело ещё помнило бой. Пешком проще думать. И сложнее застать врасплох.

Он почувствовал присутствие раньше, чем увидел.

Это было не ощущение опасности — к ней он привык. Это было узнавание. Как запах, который невозможно спутать. Как старая рана, занывшая без причины.

Ведьмак.

Бонарт остановился.

— Выходи, — сказал он спокойно, не поворачивая головы. — Я тебя уже узнал.

Смех раздался справа — тихий, неприятный, будто кто-то царапал ногтем по стеклу.

— Всё такой же самоуверенный, — сказал голос. — Даже трогательно.

Он вышел из-за валуна медленно, демонстративно не спеша.

Златовласка.

Когда-то они были в одной школе. Когда-то — если это слово вообще применимо к ведьмакам — почти друзьями.

Златовласка был высоким, худым, слишком худым даже для мутанта. Длинные светлые волосы спадали на плечи неровными прядями, будто он нарочно не давал им выглядеть аккуратно. Лицо — острое, насмешливое, с вечной полуулыбкой человека, который всегда знает что-то мерзкое про собеседника.

Глаза — янтарные, мутные. В них не было усталости. Только интерес.

— Ты выглядишь плохо, Бонарт, — продолжил он. — Стареешь. Или просто слишком часто оставляешь врагов живыми?

Оружие у него было странное.

Не меч. Не сабля. Не катана — вообще ничего привычного.

Цепной серп.

Короткая рукоять, от неё — тяжёлая цепь, а на конце изогнутый, широкий серп с зубчатым краем. Серебро и сталь сплетались в нём так, что оружие подходило и для людей, и для тварей. И было ужасно неудобным — если ты не знаешь, как им пользоваться.

2 глава. Оцу и веснушки.

Они выехали рано.

Утро было холодным, влажным, с туманом, который лип к коже, как плохое предчувствие. Корета стояла у дома перекошенная, старая, с треснувшими досками и скрипучими рессорами. Из тех, что держатся не на гвоздях, а на упрямстве.

— До границы доедет? — спросила Оцу, осматривая колёса.

Бонарт присел, провёл ладонью по оси, проверил крепления.

— Если не развалится — значит, судьба за нас, — сказал он. — Если развалится — тоже.

Она фыркнула, но ничего не сказала.

Он помог ей забраться в корету, подал сумку, аккуратно уложил её рядом. Движения были точные, без суеты. Он делал это так же, как готовился к бою — заранее, без лишних слов.

И всё же он ловил себя на том, что смотрит.

Как Оцу поправляет плащ.
Как выбивается прядь волос.
Как на её лице снова проступают веснушки — особенно ярко в утреннем свете.

Почему-то именно они цепляли взгляд. Не глаза, не губы. Эти маленькие, упрямые точки, будто напоминание, что перед ним живой человек, а не очередная остановка на дороге.

Он отвернулся.

Корета тронулась.

Дорога была долгой. Неровной. Местами разбитой так, что каждую кочку чувствовали оба. Леса сменялись полями, поля — снова лесами. Иногда попадались хутора, иногда — только следы от костров и телег.

Оцу молчала долго. Слишком долго для человека, у которого в голове крутятся вопросы.

— Ты веришь в добро? — спросила она внезапно, когда корета въехала в редкий лес.

Бонарт не ответил сразу. Он держал поводья, глядя вперёд.

— Я верю в последствия, — сказал он наконец.

Она повернулась к нему.

— Это не ответ.

— Это единственный, который работает.

Некоторое время ехали молча.

— Ты жестокий, — сказала Оцу, не обвиняя. Скорее, констатируя.

Он усмехнулся.

— Я живой.

Она изучала его профиль: спокойное лицо, сосредоточенный взгляд, длинные чёрные волосы, убранные назад. Он выглядел собранным, будто дорога была ещё одним боем, просто растянутым во времени.

— Ты никогда не сомневаешься? — спросила она.

— Сомневаюсь, — ответил он. — Просто не позволяю этому влиять на удар.

Оцу опустила взгляд, задумалась. Ей хотелось спорить. Хотелось сказать, что мир не так прост, что люди — не только последствия. Но она чувствовала: он не позирует. Он говорит так, потому что иначе не выжил бы.

И это вызывало странную смесь — уважение и тревогу.

Бонарт снова поймал себя на том, что смотрит на неё.

На то, как она сидит, поджав ноги.
Как держит сумку, будто та может исчезнуть.
Как иногда украдкой смотрит на него — быстро, будто боится, что её поймают.

Ему не нравилось это чувство.

Оно делало его менее внимательным к дороге. Менее собранным. Более… человеком.

— Граница близко, — сказал он, больше себе, чем ей.

Оцу кивнула.

Ставки росли.

А ведьмак ненавидел дороги, на которых нельзя просто развернуться.

....

Костёр они развели ближе к вечеру.

День вытянул из них силы медленно, но основательно. Корета скрипела, лошадь фыркала, дорога тянулась, будто нарочно проверяя терпение. Когда солнце начало клониться к лесу, Бонарт без слов свернул с тракта.

— Здесь, — сказал он.

— Уверен? — спросила Оцу, оглядываясь.

— Достаточно далеко от дороги, чтобы не встретить глупцов, — ответил он. — И достаточно близко, чтобы не заблудиться утром.

Он спрыгнул первым, проверил землю, осмотрелся. Всё это — быстро, почти незаметно. Оцу уже привыкла: он никогда не останавливался полностью. Даже когда казалось, что отдыхает.

Огонь занялся не сразу. Дрова были сырые. Бонарт молча подкладывал ветки, пока пламя не стало ровным, устойчивым. Когда он сел напротив, между ними оказалось достаточно света, чтобы видеть лица, и достаточно тьмы, чтобы прятать мысли.

Оцу протянула руки к огню.

— Странно, — сказала она после паузы. — Я всегда думала, что ведьмаки не сидят вот так. У костра. Как обычные люди.

— Мы и не сидим, — ответил Бонарт. — Мы сторожим.

— Даже сейчас?

Он пожал плечами.

— Особенно сейчас.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Ты всё время напряжён, — сказала она. — Даже когда молчишь.

— Если расслаблюсь — могу не проснуться.

— Ты правда думаешь, что на тебя кто-то нападёт?

— Я знаю, — ответил он спокойно. — Это вопрос времени, а не вероятности.

Оцу нахмурилась.

— Так нельзя жить.

Он посмотрел на неё поверх пламени.

— Можно. Я живу.

Она открыла рот, чтобы возразить — и закрыла. Потому что не нашла слов. Потому что он был прав, и это злило.

Некоторое время они молчали. Огонь трещал. Где-то вдалеке ухнула птица.

— Ты боишься? — спросила она вдруг.

— Да, — ответил Бонарт сразу.

Это застало её врасплох.

— Чего?

— Ошибиться, — сказал он. — Выбрать не тот момент. Не тот путь. Не того человека.

Оцу опустила взгляд.

— А смерти?

Он подумал.

— Нет. Смерть честнее, чем жизнь.

Она усмехнулась слабо.

— Ты ужасный собеседник.

— Зато надёжный, — ответил он.

Она рассмеялась тихо, почти беззвучно. Потом зевнула и плотнее закуталась в плащ.

— Я устала, — сказала она. — И, если честно, мне спокойно.

— Со мной? — уточнил он.

— Да, — ответила она после паузы. — С тобой.

Он ничего не сказал. Только кивнул.

Оцу легла ближе к огню, свернулась, как кошка. Некоторое время она ворочалась, потом дыхание стало ровным.

Бонарт смотрел на неё дольше, чем следовало.

Она дрожала. Совсем немного, но он заметил. Он поднялся, тихо, чтобы не разбудить, и накинул на неё дополнительное одеяло, подтянул край, чтобы не задувало.

Её веснушки в свете огня казались мягче, теплее. Почти домашними.

Он отвернулся.

Сел обратно, спиной к дереву, меч под рукой.

Одиночество вернулось.

Но теперь оно было другим.

Не привычным. Не удобным.

Он сторожил её сон.