Прежде чем Сава впадёт в Дунай

Прежде чем Сава впадёт в Дунай

— Смотри, это Сава, а вон там — Дунай, — Йен указал на две реки. — Это то самое место, где они пересекаются.

— О, правда? — она грустно улыбнулась. Конечно, она знала это. Вообще-то всю свою жизнь она знала это, так как родилась и выросла в Белграде. И жила здесь сейчас. И, конечно, она также знала, почему он это сказал. Чтобы поменять тему разговора, превратить всё в шутку, чтобы успокоить её и заставить себя поверить, что всё будет хорошо. Просто хорошо. Но это была большая ложь, красивая ложь. Чтобы дать им ещё пять минут, прежде чем они скажут друг другу «прощай». Потому что это был конец. Для него. Для неё. Для Любляны, для Загреба, для Белграда. Для каждого города, в котором они когда-либо были, к которому когда-либо принадлежали.

Ему не нравилась бывшая Югославия, ей не нравилась настоящая Северная Америка. Она родилась в Белграде, он был из Калгари.

Они встретились в Любляне. Он, если честно, не помнит, как вообще стал (неожиданно для себя) проводить большую часть своего времени в таких странах, как Словения, Хорватия, Сербия, Босния и Герцеговина и так далее. На Балканском полуострове, если коротко. Сначала ему это нравилось, как что-то необычное, развивающееся и очаровательное. Чудесное. Такое маленькое приключение. К тому же, его бизнесу нужно было расширение. Новые рынки, новые территории. Он строил небоскрёбы, не восточноевропейская тема, не южнославянская это уж точно. На самом деле тогда он должен был поехать в Россию. Рынок больше, да и цены.

Она была на встрече. У неё был проект. Не небоскрёб, но очень красиво и умно сконструировано. По крайней мере на бумаге. Выиграла патент. Она была независимым архитектором.

— Не думаете ли вы, что я из сербской разведки? — спросила она его тогда. Потому что он пялился на неё. Очень странно, подозрительно, в то же время надменно улыбаясь. Он не знал, зачем это сделал. Это было ошибочно и провокационно. Ему было стыдно за своё поведение.

Она старалась пошутить. Было очень глупо, ведь он даже не знал, что она сербка.

— Что? Я… просто… Простите, — он кашлянул. — Вы не можете быть из разведки.

— Это вы хотите так думать. Почему бы и нет? Вы же тоже можете оказаться агентом разведки, — она оглядела его с ног до головы. — Откуда вы, кстати?

— Из Канады.

— Хм-м…. Канадская разведка. Очень интересно.

— Я не из разведки.

— Это вы так думаете, — она наклонилась ближе к нему и шепнула. — На самом деле, мы все из разведки.

Позже она задаст ещё несколько раз этот вопрос. Он так и не понял, что она хотела этим сказать. Может, она и правда была из разведки? Почему она отчаянно старалась убедить его в этом? Или, может, она пыталась сказать что-то. Что-то очень важное; то, что сотрясёт землю и изменит мир. Или это был просто способ завязать разговор. Хотя, на самом деле, этот разговор завязали его глаза.

В ту ночь он подумал, что она оптимистка и, в принципе, очень весёлая дама. Двадцать один — в душе, а тридцать четыре — в паспорте. Свободная и беззаботная натура.

Это позже он понял, что она была разбита, разрушена. Или, лучше сказать, расколота. Как этот чёртов полуостров. Как Югославия.

— Так ты социалистка или коммунистка?

— Это шутка такая? Господи, что за стереотипы, должно быть, сидят у тебя в голове, если ты задаешь мене такого рода вопросы! Значит, по твоему мнению, то, что я родилась в социалистической стране, автоматически делает меня коммунисткой или социалисткой?

— Нет, я просто думаю, что те идеи, которые ты высказываешь, они из этой идеологии.

Она, в принципе, любила поговорить о социальных вещах и внутренней политике. Зарплаты, пенсии, многодетные семьи, население за чертой бедности и как помочь им, процент безработных, налоги. Не то, чтобы она хотела спасти мир, нет, но… Она хотела найти кое-что, чего в мире не было, чего мир не был в состоянии ей дать. Справедливость. По крайней мере, он думал так. И был абсолютно не прав. Потому что ей не нужна были справедливость или равенство, она знала, что никогда не сможет их найти. Она просто.. болтала.

Они начали с разговоров. Просто два человека, обсуждающие проблемы их и не совсем их жизни. Они проводили так много времени вместе, потому что она работала на него, потому что они всё ещё строили это чёртово здание в Любляне. Он знал, что в один прекрасный день это всё закончится. Но не мог ничего поделать, сделать первый шаг. Не был в состоянии понять, что происходит с ним: просто увлечение, хоть и безумное, или, возможно, любовь?

— Мы все живём, знаешь, в таком большом пузыре. Этнокультурном. И никак не можем из него выбраться, — он не всегда понимал, почему она говорит те или иные вещи в определённые моменты. Могла сказать, когда они молчали. Или работали, обсуждали чертёж. Могла сказать и замолчать на полчаса, ничего не объясняя. Даже если он спрашивал.

— Почему? — он тогда не понимал, что этими фразами пытается ему показать себя. Открыть дверь. Она указывала на нужные двери. Только он не мог подобрать ключ.

— Потому что привязанность сильное чувство. Обстановка и происхождение тоже роль играют. Я стану большим этнокультурным пузырём, если покину регион, — это был один из немногих случаев, когда она всё-таки ответила.