Прелести безумия

Глава 1. Та, что не умеет сидеть на месте

Ария проснулась затемно — не от шума, не от холода, а оттого, что внутри что-то щёлкнуло: «Вставай, день уже ждёт, а ты спишь».

Она откинула одеяло, босиком ступила на прохладный деревянный пол и потянулась так, что хрустнуло в спине. Волосы — длинные, рыжие, непослушные — рассыпались по плечам огненным водопадом. Она не стала их убирать.

За окном ещё только начинало сереть, но Ария уже знала: сегодня будет жарко.

— Госпожа Ария, вы не одеты!

В дверях замерла горничная Мири — молодая, вечно взволнованная, с круглыми глазами, будто каждое утро видела призрака.

— А зачем? — Ария подошла к гардеробу, проведя пальцами по деревянным створкам. — Солнце ещё не встало, а я уже должна быть в корсете?

— Но если кто-то увидит…

— Кто? Федька? — Ария рассмеялась. — Ёж не осудит.

Она выбрала платье сама — лёгкое, льняное, цвета утреннего неба, без кринолина, без лишних оборок. Такое, в котором можно бегать, прыгать и забираться на крышу. Мири охнула, но спорить не стала — бесполезно.

— Ваш отец просил передать, — начала горничная, пока Ария натягивала платье через голову (корсет она надела, но затягивать не дала — «я дышать хочу, Мири, это полезно»), — чтобы вы сегодня были осторожны.

— Я всегда осторожна, — Ария подмигнула в зеркало.

— Он сказал… — Мири запнулась, подбирая слова. — За эту неделю пропало три девушки. Из города. Вашего возраста.

Ария замерла на секунду. Только на секунду.

Потом повернулась к горничной, и на её лице не было страха. Было что-то другое — любопытство, смешанное с лёгкой усмешкой.

— Три? — переспросила она. — И никто не нашёл?

— Ищут. Но пока…

— Значит, плохо ищут.

Она подошла к окну, распахнула ставни. В сад ворвался утренний воздух — свежий, с запахом мокрой земли и пионов.

— Я буду осторожна, — сказала Ария, не оборачиваясь. — Передай отцу. Но сидеть в четырёх стенах из-за того, что кто-то пропал — это не жизнь.

— Госпожа…

— Мири, я умею за себя постоять.

Она сказала это не хвастливо. Просто как факт.

С детства — верхом, с кинжалом, который отец подарил на двенадцатилетие («девушка должна уметь защищать себя, даже если ей никогда не придётся»), с драками на рынке, когда кто-то обижал слабых. Ария не искала проблем. Но если проблема находила её — проблема жалела.

Она выпрыгнула в окно.

Не потому, что дверь была далеко. А потому, что так веселее.

Сад встретил её росой и птицами.

Она бежала по мокрой траве, подол платья намок и потяжелел, но ей было всё равно. Пионы стояли тяжёлые, мокрые, похожие на взбитые сливки. В кустах возился ёж — Федька, старый знакомый.

— Привет, колючий, — Ария присела на корточки. — Ты хоть не пропадаешь. Умный.

Ёж фыркнул.

— То-то же.

Она сорвала пион, воткнула в волосы — пусть будет. Потом перепрыгнула через невысокую ограду и оказалась на тропинке, ведущей вниз, к городу.

Особняк её семьи стоял на холме — белый, с синей крышей, с резными ставнями и глицинией, которая оплетала веранду так плотно, что летом там всегда была тень. Здесь она родилась, здесь выросла, здесь знала каждый угол, каждую трещинку в полу.

И каждое утро она убегала.

Не потому, что ей было плохо дома. Наоборот — дома её любили. Отец — седой, серьёзный, с мягкими глазами, которые умели только смотреть с нежностью. Мать — тихая, с вечно испачканными краской руками (она рисовала, плохо, но с душой). Младший брат Лен — вечный сорванец, который таскался за ней хвостом, пока не подрос и не начал таскаться за девчонками.

Ей было хорошо дома.

Но за стенами особняка была свобода.

Город только просыпался.

Ария спустилась по Чёртовой лестнице — сто тридцать две ступеньки, почти отвесные, с выщербленными краями — и оказалась на нижней улице. Здесь пахло свежим хлебом, рыбой, жасмином и ещё чем-то сладким — то ли пирожками, то ли летом.

— Ария! — торговка зеленью, тётушка Марта, замахала рукой. — Ты опять раздетая?

— А что такого? — Ария подошла, оперлась локтями о прилавок. — Погода тёплая.

— Простудишься.

— Не простужусь. Я крепкая.

Она купила три зелёных яблока — самых кислых, от которых сводит скулы — и пошла дальше, жуя и разбрызгивая сок. На неё оглядывались. Кто-то улыбался, кто-то качал головой.

Ария привыкла. Она была из тех, кого невозможно не заметить.

Рыжие волосы горели на солнце. Веснушки рассыпались по лицу и плечам. Глаза — зелёные, с золотыми искрами — смотрели на мир так, будто каждая секунда была подарком.

Она не была красавицей в классическом смысле. Она была лучше — она была живой.

— Госпожа Ария, — к ней подскочил мальчишка-посыльный, запыхавшийся, с взъерошенными волосами. — Вам письмо.

— От кого?

— Не знаю. Какой-то господин. Сказал, что вы сами поймёте.

Ария взяла конверт. Бумага плотная, дорогая, с сургучной печатью. Печать она не узнала.

Сунула в карман, не читая.

— Спасибо, — сказала мальчишке и дала монету. — Передай, что я подумаю.

— Над чем?

— Над тем, что неизвестные господа не будут писать неизвестным девушкам просто так.

Ария сунула конверт в карман платья — и тут же забыла о нём.

Потому что в этот момент кто-то схватил её за локоть.

— Ария! Ария, солнце моё, ты где пропадаешь?

Лисса.

Глава 2. Та, что не умеет сидеть на месте

Не просто любопытство. А что-то большее — жажда острого, опасного, настоящего.

— Когда? — спросила она.

— Ночью. В полночь.

— Я буду.

Лисса прищурилась:

— А твой отец?

— А что отец? — Ария усмехнулась. — Он будет спать. Как все нормальные люди.

— Ты ненормальная, Ария.

— Спасибо, — она подмигнула. — Это лучший комплимент.

Они ещё немного поболтали — о пустяках, о платьях, о том, что Лисса влюбилась в какого-то парня из пекарни, но «это секрет, никому». Потом разошлись.

Ария вернулась домой, когда солнце уже клонилось к закату.

В особняке пахло ужином.

Мать возилась на кухне — она любила готовить сама, хотя прислуга справлялась не хуже. Отец сидел в столовой, читал что-то в толстой кожаной папке — бумаги, счета, вечные дела.

— Ария, — сказал он, не поднимая головы. — Садись. Поешь.

— Я не голодна.

— Садись, — повторил он. Твёрже.

Она села.

Мать принесла суп — густой, с зеленью, от которого шёл пар. Брат Лен уже уплетал за обе щеки, не поднимая глаз.

— Как прошёл день? — спросил отец.

— Хорошо, — Ария взяла ложку. — Встретила Лиссу.

— Лисса хорошая девушка.

— Лучшая.

Несколько минут ели молча. Тишина была тёплой, домашней. Слышно было только звон ложек и дыхание матери, которая всё время забывала сесть и металась от плиты к столу.

Потом отец отложил папку.

— Ария, — сказал он. — Я хочу поговорить.

Она внутренне напряглась. Знала этот тон.

— О чём?

— О твоей безопасности.

— Папа…

— Дослушай.

Он посмотрел на неё — серьёзно, без улыбки. Его седые брови сдвинулись к переносице.

— Три девушки за неделю. Это не шутки. В городе говорят разное: кто-то их похищает, кто-то… — он запнулся. — Короче, я не хочу, чтобы ты шастала по ночам.

— Я не шастаю.

— Ария.

— Честно!

Он вздохнул. Мать села рядом, положила руку на плечо дочери.

— Милая, — сказала она мягко. — Мы просто волнуемся. Ты у нас одна такая.

— Хорошо, что одна, — улыбнулась Ария, но улыбка вышла натянутой.

Она чувствовала, как время утекает сквозь пальцы.

Ужин тянулся бесконечно.

Отец рассказывал про дела. Мать — про новые рецепты. Лен вставил пару глупых шуток, и все засмеялись.

Ария смеялась вместе со всеми.

Но внутри считала минуты.

После ужина отец позвал её в кабинет.

— Ещё кое-что, — сказал он, доставая из ящика стола свёрток. — Я хотел отдать это позже, но… может, сейчас самое время.

Он развернул ткань.

Там лежал маленький кинжал. Не тот, что она носила с детства — новый, с изогнутой рукоятью, украшенной серебряной вязью.

— Это тебе, — сказал отец. — На всякий случай.

Ария взяла кинжал. Он был лёгким, удобным.

— Спасибо, папа.

— Носи с собой.

— Обязательно.

Он хотел сказать ещё что-то, но она обняла его — крепко, как в детстве. Он замер на секунду, потом обнял в ответ.

— Будь осторожна, — прошептал он.

— Всегда, — шепнула она.

Но уже знала, что врёт.

Она ждала.

До полуночи оставалось два часа, когда Ария наконец поднялась к себе.

Мири уже ушла спать. В коридорах было тихо и темно.

Ария сняла платье — то самое, льняное, цвета утреннего неба — и бросила его на стул. Из кармана выскользнул конверт. Она даже не заметила.

Она натянула тёплую юбку до щиколоток, плотную кофту с длинными рукавами, накинула плащ — тёмный, почти чёрный. Волосы собрала в тугой узел, чтобы не мешали. Обулась в мягкие кожаные сапожки — удобные, почти бесшумные.

На поясе — новый кинжал.

В кармане — старая монета на удачу и кусок хлеба, если проголодается.

Она подошла к окну.

Внизу — сад. Тёмный, молчаливый. За оградой — тропинка, ведущая вниз, к Чёртовой лестнице, а потом — к Старой Беседке. За кладбищем.

Там, где никто не ходит.

Она улыбнулась.

— Ария, ты дура, — сказала она себе шёпотом. — Пошли.

Она перелезла через подоконник — аккуратно, беззвучно — и повисла на руках, прежде чем спрыгнуть в кусты.

Приземлилась мягко, как кошка.

Сапоги утонули в мокрой траве.

Ничего.

Она оглянулась на особняк. Окна спальни родителей были тёмными. Брат спал на втором этаже, и его храп было слышно даже отсюда.

Никто не узнает.

Она перепрыгнула через ограду и побежала вниз по тропинке.

Луна висела низко, жёлтая, как глаз хищника.

Ветер трепал полы плаща.

Сердце билось ровно, но быстро — не от страха, от предвкушения.

Она бежала в ночь, к страшилкам, к запретному месту, к тому, что должно было стать просто весёлым вечером.

И улыбалась в темноту.