Причем здесь Медея?

Пролог

Ливень барабанил в крышу автомобиля. Я сидела, зажатая между двумя полицейскими, их форма отдавала затхлой кожей и чужим потом. Мы ехали на последнее заседание. За окном пронеслась реклама клиники «Новая жизнь», улыбающаяся женщина, прижимающая новорождённого к груди. Та же стилизованная, угловатая надпись, что и на визитках Сергея. Я отвернулась.

Вчера следователь спросил: «Вы хотели его наказать?»

Я смотрела на паука в углу, методично обматывающего муху.

«Нет. Я хотела, чтобы он увидел. Наказание - это мелко. Я хотела дать ему понимание.»

Он что-то записал. Ручка скрипела.

«А дети? Они что, часть этого понимания?»

Я не ответила. Правда звучала бы как бред. Правда в том, что в той комнате, пропахшей шампунем «Беби» и застоявшимся молоком, я перестала видеть в них детей. Они стали уликами. Последними доказательствами нашей жизни, которую он собрался вычеркнуть. А с ненужными уликами поступают просто, их устраняют.

Машина резко затормозила. «Приехали, гражданка Гуцаева», - бросил водитель, с явным презрением в голосе. Так в паспорте. Всегда так и было. Никакой «Никитиной» не существовало. Пять лет тени, и никакого юридического следа.

Я вышла под дождь. Капли резали кожу, как мелкие стёкла. Здание суда вздымалось передо мной, серый бетонный утёс. И я поняла: всё это - суд, дождь, эти чужие, жадно-равнодушные взгляды, не наказание. Это финальные титры. Фильм кончился той ночью. А сейчас я просто расскажу, что было до них.

Глава 1. Руно

Наш дом под Питером хранил один и тот же запах: холодного камня, пожелтевшей бумаги библиотеки и горьковатого миндаля перегретого оборудования, который пропитал даже шкафы в гостиной. Воздух был густым, неподвижным. В нём висела пыль от фолиантов и тихое, вечное ожидание, того, что род продолжится, а «Руно» останется в стенах. Этот дом не жил, он охранял. А я была живым замком, залогом его вечности.

Сергей Никитин появился в тот день, когда привезли чёрную икру к приезду инвесторов. Он был с ними, гладкими мужчинами, чьи часы отбивали секунды с навязчивой чёткостью. Он отстал от группы и оказался рядом со мной у тяжёлой двери в подвал, откуда доносилось ровное, угрожающее гудение.

«Здесь живёт ваше чудовище?» - спросил он, и уголок его рта дрогнул, не улыбкой, а намёком на неё. В его взгляде не было ни опаски, ни почтения, лишь холодное, аналитическое любопытство, которое вдруг стало личным, направленным на меня.

«Не чудовище. Пульс», - выпалила я, сама удивившись этой формуле.

Он слегка наклонил голову, будто поймал интересный сигнал.

«Пульс должен биться на свободе, - произнёс он так тихо, что слова услышала только я. Его палец коснулся не моего запястья, а холодного металла дверной ручки. - Не в каменных склепах.»

Прежде чем я нашла что ответить, его пальцы уже скользнули по экрану планшета, который он держал в другой руке. Он повернул его ко мне без предупреждения, как бы продолжая одну и ту же мысль. На экране - стеклянные башни, парящие в облаках.

«Вот где он должен биться. Там думают о будущем, а не хранят прошлое.»

Его фраза была не просто диагнозом. Это был приговор моей жизни.

Потом он закрыл планшет и посмотрел на мои руки, в царапинах от пайки микросхем и чёрных чернильных пятнах.

«У тебя руки творца, - констатировал он просто, и его взгляд скользнул по спинам инвесторов в соседней комнате. - А у них, руки хранителей музея. Первые меняют погоду. Вторые, лишь носят зонтики.

Это был не комплимент. Это была оценка актива. И предложение.

Он дождался, когда группа скрылась в кабинете отца, и протянул мне визитку. На ней, та же стилизованная, угловатая надпись, что позже будет на рекламе клиник. «Новая жизнь».

«Если передумаешь носить зонтик, — сказал он так же тихо, как у двери в подвал. -Пульс лучше всего бьётся в своём ритме. Не в том, который ему навязали».

Я взяла картонку. Она была гладкой и холодной. Он не ждал ответа. Просто кивнул и пошёл догонять своих.

Щелчок раздался не в тот вечер. Он назревал годами, в каждом «нельзя», в каждом взгляде отца, оценивающем меня как носительницу наследственного кода, а не как человека. Но Сергей стал тем самым точным, холодным ключом, который вошёл в заржавевший замок.

И звук поворота был слышен только мне.

Той же ночью я отправила на номер с визитки пустое сообщение. Без текста. Только точку. Ответ пришёл через десять секунд: «23:00. Ты знаешь что». Соглашение состоялось.

Ключ от подвала отец хранил в шкатулке рядом с перстнем деда. Я выдавила оттиск на размягченном пластике от старой коробки с комплектующими, пока он спал, измученный очередным улучшением «Руна». Пластик пах пылью и предательством.

Ночью я спустилась. Сервера гудели, как спящие звери. Жёсткий диск с «Ядром» лежал в бархатном мешочке на специальной стойке из титанового корпуса. На ощупь он был тёплым, почти живым.

Я уже сделала шаг к выходу, когда на лестнице возник Миша. Мой брат. Шестнадцать лет, в руках — тарелка с бутербродами с икрой.

«Слышал шаги… Думал, проголодалась, как раньше», - пробормотал он.

Мы в детстве тайком вскрывали банки с икрой в холодной кладовой и ели её ложками, сидя прямо на каменном полу, чувствуя себя соучастниками великого преступления.

Увидев диск в моих руках, его лицо обмякло. «Лена… Отец… Это же всё…»

Из тени материализовался Сергей. Я не услышала, как он вошёл.

«Всё в порядке, - сказал он голосом, которым усмиряют испуганных животных. -Мы просто забираем своё.»

Он толкнул Мишу плечом, чтобы пройти. Толчок был не злым, а отстранённым, будто отодвигая мебель. Но Миша, отпрянув, оступился на отполированном камне ступени. Затылком с глухим, мясным щелчком встретил острый выступ чугунной батареи. Он рухнул. Тарелка звякнула и покатилась. Икра чёрными, маслянистыми блёстками рассыпалась по полу, смешиваясь с тёмной, медленно растущей кровавой лужей.

Я застыла, парализованная. Сергей наклонился, приложил два пальца к шее брата.

«Жив. Контузия, не более. Всё под контролем.»

Он взял меня за локоть, крепко, почти больно. Вывел на пронзительный мороз, усадил в тёплую машину.

«Ты дрожишь.»

Он снял свой шерстяной шарф, грубо обмотал мне шею. От него пахло дорогим мылом, кожей и ледяным воздухом.

«Теперь мы - одна кровь, - прошептал он, его губы коснулись моих ледяных пальцев. - Одна судьба. До конца.»

Из тонированного стекла я видела, как в окне дома зажегся свет, как он метнулся из комнаты в комнату. Через час пришло сообщение от отца: «Миша! Скорая! Где ты?» Я выключила телефон. Всю ночь я смотрела в потолок номера отеля, где нас поселил Сергей. Во рту стоял вкус железа, будто я разгрызла термос. В шесть утра я включила телефон. Сорок семь пропущенных. Последнее сообщение, три часа назад: «Его нет.»
Я вошла в ванную, закрылась и села на пол. Хотела заплакать — слёз не было. Хотела закричать — горло было сжато тисками. Я просто сидела и смотрела, как мелко-мелко дрожит моя рука. Это была не паника. Это был сбой системы, которую я считала собой.

Дверь приоткрылась. Сергей поставил на табуретку чашку кофе.

А вечером, представляя меня своим первым московским партнёрам, он положил руку мне на плечо и сказал просто:

«Моя Медея.»

Это имя прозвучало как титул или новая должность. Лену, ту, что осталась в доме с запахом миндаля, с этого момента больше не существовало.