Превращение в человека

Глава 1.

Промозглый холод кафеля впивался в дрожащие ладони. Я замер, прижавшись к полу в темном углу чужой ванной, и вслушался в этот ужасный, предательский звук.

Бум-бум. Бум-бум.

Сердцебиение.

Оно стучало где-то за каскадом ребер, хаотично-быстрое, неровное, как у пойманной в тиски испуганной жертвы. Каждый удар вновь ожившей плоти отдавался эхом по всему телу, громче всего отстукивая в черепной коробке, настолько ярко после веков ледяной тишины, что мне невольно хотелось вскрикнуть.Сжав челюсти до хруста, я вцепился когтями в голову, надеясь заглушить этот ужасающий звук.

Дьявол!

Как такое возможно?

Всего пару часов назад я слышал последний всхлип умирающего человечишки, попавшегося мне на глаза во время вылазки. Его трепещущее в отчаянии сердце нравилось мне куда больше того, что упрямо разрывало мою грудную клетку прямо сейчас. Оно было сладким, как и его кровь. Маленькое, сосудистое и мясистое, оно легко рвалось под напором жадных до плоти клыков, оставляющих на губах медвяный привкус.

Признаться, я обожал его предсмертное биение. О, это прекрасное, эфемерное биение! Его так легко было погасить, придавить, вырвать. Оно сдавалось так изящно, переходя от бешеного галопа к аритмичному подрагиванию, а затем – к тихому, последнему вздоху, похожему на трепет крыльев мотылька, пойманного на булавку. Я знал каждый нюанс этой мелодии и с каждой новой жертвой всегда стремился воспроизвести его вновь. Это ведь истинно настоящее искусство, верно?

Но теперь это сладкое воспоминание лишь острее оттеняло воцарившийся в моей собственной груди ад. Дрожа от новых ощущений, я прислушивался к тому, как барахлит и кашляет забытый мотор, который я возненавидел всего за пару минут. Он не останавливался, сколько бы я ни просил. Этот мясистый комочек, размером со спелый инжир, так и просился, чтобы я его вырвал к чертовой матери.

Упрямое чудовище.

Я ненавидел этот звук. Ненавидел ощущение трепещущей, живой плоти внутри меня. Ненавидел холод, пробирающий до костей, и жар, разливающийся от неумолимо работающего источника жизни.

Но больше всего я ненавидел ту, что заставила мое сердце биться вновь.

Стоит ли мне рассказывать эту до смешного унизительную нелепость? Брат засмеет, когда узнает, а если узнает сам Мастер…

По его распоряжению я отправился на одну из многочисленных миссий, которые не предвещали ничего с ума сводящего, но были очень важны для нашего клана. Плевое дело – пробраться в лабораторию и убить некую ученую по имени Элис Картер. Врача-иммунолога.

Я существую уже более трехсот лет, и мне не раз приходилось убивать людей, которым довелось приблизиться к тайне нашего существования. С каждым разом средства их борьбы с вампирской сутью становились все изощреннее: сначала натертая чесноком одежда, затем серебряные пули. После они выдумали синтезированные феромоны, приманивающие к источнику, начиненному серебром, а затем добрались и до нейротоксинов. Изящные дротики, пробивающие кожу и парализующие нашу регенерацию на драгоценные минуты – достаточно для того, чтобы всадить все тот же серебряный клинок или отрубить тебе голову. Умно и подло, раздражающе эффективно для их уровня развития.

Но венцом их наглости, их научного кощунства, стали чертовы вакцины, словно мы не древняя верхушка пищевой цепочки, а очередной вирус нынешнего бесславного века. Что делают эти вакцины… мы даже не можем представить.

Правдиво одно: на протяжении веков их успех был локальным и временным, когда людям и правда удавалось убивать моих братьев и менять наш путь развития и приспособления, но это капля в море для того, чтобы добраться до нашего бессменного Мастера. Истинно то, что даже спустя тысячелетия они не смогут искоренить разросшиеся по исторической канве корни нашего рода. Что бы они не применили – мы сумеем приспособиться. Вот какой Вере нас всегда учили, и я был ее жарким поклонником.

Моя уверенность в успехе была непоколебима. Мне нужно было уничтожить создательницу вакцины, и я сделаю это без единого вопроса. Маленький подарок судьбы в виде сочного, молодого сердца, принадлежащего пышущему здоровьем охраннику небольшого научного центра, только подогрел мой внутренний азарт уничтожить очередную ячейку вражеского общества и придал мне немного сил.

Я нашел свою жертву за полночь, совершенно одну, сгорбленную над микроскопом, с темными кругами под глазами – классический облик одержимого смертного грызуна, копашащегося в вещах, которые ему не принадлежат. От нее нещадно несло спиртом и химическими отходами, но сладкий звук аккуратно бьющегося сердца привлекал сильнее, чем отторгал от витающего вокруг девушки смрада. Внутри нее наверняка стучало что-то невероятно вкусное.

Словно услышав о моем желании сожрать ее, Элис обернулась. В уставших глазах не возникло страха ни в момент осознания чужого присутствия, ни в момент, когда раздирающий легкие холод сгустился вокруг нее. Я не прятался и не стеснялся своего истинного облика, ибо не было нужды оттягивать момент знакомства моих клыков с ее нежной кожей.

Один выверенный рывок – и я был позади нее, рука в темной перчатке обхватила горло, прижимая к прохладной поверхности стола. Ее сердце – о, я почувствовал его сразу, сквозь тонкую ткань халата и напряженные мышцы спины – забилось как бешеное.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Быстрое, звонкое, испуганное. Сладостная музыка, которую я жаждал оборвать.

– С-стойте, – прошипела она, пытаясь вывернуться. Ее пальцы судорожно потянулись к столу, к какому-то шприцу с мутной жидкостью. Идиотизм. Какой шприц остановит меня?

– Заткнись, – я прижал наглую девчонку сильнее к себе и наклонился к ее шее, туда, где пульсировала яремная вена. Запах ее крови, чистый и горячий, смешанный с этим странным химическим шлейфом, ударил в ноздри. Предвкушение блаженной силы заставило забыть о ядовитом блеске в ее глазах. Мои клыки коснулись кожи – тонкой, податливой, такой хрупкой...

Глава 2.

Тошнотворная волна паники отхлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя ледяную пустоту в желудке, дрожь в коленях и ощущение, будто меня несколько раз пропустили через мясорубку, а после выжали лишние соки. Я лежал ничком на грязном полу, прислушиваясь. Не к сердцу, ибо оно все еще колотилось, но уже не с той бешеной, разрывающей грудную клетку частотой. Медленнее. Глубже. Все еще ненавистно громко, но... управляемо? Или я просто выдохся настолько, что даже паника показалась этой приблуде непозволительной роскошью.

Я вслушивался в рассвет: скулящие по еде шавки, монотонная трель птиц, редкий звук проезжающих мимо автомобилей и голоса возвращающихся после ночных похождений в баре пьяниц – все это неприятным гомоном смешивалось в моем сознании, не давая сосредоточиться на чем-то одном. Кроме того, серый, холодный свет пробивался сквозь щели в приколоченных к окну досках, не достаточно обжигающий, но предупреждающий легким покалыванием на открытой коже, точно приставленный к горлу нож, что пора сваливать. Благостно то, что поздней осенью солнце входит в полноправное владение небом позже обычного, поэтому у меня еще был шанс куда-нибудь улизнуть, пока оно не разыгралось на полную мощь.

Регенерация, хвала Мастеру, работала. Скрипуче, с надрывом, словно старый двигатель, залитый песком вместо масла, но жжение в глазах наконец утихло до тупой ломоты. Мир вернул четкие очертания того помоища, в котором мне суждено было залечь на дно. Груда мусора в углу, обвалившийся дверной проем, лужа чего-то темного и липкого на полу неподалеку – отголоски моей прошлой жизни, когда я еще не был тем величественным существом, которого все боятся.

Да и сам домишко напоминал мне ту берлогу, где я жил будучи отщепенцем. Хотя, то была яма, вырытая в обрыве над сточной канавой спального района. Там вечно несло сплавом сырости, кислой сырой похлебки из гнилых кореньев и моего собственного немытого тела. Норка маленького человека по прозвищу Заяц. Оно приклеилось ко мне, как грязь к сапогам мимо снующих громил, так и жаждущих наступить на тебя двумя ногами. Бегал я искусно и тогда, но тогда меня догоняли, чтобы добить, а не убегали прочь, чтобы спастись от моих клыков.

Позорище.

Голодное до низших удовольствий отребье. О, какое же это отвратительное время, когда мной правил не изысканный зов крови, а сосущая, стягивающая живот в узел пустота, которую я пытался заполнить объедками с рынка, украденной у пьяницы коркой хлеба, теплой водой, в которой мыли тухлое свиное мясо. Я лизал эту воду и был тому благодарен…

Еще хуже, что приевшийся за ночь страх тогда был моим дыханием, моей защитой от стражников с дубинками или таких же как я голодных бродяг, более сильных отбросов, способных отнять у меня последнее. Я жил в страхе засыпать и просыпаться, сталкиваясь с последней человеческой инстанцией перед смертью – безнадегой.

Он пришел в одну из ночей, когда я уже почти перестал бояться смерти. Тогда я полз в свою обветшалую берлогу, истекая кровью после неудачного "дела". Купец оказался не столь пьян, а охрана его слишком бдительна. Смятые носки сапогов долго облизывали мое лицо прежде, чем бугаям вздумалось бросить меня в иссохший канал, из которого я все что и мог, так это безнадежно ползти, надеясь не помереть на полпути. Признаться, я мог умереть и там, но подыхать в грязи на виду у всех было страшнее, чем в своем логове.

Когда настали сумерки он возник передо мной из тени… нет, сама тень сгустилась в подобие высокого, невероятно статного человека. За его спиной подобно ночному полотну струился плащ, не касаясь развалившихся перед ним помоев из грязи и чужой блевотины. Я замер, ожидая очередного пинка, плевка или самой смерти – словом всего, что мог представить человек моего положения.

– Ползти так далеко... ради этого? –– вкрадчивый, упоительный голос прозвучал над самым ухом, хотя Он стоял поодаль, видимо, не желая приближаться к источнику зловония. – Упорства в тебе больше, чем разума, человек.

Я попытался что-то сказать, но жалкий хрип и надувающиеся пузыри крови на губах – вот и весь мой ответ. Ему это не понравилось. Спустя секунду расстояние между нами было преодолено, и холодные пальцы подняли мой подбородок, заставляя пересечься взглядами. Помню, какими были его глаза тогда, хоть я и не знал названия этому цвету. Горящий изнутри кармин, неподвластное человеку пламя. В них не было ни презрения, ни интереса, только сухая оценка моего отчаянно бьющегося сердца.

– Страх, – продолжил Он, не разрешая отвести взора. Слово это еще долго висело поверх остальных сказанных им фраз, тяжелое и реальное, перебивающее любую мысль, но я искренне пытался вслушаться и вникнуть. – Голод. Боль. Ты знаешь их вкус. Знаешь цену. Это большая редкость. Большинство тонут в удобствах, в не принадлежащей им роскоши, но ты... – алые глаза сузились, пламя в них вспыхнуло ярче, – ты рожден в грязи и в ней можешь сгнить. Или...

Шепот его звенел в ушах громче моей крови. Подсознательно я уже знал, что он скажет, и был готов принять это, но я словно был загипнотизирован его словами, его безумной энергией, пытающейся вколотить меня глубже в разжиженную грязь.

– ...взять силу, которая вырвет тебя из этого ада. Навсегда.

Я знаю, что он не предлагал спасения. Он предлагал абсолютное и беспощадное оружие, мой единственный выход. Из жалости ли или из возможности, но я принял его дар с огромной благодарностью.

Сейчас этот дар я должен был сохранить любой ценой.

Медленно, опираясь на сырую, покрытую плесенью стену, я встал. Каждый мускул ныл, протестуя против движения. Посмотрев в полуразбитое зеркало восстановившимся зрением, я увидел пустоту. Себя я мог оценивать лишь осматривая доступное и ощупывая недоступное взгляду. Ожоги на руках и лице не исчезли, лишь затянулись уродливыми, розовыми струпьями, зудящими и стягивающими кожу. О, дьявол, как же они напоминали шрамы. Это плохо. У вампиров не бывает шрамов.