Причини мне любовь

Пролог.

Дни в моей жизни проносились чередой и походили друг на друга, словно являлись клонами или братьями-близнецами, различаясь только принесённой едой и сменами медперсонала.

А вот сегодня, впервые за долгое время, в палату, где я была одна, пришёл странного вида гость.

Не знаю, как он пробрался, ведь в это отделение пускали только родственников и близких больных.

Незнакомец вёл себя нагло и бесцеремонно: довольно громко протащил металлический стул по кафельному полу, заставив меня открыть глаза и выплыть из дремотного тумана, вызванного остаточным воздействием медикаментов.

Моё зрение хоть и сильно ухудшилось за последнее время (впрочем, как и общее состояние), но всё же позволило мне разглядеть худого паренька в накинутом на плечи белом халате.

Он закинул ногу на ногу и наклонился ко мне, заглядывая в лицо. Заговорил не здороваясь.

— Беда с вами, Анжелика Павловна. Дни ваши сочтены, — произнёс без тени жалости или сочувствия ко мне.

Я потянулась к телефону, пристёгнутому к бедру, чтобы написать вопрос на экране, но он остановил мою руку, накрыв её своими горячими пальцами.

— Мне известно, что после операции вы потеряли способность говорить. Но я пришёл рассказывать, а не слушать. Если это понятно — моргните.

Я послушно моргнула, проглотив вязкую слюну. Боль, почти никогда не проходившая, начинала усиливаться; скоро меня скрутит так, что будет невмоготу, поэтому я собралась нажать кнопку вызова. Без лекарств мои дни и ночи превращались в кошмар.

— Ну потерпите хоть немного, — возмутился пришелец. — Я ведь спасти вас хочу. Но для этого вам необходимо побыть в здравом уме и твёрдой памяти.

Я снова моргнула и зачарованно уставилась прямо в его чёрные глаза.

— У меня для вас есть предложение, от которого невозможно отказаться. Есть одно тело… прежняя хозяйка решила переродиться и уже покинула его. У вас же всё как раз наоборот — ваше тело доживает последние часы, а душа жаждет продолжить жить. Мы вас поменяем! — весело закончил этот безумец.

Я несколько раз открыла и закрыла рот, словно рыба на суше, пытаясь осмыслить, о чём он говорит.

— Ладно уж, спрашивайте, что хотите… — будто угадав мой немой вопрос, махнул он рукой.

Пока я трясущимися пальцами, с ошибками печатала на экране текст, парень взял с прикроватной тумбочки мою бутылку с трубочкой и стал из неё пить, поглядывая на меня. Забрав выпавший из моей руки телефон, прочёл вслух:

— «Я согласна. Но если вы дьявол — ничего кровью подписывать не стану».

Гость лукаво взглянул на меня и рассмеялся.

— Ну уж нет, моя дорогая, я — спасатель! Я из хороших. И помогаю исключительно хорошим людям. Таким, как ты. И для этого мне твоего согласия не нужно. На самом деле я пришёл предупредить. Так сказать, ввести в курс дела.

В палату не постучавшись вошла медсестра. В руках она несла контейнер со шприцами. Я на миг перевела взгляд в её сторону, а когда вернула обратно — паренёк исчез, словно испарился.

— Как ты, Лика? Держишься? — спросила Ирина, вытаскивая шприцы. — Может, напишешь отцу? Пусть придёт попрощаться. Ему же потом самому совестно будет?

Я кивнула, соглашаясь с ней, хотя знала, что никому писать не стану. Зачем? Я звонила ему три месяца назад, когда ещё могла говорить. Просила помощи — не денег, просто приехать, проведать после операции, побыть немного. Но он нашёл десяток причин отказать. Мне двадцать шесть, а у него — двое малышей от второго брака. Он нужен им больше.

Ирина, довольная моим кивком, подключила капельницу, сделала уколы, сменила памперс и простынь подо мной. Мягко улыбнулась мне на прощание и ушла. Я прикрыла глаза, чувствуя, как накатывает новая волна боли, а в ушах начинает шуметь. И ещё тошнота — постоянная спутница моих последних месяцев.

— Ну так вот, — неожиданно продолжил голос спасателя.

Я испуганно открыла глаза, испытывая самые настоящие эмоции, о существовании которых у себя уже успела позабыть.

— Тело будет довольно молодым по меркам вашего мира. Ты будешь уметь читать, говорить и знать обо всём, что знала его прежняя хозяйка, что касается общих знаний. Правда, её личных воспоминаний у тебя не останется — но тут уж как-нибудь выкрутишься. Только никому не рассказывай, что ты попаданка, не нужно, поверь. Там, куда ты попадёшь, это не слишком приветствуется. Могут запереть в «серый дом» до конца дней.

Он почесал широкий лоб и продолжил:

— Твоя предшественница была дамой сомнительной и угодила в щекотливое положение. Она в тюрьме — и ты окажешься там же. Суд присудил ей экзекуцию в тысячу магических иссушений. Объяснять подробно времени нет, просто поверь, что для магессы это крах. Но у тебя-то магии не было и нет, так что бояться совершенно нечего. Проси для себя наказание в полном объёме. Тогда сразу же выйдешь на свободу, а дальше — живи как хочешь, процветай. Главный запрет для тебя — суицид, помни об этом. Совершишь его — и душа потеряет право на перерождение и обратится в дым. Если поняла — моргни дважды.

Я еле дослушала его тираду, решив, что у меня вновь начались галлюцинации. Поэтому просто закрыла глаза и вскоре погрузилась в липкий, бесконечный сон смертельно больного человека, понемногу уходящего в никуда.

Глава 1. Новое утро.

Когда я впервые открыла глаза в новом теле, мой разум отказывался верить в то, что всё происходит со мной на самом деле. Что другие миры существуют. Что можно, умирая в одной жизни, проснуться в чужой плоти, сохранив все воспоминания прошлой жизни.

В той, в которой был период, когда я, прикованная к больничной койке, зачитывалась книгами о попаданках. Ирония заключалась в том, что по всем канонам жанра мне была положена сверхсила, красивая внешность и, конечно же, роковая любовь короля или наследного принца.

Я осторожно огляделась, стараясь не шуметь. Помещение было огромным, белёным, напоминающим зал европейского средневекового монастыря. Высокие стрельчатые окна под потолком пропускали слабый свет надвигающегося рассвета, выхватывая из тьмы бесформенные груды тряпья — спавших на матрасах людей. Решив не привлекать внимания, я замерла, сосредоточившись на внутренних ощущениях, понимая, что больше не ощущаю главную спутницу моих последних месяцев.

Боль — та самая, беспощадная, точившая меня изнутри, как ржавчина, — исчезла.

Её не было!

Тело, хоть и незнакомое, ощущалось лёгким, почти невесомым. Только руки отягощали массивные металлические браслеты, холодные и непривычно тяжёлые, весившие каждый не меньше чем по килограмму.

— Добра и мира, госпожа, — донёсся шёпот с соседней лежанки. — Как вы себя чувствуете?

— Очень… странно, — выдохнула я, поворачивая голову и пытаясь в полумраке разглядеть говорившую. — Словно пыльным мешком ударили… Я совсем ничего не помню. Где я? И… кто я…?

— Ах, госпожа, это всё последствия иссушения и недомогания, — с сочувствием прошептала невидимка. — Вы пролежали в горячке три дня. Имя ваше — Миссилия Эбонт. Вы жена виконта Эбонта из города Ардара. И вы магесса! И очень сильная. По крайней мере, раньше ею были. А я — Астрель Лалли. Ночую рядом с вами, но на дружбу не претендую.

— Сколько я здесь нахожусь? — спросила я, цепляясь за эту ниточку информации.

— Через две недели будет ровно три года, госпожа. Вы всегда держались стойко, но последнее наказание вас сильно измотало.

— А ты знаешь, за какой проступок я сюда попала?

В темноте послышался тихий вздох.

— Вы и это забыли? Несчастье, да и только. А здесь вы из-за пожара. В нём погибла женщина. Говорят, у самого губернатора сгорела невеста, его «истинная», и в этом обвинили вас. Подробностей не знаю, всё только слухи ходят. Вы… вы не очень любили разговаривать и делиться прошлым. До сегодняшнего дня не обращали на меня внимания, словно я пустое место.

Мы проговорили ещё немного, пока вокруг не начали шевелиться другие обитательницы зала. Они поднимались со своих жёстких лежанок с тихими стонами и зевками.

— Старшая у нас тут Мэриэль, — прошептала Астрель. — Она общается с конвоем и с начальником. Если что нужно передать на волю — только через неё.

---

Спустя две недели я уже вполне обосновалась и, как ни странно, начала чувствовать себя вполне приемлемо. Эта тюрьма ломала все мои представления, почерпнутые из фильмов и книг родного мира. Здесь не было решёток на окнах, и если сильно постараться, можно было увидеть простирающиеся поля и кусочек леса.

Женщины вокруг, хотя и осуждённые, были вполне дружелюбны и миролюбивы. Многие грамотны и по вечерам читали вслух короткие истории или старые газеты.

Астрель, ставшая моим невольным гидом, потихоньку рассказывала о каждой: мошенницы, воровки, неверные жёны, попавшиеся с поличным, были основным контингентом этих стен. Убийцей, судя по всему, была только я одна. И меня сторонились и остерегались. По словам Астрель, все три года я держалась холодно, высокомерно и часто грубила тем, кто пытался заговорить.

Режим здесь был поразительно прост: вставали, когда хотели, готовили сами. Центром нашей камерной жизни был очаг, расположенный прямо посреди зала, на полу.

Я была под большим впечатлением, став свидетелем зажигания огня под котлом.

Мэриэль, женщина средних лет с усталым лицом, подошла к очагу, провела над ним руками, шепнула гортанные, непонятные слова — и в пустоте вспыхнуло пламя. Ярое, тёплое, живое. Я еле сдержала возглас восторга, вовремя вспомнив, что, по легенде, я и сама когда-то была способна и не на такое.

После еды женщины брались за шитьё — чинили одежду конвоиров, вышивали флаги для армии и монастырей. Под монотонный труд они пели грустные песни, сплетничали о новостях, которые редкими каплями просачивались к нам после чьих-либо свиданий с родными, или просто молчали, каждая думая о своём.

Я помнила о способе, который мог освободить меня быстро, — о единовременном принятии всего наказания. Но не спешила. Мне нужно было привыкнуть к этому телу, к его лёгкости и силе, которую я давно не ощущала. К тому же необходимо было обдумать каждый шаг после выхода на волю.

Мой «муж», вернее, супруг Мисси, как выяснилось, за три года жену не навестил ни разу, а теперь и вовсе подал на развод. Что ж, мне это было только на руку. Оставалось лишь выбить из виконта хоть какие-то ресурсы для старта в новой жизни.

---

Назавтра у меня снова было назначено еженедельное «иссушение». На сей раз я шла по мрачным коридорам спокойно, почти равнодушно, чем вызывала немое восхищение у своих соседок.

Само действо напоминало сцену из дешёвого мистического триллера. Меня укладывали на холодный каменный алтарь, пристёгивая запястья и лодыжки к массивным скобам. Надо мной склонялся мужчина в тёмном балахоне, похожем на рясу, и распевал на непонятном языке. Голос его был низким, гипнотическим. Жутковато становилось, когда над его головой начинала клубиться чёрная, густая дымка. Она тянулась ко мне, обволакивала. Несмотря на заявленное отсутствие магии, я физически ощущала, как что-то незримое вытягивает из меня нечто эмоциональное, словно живительный сок из растения, оставляя странную душевную пустоту.

Ритуал длился минут пятнадцать, но каждая минута словно утраивалась. К тому же очень раздражал сам жрец. Он регулярно низко наклонялся ко мне, заглядывая в лицо; его дыхание, пахнущее затхлым подвалом, вызывало отвращение. Каждый раз мне казалось, что вот-вот он вонзит в шею острые клыки и станет пить мою кровь.

Глава 2. Посетители.

Встреча с поверенным была назначена на сегодня, и я постаралась привести себя в максимально опрятный вид.

Переплела волосы в одну косу, смочив их водой. Прикрепила воротничок, который три дня вышивала белыми нитками, не стесняясь учиться у Мэриэль.

Прихорошившись, села ждать и внезапно вспомнила о подобной встрече с нотариусом там, в родном городе, когда умерла мама и пришлось побороться за наследство в виде крохотной однушки с собственным отцом. Я тогда только закончила школу полиции и готовилась приступить к практике.

В те времена мне казалось, что вся жизнь впереди. Вот только беды били с каждым годом сильнее и сильнее.

Успешной карьеры сделать я так и не успела. Проработав год в полиции, вышла замуж за Олега Смирнова, весёлого, доброго лейтенанта.

Мы любили друг друга, и это было самое счастливое время всей моей жизни. Но оно тоже закончилось. Муж погиб при исполнении долга во время погони за преступником через полтора года брака. Это стало большим ударом для меня, и я долго не могла прийти в себя. Уволилась, уехала. Вернулась…

А спустя пару лет почувствовала боли в спине и обратилась к врачам. Как итог: страшный диагноз, длительное лечение, которое не давало толку. Больницы, операции, химиотерапия… поиск денег. Даже квартиру пришлось продать, чтобы иметь шанс выжить. Но увы, с каждым годом мне становилось хуже.

В борьбе прошли четыре года…

— Госпожа Эбонт, к вам пришли, — голос конвоира вывел меня из невесёлых воспоминаний.

Я вдохнула и выдохнула несколько раз, собираясь с силами.

У меня новая жизнь и здоровое тело. Я молода и даже госпожа.

Я прорвусь, обязательно.

---

В маленькой комнатушке для свиданий стоял стол и всего один стул. На нём восседал длинноволосый, хмурый мужчина в форменном строгом картузе, с поразительным, горящим взором. У меня вдруг сбилось дыхание и заколотилось сердце, словно я обрадовалась долгожданной встрече со знакомым, дорогим мне человеком.

Это было странно, ведь раньше я никогда не встречала этого мужчину.

Он пристально меня разглядывал, сузив глаза, а я разглядывала его в ответ.

Тёмные, неопрятные волосы ниже плеч, светлые серебристые радужки, тонкий с хищной горбинкой нос и чётко выраженные губы упрямца. Очень импозантный мужчина под сорок.

— Добра и мира, господин, — решилась поздороваться, протягивая руку.

Мужчина продолжал молчать, игнорируя мой жест, и его взгляд полыхнул по мне яростной ненавистью.

Холодок пробежал по моему телу, и я опустила конечность.

— Простите, я после болезни потеряла часть воспоминаний и не знаю, знакомы ли мы…

— Замолчи, — грубо перебил он. — Не произноси ни слова своим грязным ртом, пока я тебе не позволю. Думаешь, хоть на миг поверю такой, как ты?

Он подскочил со стула и пружинящим шагом подошёл ко мне, заставляя испуганно отступить к стене и прижаться к ней спиной.

Мужчина был высоким, худощавым, широкоплечим и опасным, как дикий зверь, но при этом красивый, словно кинозвезда. И каким-то бешеным и до ужаса злым. Отчего-то мне казалось — именно на меня.

— Может, вы мой защитник? — зашла я с другой стороны, слыша от своих подруг по несчастью, что иногда находятся мужчины из высоких сословий, которые курируют преступниц и пытаются помочь им исправиться и выйти из тюрьмы. Часто не бесплатно, а за интим. Их называют защитниками.

— Нет, ведьма, — сообщил он мне, чуть не плюя в лицо. — Я твой главный обвинитель и палач. И если ты забыла, то я напомню, что был тем, кто ратовал о том, чтобы тебе назначили самое страшное наказание. Ты сдохнешь в этой тюрьме без права выбраться. Но перед этим испытаешь все муки души и тела.

Его лицо исказила жестокая усмешка, и красавцем он казаться перестал.

Но у меня имелась практика общения и не с такими индивидами.

— Отчего же, господин? — спокойно ответила я прямо в лицо этому злюке. — Как только я приму наказание полностью, меня выпустят на свободу. Так прописано в протоколе.

Он некрасиво скривил губы и выдал, цедя каждое слово:

— Ну это вряд ли, мерзавка. Через пять лет иссушений твой потенциал истончится, и ты будешь умолять об отсрочке наказания. О… тебе не выбраться отсюда никогда.

Теперь я вдруг поняла, кто находится передо мной. Муж той несчастной, которая погибла якобы по моей вине. По вине Миссилии.

— Хорошо, мне не выбраться, и вы это знаете. Зачем пришли? — устало кинула ему в лицо.

— Чтобы ты знала, что я слежу за тобой. Присутствую при каждом изъятии магии в первом ряду и радуюсь всем твоим мучениям, как празднику. И так будет всегда!

— Вы желаете моей гибели?

— Ну уж нет… — кровожадно улыбнулся этот человек, сверкнув светлыми льдинками. — Твоя жизнь в моих руках, и я не позволю тебе легко умереть. Ты будешь расплачиваться каждый день, каждый час все долгие годы, пока окончательно не сойдёшь с ума.

В помещение не постучавшись вошёл конвоир и заговорил с моим гостем, разрывая наш зрительный контакт.

— Простите, господин градоначальник, там пришёл поверенный госпожи Эбонт, вы просили сообщать о визитах.

«Ох ты ж… целый градоначальник. Плохо дело», — расстроенно подумала я. Возможно, после освобождения он мне жизни не даст в своём городе, придётся поселиться в какой-нибудь деревне.

Мужчина ещё раз презрительно взглянул на меня, обдав лютой ненавистью, и зашагал на выход.

Я расслабилась, выдохнув с облегчением, и тут же, воспользовавшись тем, что одна, выглянула в окно.

Третий этаж — не ниже, но как же приятен был свежий воздух и особенно лучи солнца, попавшие мне в лицо.

— Доброго здравия, госпожа Эбонт. Мне передали, что вы несколько дней провели в горячке и едва не отправились в «эсмос» на перерождение?

— Доброго, господин. Да, мне пришлось нелегко, и последствия болезни печальны. Я теперь многое не помню. Например, вас.

Пожилой мужчина приподнял седые, кустистые брови и печально произнёс:

— Сир Катер, к вашим услугам. Мне очень жаль, госпожа, надеюсь, вы скоро поправитесь. Но боюсь, у меня для вас сегодня не совсем приятные известия. Господин Эбонт добился разрешения на развод у самого короля.

Глава 3. Боль и наказание

Красмос закончил заседание и долго не отпускал Элси — своего телохранителя, помощника и единственное существо, которому безгранично и полностью доверял.

Их называли «хагли» — что означало «цветной».

Этот народ заслужил славу и почёт своими неординарными способностями, чутьём и преданностью. Внешне они походили на людей, и в темноте их можно было спутать, но при свете становилось ясно: они совсем иного вида. Чешуйчатая, как у змеи, кожа отливала зелёно-фиолетовыми переливами, глаза ярко-жёлтые, с вертикальным чёрным зрачком, как у рептилий, а на четырёхпалых руках имелись длинные красноватые когти. Они умели говорить, легко обучались и в развитии ничуть не уступали людям. Красмос считал, что благодаря отсутствию эмоций они во многом превосходили человеческий род.

---

Сегодня был один из тех выматывающих душу дней, когда хотелось остаться наедине с мыслями, но, как назло, навалилась сотня неотложных дел, решить которые мог только Красмос Турий.

С утра — встреча с архитектором, обсуждение деталей строительства нового моста. Затем — собрание учредителей и попечителей. И наконец — десятки бумаг, которые нужно было просмотреть, вникнуть, а на некоторых поставить городскую печать и собственную подпись.

Сосредоточиться мешали мысли о ней! Ненавистная виконтесса бросила ему вызов. Она сменила тактику: сначала пыталась растопить лёд его ярости лживыми слезами, потом затихла, забившись в угол камеры, и молчала во время редких встреч. А в последний раз притворилась потерявшей память.

Красмос ударил кулаком по чёрному лакированному столу, привезённому из тёплых стран.

Эта тварь решила умереть без его позволения! И, как назло, он не мог остановить эту казнь, которую она предпочла своему жалкому существованию. Когда-то он сам издал закон, позволяющий это.

Конечно, оставалась надежда, что гадина выживет, но, скорее всего, сойдёт с ума — и её посадят в Серый дом. Тогда навещать идиотку станет сложнее, но что хуже — бессмысленно. А ведь в его планах было мучить её ровно столько, сколько мучился он сам.

Прошло уже три года, а сердце и душа болели так, будто всё случилось вчера.

Гиянэ, его единственная, его любовь, его надежда на счастье и семью — погибла по вине этой дряни.

Красмос закрыл глаза, не мешая слезам стекать по впалым щекам.

Он не смог защитить её… и теперь всё потеряло значение. Единственной целью жизни стала месть. Он давно превратился в механического человека — как та шкатулка матери, которую любил заводить ключом в детстве.

Вставал всегда рано, едва светлело, работал до тех пор, пока глаза не слипались от усталости, ел редко и мало. Оттого волосы потускнели, а кожа стала болезненно-бледной. А ещё он сильно похудел и выглядел истощённым.

На его удивление, казалось, поверженный враг внезапно поднял свою уродливую голову и заполнил все его мысли собой. Виконтесса ускользала из-под контроля, и это бесило невероятно.

Пропустить наказание виконтессы Эбонт Красмос никак не мог.

Как градоначальнику, ему не пришлось платить за вход, в отличие от остальных зрителей. Тюрьмы не гнушались заработком, продавая места на казни и показательные наказания.

Когда её ввели в ритуальный зал, Красмос с злорадством отметил, что она выглядела отрешённой и испуганной. Спотыкалась, беспокойно оглядывалась, губы были искусаны до крови.

«Так тебе и надо, убийца… Трясись. Скоро ты будешь молить о смерти», — с удовлетворением думал он, впитывая все её эмоции, как сухая земля воду.

Он дал знак конвоиру, и тот грубо повернул голову пленницы, заставив её встретиться с Красмосом взглядом. Ему хотелось, чтобы последним, что она запомнила, была его ненависть.

---

Процедура иссушения длилась несколько часов. Через некоторое время она, конечно, потеряла сознание, но жрец продолжал изымать остатки магических резервов. Красмос смотрел на безжизненное тело с прикованными и разведёнными в стороны руками — и не понимал, отчего на душе не становилось легче. Ведь должно было…

Это тело напоминало сломанную куклу, и Красмосу вдруг стало не по себе. Что-то было не так. Что-то он упускал…

А вдруг они все ошибаются? Что, если смерть Гии — не только её рук дело? Улик было предостаточно. К тому же она подписала признание.

И пусть она враг и заслуживает наказания, но, возможно, есть кто-то ещё — кто сейчас живёт счастливой жизнью, словно ничего и не было. Возможно, она покрывает соучастника ценой собственной жизни.

Красмос вышел в соседнюю комнату, сославшись на неотложные дела. Ему хотелось подумать.

Элси принёс бумаги, и градоначальник устроился в кресле директора тюрьмы. Нужно было дождаться окончания наказания и узнать, удалось ли женщине выжить.

— Моё возмездие подходит к завершению, — произнёс он вслух, и рептилоид повернул к нему чешуйчатую голову.

— Ты всё правильно понял, Элси. Думаю, скоро будешь освобождён от клятвы чести. Мне предстоит последний этап моей жизни — стяжение.

— Нет, — спокойно ответил помощник, взирая на господина. — Ещё рано.

— Отчего же?.. Преступник наказан. Того, кто меня заменит, я уже подобрал. Ратур — толковый парень, быстро учится. Введу его в курс — и можно уходить.

— Нет, — твёрдо повторил Элси. — Не время.

— Я собирался пойти на этот шаг ещё тогда, когда погибла Гия. Драконы не живут без своей пары. Понимаешь ты это?

— Знаю это. Но ты — жить! — Элси отставил бумаги в сторону и без разрешения сел на табурет напротив. Ему это было позволено. — Время ещё нет. Дракон будет ждать.

Красмос немного поиграл с помощником в гляделки, затем тяжко выдохнул.

— Я устал, мой друг. Очень. Говорят, что истинность — это великая мощь и счастье. Но я иногда думаю, что лучше бы я вовсе не встретил Гию. Многие люди моего племени живут, не встретив своих истинных, — и всё нормально. Женятся, заводят детей, соединяются с драконом в глубокой старости…

— Они не имели крыльев. Никогда.

— Да… Я обрёл призрачные крылья и смог говорить со своим драконом. Но теперь я мечтаю лишь соединиться с ним. Сейчас он — моя тень. А после стяжения я стану его тенью. Мы будем существовать в другом пространстве, вне времени, вне боли и житейских проблем. Я смогу летать по-настоящему.

Глава 4. Иссушение

Утром стояла непривычная тишина. Даже вечно болтливая Варкуша притихла, исподлобья поглядывая на меня, как на будущую покойницу. Астрель, стараясь быть полезной, напросилась помочь мне переплести волосы в две косы по бокам. Здесь такие никто не носил, предпочитая ходить с распущенными лохмами, но я посчитала, что так голове будет удобнее лежать на камне. Волнение других постепенно передавалось и мне. Не случилось бы чего непоправимого.

У всех моих сестёр по «камере» были такие скорбные лица, что я начала паниковать, едва сдерживая отчаяние, хотя спасатель утверждал, что мне нечего опасаться ритуала. Ну не стал бы он меня перетаскивать из тела в тело, чтобы через месяц убить… глупо ведь.

— Я в вас верю, госпожа, — обняла меня худющими руками Астрель и всхлипнула куда-то в шею. — Скоро меня освободят, и я вас заберу отсюда. Не брошу, так и знайте.

Она что-то ещё хотела сказать, но лишь сглотнула и отошла, давясь слезами. Мэриэль, стоящая у своего ложа, кивнула мне с тем самым странным выражением лица — смесью уважения и жалости, которое я видела у старых врачей, провожающих безнадёжного пациента на рискованную операцию.

Конвой сегодня состоял из двух охранников, и они оба отводили от меня глаза.

Дорога сегодня казалась намного длиннее, коридоры мрачнее, а факелы бросали уродливые тени на сырые стены. Мы пришли в то самое просторное помещение с каменным алтарём посредине, где я уже бывала — но теперь оно преобразилось.

Как бы иронично это ни звучало, но его… украсили. Принесли настоящие подсеребренные канделябры с множеством свечей, видимо, чтобы осветить это мероприятие получше. И вскоре я поняла почему.

По периметру зала стояли стулья и кресла. А в них сидели люди в тёмных рясах и странных шапочках на головах.

Народу собралось около двух десятков, и радовало только то, что среди них не было женщин.

Четверо жрецов в чёрных балахонах уже стояли у алтаря с факелами в руках, и мне по-настоящему стало страшно. Уж не сожгут ли меня на костре, как ведьму?

У дальней стены восседал рыжий и конопатый начальник тюрьмы Генза. Я знала его в лицо, он приходил к нам на беседы для исправившихся.

С правой стороны находились надзиратели и посетители. И отдельно, в тени арочного прохода, я заметила знакомую фигуру в тёмно-синем форменном камзоле. Красмос Турий. Муж погибшей в пожаре женщины.

Его лицо было скрыто тенью, но я чувствовала на себе его взгляд — острый, холодный, ненавистный.

Начальник тюрьмы Генза подошёл ко мне, окинул печальным взглядом и зачитал по бумажке текст:

— Миссилия Эбонт, осуждённая за непредумышленное лишение жизни посредством магического воздействия. Вам присудили наказание в тысячу процедур иссушения. Хоть вы не признали содеянного и не покаялись, что уменьшило бы вам количество экзекуций, ответьте: добровольно ли вы изъявили желание о единовременном исполнении приговора в полном объёме — восемьсот сорок четыре изъятия? В последний раз ответьте перед всеми, подтверждаете ли вы своё решение?

Краем глаза я увидела, как градоначальник подался вперёд, вышел из тени и сжал руки в кулаки.

— Подтверждаю, — мой голос не дрогнул, но прозвучал тихо.

— Исполняйте, — грустно вздыхая, кивнул Генза жрецам.

---

Двое жрецов за руки подвели меня к алтарю, на котором я уже была трижды, а бедняжка Миссилия — больше ста пятидесяти.

Мне помогли забраться и пристегнуть к скобам, не забыв оголить ноги до самых бёдер и задрать рукава до плеч.

И вот я вновь, в ожидании и унижении, глядела в мрачный каменный свод потолка.

Главный жрец, тот самый, что участвовал во всех ритуалах со мной, гулко произнёс:

— Начинаем.

Первый удар был как родной — та же чёрная дымка, тот же леденящий вакуум где-то в глубине грудной клетки, будто выдернули незримую струну. Я зажмурилась, готовясь к следующему.

Второй обрушился, не дав опомниться. Потом третий, четвёртый, пятый… Они сыпались, как град, без пауз, без передышки. Чёрная дымка над алтарём не рассеивалась, а сгущалась, превращаясь в плотный, вращающийся вихрь. Воздух загудел низкой, неприятной нотой, от которой закладывало уши.

К двадцатому удару я поняла разницу. Раньше, между еженедельными наказаниями, тело успевало восстановить… не магию, но некий внутренний баланс. Теперь этот баланс рушился с катастрофической скоростью. Пустота, оставляемая каждым иссушением, не заполнялась, а накапливалась, слой за слоем. Становилось то жарко, то резко холодно, и так чередовалось, превращаясь в одно.

К пятидесятому физические эффекты стали явными. По коже, от запястий к плечам, от лодыжек к бёдрам, поползли тонкие, извилистые линии — словно морозные узоры на стекле. Они не болели, но их появление было зримым свидетельством того, что процесс идёт не так, как у всех. Я не видела, как переглянулись жрецы. Но словно сверху наблюдала за смотревшими на меня. Как Генза нахмурился. Как Красмос Турий пытался подойти ближе, но его не пустили два надзирателя. Как один из пожилых господ сунул руку в штаны, поглаживая себя.

Сто ударов.

Звон в ушах слился в сплошной, оглушительный гул. Зрение поплыло. Контуры факелов, рун на стенах, потолок — всё расплывалось, будто я смотрела сквозь толщу воды. При этом сознание оставалось чудовищно ясным. Я не чувствовала той адской боли, о которой шептались сокамерницы. Вместо неё было нарастающее чувство отстранённости. Время от времени я выходила из тела и возвращалась обратно.

Двести.

Внутри осталась только одна мысль, важная и твёрдая, как якорь, не дающая мне уплыть в бессознательное: «Я — Анжелика Симонова. Я сотрудник полиции. Я — сталь. Меня не сломать». Цепляясь за это, как утопающий за соломинку, я вспоминала короткое счастье с Олегом, беспечное детство.

Но воспоминания уплывали, таяли в нарастающей внутренней пустоте, будто их стирал чёрный вихрь, кружащийся надо мной.

Триста. Четыреста. Пятьсот.

«Морозные» узоры на коже потемнели, стали похожи на тонкие трещинки, заполненные синеватым тусклым светом. Один из младших жрецов пошатнулся, его подхватили товарищи и отнесли в сторону. Дальше продолжили без него. Ритуал явно требовал от них невероятных усилий.

Глава 5. Дорога в город.

Я Я провела в постели, не вставая, несколько дней. Тело, казалось, не принадлежало мне, было непослушным, тяжелым. Но в лихорадочном бреду я не чувствовала себя одинокой. Женщины тюрьмы устроили вокруг меня настоящее дежурство, словно я была хрупкой и ценной достопримечательностью. Астрель почти не отходила, и каждый раз, выныривая из полусна, я видела ее встревоженное, востроносое личико. Суровая Варкуша сменяла ее, старательно пытаясь влить в меня воду или протолкнуть кусок размоченного хлеба. А старшая Мариэль подсаживалась на край моего тюфяка, кладя на мой лоб холодные ладони и что-то беззвучно шептала — то ли молитвы, то ли древние мантры.

Я шла на поправку, внутренняя сила нового тела брала верх. Вот только синие узоры на коже не исчезали, а, казалось, становились темнее и отчетливее, словно татуировка, выжженная изнутри. Этот узор делал меня похожей на куклу, расписанную под хохлому.

— Спишь? — тихий, хрипловатый голос Мариэль раздался ночью прямо у моего уха. — Я это, не боись. Что сейчас скажу, в тайне держи. Послушаешь меня — завтра же поправишься и встанешь на ноги.

Я нащупала в темноте ее сухую, жилистую руку и сжала, давая понять, что слушаю.

— Слушай, думается мне, что одну магию из тебя вынули, но другая к тебе пробивается. Путь ищет. Я знаю, о чём говорю. Когда-то подрабатывала у одной чародейки запрещённой, видела подобное. Тебе нужно дар принять. Отцу-дракону помолиться. Но про это никогда никому не говорить. Иначе снова иссушат.

— Спасибо, Мариэль, — прошептала я ей.

— Не за что, дорогуша. На волюшке, даст дракон, свидимся. Может, поможешь чем... не забудешь меня, бедовую. Ты-то у нас виконтесса, поди, денег полно...

Я еще раз с благодарностью сжала ее пальцы.

Мысленно, не зная правильных слов, обратилась к дракону Ардару, чье имя носил город. Рассказала ему, как смогла, о своем желании получить магию.

А наутро проснулась совершенно здоровой. Сил было столько, что хотелось бегать и прыгать. Я схватила руку, закатала рукав грубой рубахи. К моей радости, кожа была чистой, гладкой, без единой синей полоски.

Испытать магию, правда, пока было негде, но я и так ликовала: я жива, здорова, в здравом уме и с тайной надеждой в сердце. Всё у меня получится.

---

Через три дня меня официально освободили. Я попрощалась со всеми — сдержанно кивнула одним, тепло обняла других. Особенно горячо — пухленькую Варкушу и мудрую Мариэль.

Астрель рыдала, словно прощалась навсегда, шмыгая распухшим носом.

— Ну что ты, глупая, — утешала я ее, сама едва сдерживая ком в горле. — Через месяц тебя освободят, обязательно увидимся. Держись, ты же умница.

Затем меня привели к начальнику тюрьмы, господину Генза. Он несколько раз театрально вскинул руки, разводя ими, будто отгоняя назойливую муху.

— Немыслимо, сирра! Беспрецедентно! Что бы вы там ни натворили — долг полностью уплачен. Но я подам заявку о пересмотре закона! Как вам удалось то, что ещё никто не смог?

Я заверила его, низко поклонившись, что на всё — воля Золотого Дракона и что правда на моей стороне.

— Если бы я была виновата, то не смогла бы пережить наказания, вы же знаете, господин Генза.

— И то верно... Дракон с нами, — произнес он, смягчившись. — Идите. И заберите свои вещи, надзиратель принесет их со склада.

Вещей оказалось на удивление немало. Алый шерстяной плащ, подбитый рыжим лисьим мехом, мягкий и невероятно теплый. Кожаный кошель, туго набитый монетами — на мою безмерную радость. Вишневый ридикюль из тончайшей кожи. Внутри него лежали документы на имя виконтессы Миссилии Эбонт, пара кружевных черных перчаток, изящные карманные часики на серебряной цепочке и золотой перстень с крупным темно-синим камнем, в глубине которого мерцали таинственные искры.

«Ну, Миссилия, — подумала я, перебирая эти сокровища. — Спасибо за приданое. Постараюсь распорядиться им получше».

---

За тяжелой калиткой меня, естественно, никто не встречал. Я накинула плащ, вдохнула полной грудью прохладный осенний воздух и направилась к видневшимся вдалеке городским воротам. До них было не больше пары миль, но я не успела пройти и половины пути, как мою дорогу преградила пафосная черная карета, запряженная парой вороных лошадей. На дверце красовался герб — скрещенные ключи, символ городской власти.

Холодок нехорошего предчувствия скользнул по спине. Я мысленно пожалела, что не оставила себе хоть какую-нибудь боевую магию — хотя бы для уверенности.

Медленно, как в дурном театральном спектакле, распахнулась темная лакированная дверца. Сначала на землю легла начищенная до зеркального блеска трость с серебряным набалдашником. Затем показался черный лакированный ботинок с квадратной серебряной пряжкой. И наконец появился он сам.

Предчувствие меня не обмануло.

Передо мной стоял градоначальник, презрительно меня взирая с высоты своего роста.

— Ты все-таки выжила, ведьма, — констатировал он очевидное.

Я низко поклонилась, глядя в землю у его ног, как учила мудрая Мариэль.

— Драконий бог был на моей стороне, господин. Уж простите.

— И ты думаешь, я позволю тебе спокойно жить в моем городе? — он медленно выговорил каждое слово. — Как будто ничего не было, словно ты ни в чем не виновата?

Я промолчала, лишь крепче вцепившись в ручку своей сумки. Этот разговор был утомителен и опасен. К тому же ноги начали понемногу замерзать.

— Молчишь? — он сделал шаг ближе. — Говори. Как тебе удалось выжить? Ты подкупила жрецов? Гензу?

Терпение мое лопнуло.

Я подняла голову и посмотрела ему прямо в стальные глаза. Холодные и пустые.

— У осужденных забирают все деньги и даже одежду. Возвращают только при освобождении. Все мои монеты при мне — можете проверить этот кошель, если желаете. Я никого не подкупала.

Он молчал, и я решила, что разговор окончен. Еще раз поклонилась и решила идти дальше. Почти прошла мимо, но он вдруг резко и болезненно схватил меня за плечо, с силой разворачивая к себе.

Глава 6. Разговоры

Я вырвалась из цепкой хватки, крутанувшись всем корпусом. Тело, непривычное к таким резким маневрам, занесло, и я едва не рухнула прямо к ногам этого высокомерного мужлана.

По инерции он придержал меня тростью, а затем резко отдёрнул, словно дотронулся до чего-то скверного.

— Можно было предложить подвезти, а не хватать своими ручищами, — процедила я, глядя ему прямо в глаза.

— Много чести для лгуньи, — холодно бросил он, распахивая дверцу кареты. Набалдашник трости указал внутрь. — Поторапливайся.

Негодование клокотало во мне, но спорить было бессмысленно, и чутьё подсказывало: опасно. Я нахмурилась и, подобрав полы плаща и длинной юбки, послушно влезла в тёмное нутро кареты. Внутри пахло кожей, воском и чем-то чуть сладковатым, а сиденья и стены были обиты чёрным бархатом. В свете лучей, едва проникавших через крошечное окно, едва угадывался силуэт ещё одного пассажира.

— Добра и мира вам, — вежливо поздоровалась я, опускаясь на мягкую скамью напротив.

Красмос Турий тяжело взгромоздился рядом со своим молчаливым спутником и дважды стукнул тростью в потолок. Карета тронулась, мягко покачиваясь на рессорах.

Пока глаза привыкали к полумраку, я разглядывала второго пассажира. Он, видимо, почувствовал мой взгляд и резко повернулся ко мне. Тут я невольно вскрикнула, отшатнувшись к спинке дивана.

У него было лицо ящера. Чешуйчатая зеленоватая кожа, два узких вертикальных зрачка горящих ярко-жёлтых глаз. Вместо носа — аккуратные дырочки, а на месте губ — жёсткая полоса. Существо непостижимым для меня образом произнесло, пропевая слова на одной металлической ноте:

— Добра, госпожа.

— Оно… оно говорит? — вырвалось у меня, и я в ужасе прикрыла рот ладонью.

— Перестаньте паясничать, — грубо оборвал меня градоначальник. — Это всего лишь обычный хагли. Таких в городе полно.

«Проклятье, чуть не проговорилась», — мелькнуло в голове. В моих сохранённых знаниях не было никакой информации об этих созданиях.

— Как ваши дела, господин? Что нового в Ардаре? Как поживает ваша жена? — попыталась я загладить неловкость, обращаясь к существу в вишнёвой ливрее и пытаясь вести светский разговор.

И тут же ощутила резкий, болезненный удар тростью по коленке.

— Вы совсем ополоумели? — вскричала я, хватаясь за ушибленное место. — Или любите бить беззащитных женщин?

— Будь моя воля, я бы придушил тебя собственными руками, гадина, — прошипел Красмос, наклоняясь так близко, что я почувствовала его дыхание. — Ещё одно глупое слово в адрес моего помощника — и я выброшу тебя из кареты на полном ходу. А потом скажу, что не встречал тебя. И Элси за меня поручится.

Рептилия важно кивнула своим чешуйчатым подбородком, подтверждая слова хозяина.

Я прикусила губу и отвернулась к окну, стараясь сосредоточиться на мелькающих за стеклом силуэтах домов, фонарей, прохожих. Ехали молча минуты две, но давление взгляда градоначальника, сверлящего мой профиль, казалось, растянуло эти минуты в часы.

— Ну что вам от меня нужно? — не выдержала я.

— Ты слишком легко избежала заслуженной смерти, — его голос зазвучал прямо у моего уха. — И впрямь думаешь, так просто оставлю тебя в покое? Я обязательно выясню, кто помогал тебе. И уничтожу вас всех.

— Не смею препятствовать вашему расследованию, — сказала я, наконец поворачиваясь к нему. — Хотя, судя по всему, детективных навыков вам всем явно не хватило, раз за три года так и не нашли настоящего убийцу вашей невесты.

Я говорила наобум, но в глубине души была уверена, что Миссилия не могла взять и кого-то убить. И хоть она не являлась белой и пушистой, для убийцы была слишком труслива и истерична.

Красмос снова двинулся, схватив меня за мех на вороте плаща, притягивая к себе. Его лицо было искажено холодной, бездонной яростью.

— Смотрю, язык-то ты отростила, мелкая дрянь… — процедил он сквозь зубы.

— Уберите немедленно руки! Что у вас за манеры — чуть что, показывать свою силу? — вспыхнула я в возмущении. Мне не было страшно: в прошлой жизни угрожали и посерьёзнее. Просто внезапно я ощутила головокружительный дурман от его близости и подступающее удушье от странного калейдоскопа путанных фрагментов, пролетевших в голове за короткий миг, и мне стало не по себе.

К удивлению, за меня, пусть и косвенно, вступился странный спутник моего мучителя. Его металлический голос прозвучал гулко и бесстрастно:

— Господин Турий, мы въехали в город. Каковы ваши дальнейшие указания?

Градоначальник замер, затем разжал пальцы, выпуская мой плащ. Я стала поправлять воротник, а он вытащил из кармана белоснежный платок, демонстративно вытер им руку, которой хватал мою шею, и бросил тряпицу на пол кареты. При этом продолжал зло пялиться на меня в упор.

Затем дважды стукнул тростью об потолок, и карета, замедлив ход, вскоре остановилась.

— Действуй по плану, — коротко бросил он хагли, переведя внимание на него.

После его ухода я свободно выдохнула, только сейчас осознав, что всё это время почти не дышала. Какой-то сумасшедший…

— Госпожа Эбонт, куда желаете проследовать? — спросил металлический голос.

— В банк. А затем — в приличную, но недорогую гостиницу.

Человек-ящер не выразил никаких эмоций. Он достал из внутреннего кармана маленькую тетрадь и карандаш, что-то быстро написал, открыл лючок в потолке и просунул туда записку. Карета вновь тронулась.

Тишина стала неловкой.

— Простите, — начала я осторожно. — Я, кажется, что-то не то сказала… Я не хотела вас обидеть. Я просто…

— Вы не специально, — перебил он меня. Его голос был лишён интонаций, как у машины. — Вы не вы. Вы — другой человек. Не госпожа Эбонт.

Я уставилась на него, медленно проговорив:

— В каком это смысле?

— Я знаю. Миссилия ушла. Вы пришли.

— Учтите, я буду отрицать любые намёки на подобный бред, — выпалила я, вспоминая предупреждение спасателя об инкогнито.

— Это тайна. Никто не узнает, — безразлично ответил он.

Глава 7. Лавка чудес.

Перед тем как попрощаться, Элси привёл меня в маленький трактир на углу.

«Дикая утка» — гласила вывеска с нарисованной птицей, больше похожей на гуся с перепоя. Внутри оказалось чисто, пахло хлебом и чем-то пряным. Хозяйка — дородная женщина с розовыми щеками — протирала кружки, напевая себе под нос.

— Госпожа Крамс, — сухо представил её Элси, и та, отложив полотенце, расцвела улыбкой, оживляясь.

— Госпожа, вы обязательно должны попробовать моё грушевое пиво! Сама варю, секретный рецепт, — она подмигнула, и я невольно улыбнулась в ответ. — А на обед советую тушёную козлятину с гороховой кашей. Ещё ревеневый пирог имеется и студень.

— Несите, — я почувствовала, как желудок радостно сжался. — Только студень, пожалуй, сегодня не надо.

Элси от еды отказался. Даже воды не попросил. Хозяйка ему, впрочем, и не предлагала — сосредоточилась на мне, единственном благодарном посетителе.

Я огляделась. Помещение было немаленьким, но столов стояло всего три, и те пустовали. Это показалось странным. Время обеденное, а в трактире — ни души.

— Вас не будут ругать за то, что вы со мной возитесь? — спросила я Элси, пока ждала заказ.

Я уже почти привыкла к его экзотической внешности. Он был хорошим. Я чувствовала это всей душой. Помогал, не лез, не выспрашивал. В нём чувствовалась та твёрдая, спокойная справедливость, которая была больше присуща книжным героям.

— Нет. Господин Турий приказал проследить за обустройством. Я делаю так, — ответил он ровно.

— Спасибо вам, господин Элси, — выдохнула я растроганно и, не подумав, взяла его за предплечье обеими руками, заглядывая в эти таинственные, немигающие очи.

И увидела, как за секунду янтарная радужка его глаз перелилась в глубокий, пронзительный голубой. Чёрный зрачок дрогнул, расширился. Один взмах моих ресниц — и глаза снова стали змеиными, жёлтыми, как у ящера.

— Я должен идти, — он многозначительно опустил взгляд на мои руки, и я поспешно их убрала, чувствуя, как щёки заливает румянцем. — Ваша лавка недалеко. Госпожа Крамс проводит.

— Рада была знакомству! Прощайте! — крикнула я уже в спину.

Но он остановился на пороге, медленно развернул свою лысую, чешуйчатую голову и произнёс с металлической интонацией, лишённой эмоций:

— Скоро сир Красмос навестит вас. Подготовьтесь.

И вышел.

Новость не сделала моё настроение лучше. Как, скажите на милость, готовиться к визиту человека, который мечтает стереть меня в порошок? Я мрачно уставилась на скатерть.

Но тут из кухни выплыла госпожа Крамс, неся на широком деревянном подносе горшочки, мисочки, плошки. И всё это пахло так, что мысли о Красмосе Турии отодвинулись на задний план.

Это была пища богов!

Я ела с таким упоением, что хозяйка, присев напротив, смотрела на меня с материнским умилением.

— Вкусно? — спросила она с наигранной скромностью.

— Это восхитительно! — проговорила я с набитым ртом и тут же смутилась, прикрывая рот ладонью. — Вы просто творец, госпожа Крамс.

— Гильда, — мягко поправила она. — Зовите меня по имени.

— А я Миссилия.

— Элси сказал, вы новая хозяйка «чудо-лавки»?

Я кивнула, дожёвывая кусочек пирога.

— От бабушки досталась.

— Я её не застала, — Гильда вздохнула. — Пять лет назад выкупила этот трактир и комнаты наверху. Но много слышала — отличная магичка была. Половине города настои делала. А вы, значит, внучка её?

— Выходит, что так.

Я допила грушевое пиво и отставила кружку. Оно было лёгким, чуть терпким, с медовым послевкусием и, кажется, имело градусы.

— Гильда, вы не могли бы уделить мне время и показать лавку? — попросила я.

— Конечно, милая. Арька присмотрит, народу всё равно нет.

Она сняла белый передник, вытерла руки и крикнула на кухню помощнице — собирать посуду. Мы вышли на улицу, и я осторожно спросила:

— А почему посетителей нет? Сейчас же обед. Готовите вы вкусно, и место недалеко от центра.

Гильда тяжело вздохнула и махнула рукой.

— Ох, Мисси… Ещё полгода назад «Дикая утка» была забита народом. Десять столов стояло — за каждым по восемь человек. По выходным — танцы. Певцы приходили. Мы процветали. Пустыми не стояли. — Она всхлипнула, но сдержалась. — Прибился ко мне одинокий мужчина. Приятный такой, замуж я за него собиралась. Он на кухне помогал, все мои секреты выспрашивал, записывал.

Она замолчала, глядя куда-то вдаль.

— А потом открыл ресторан на соседней улице. И все мои клиенты к нему ушли. Кормит их моими же блюдами, ещё и цену сбивает, скотина.

— Вот мерзавец, — искренне возмутилась я, покачав головой.

— Я лишь на Отца-Дракона уповаю, — Гильда остановилась и подняла вверх руку с двумя пальцами, закатив глаза к небу. — Все деяния он записывает. Всё видит. И обязательно накажет подлеца.

— Ну да… ну да, — ответила я с сомнением, но спорить не стала.

— А вот и ваше наследство.

Гильда указала на дом, и я замерла.

Он был двухэтажный, деревянный, зажатый с двух сторон каменными исполинами, которые подпирали небо своими мощными фасадами.

Дом делился на две части. Парадный вход, судя по табличке, принадлежал каким-то жильцам, с которыми ещё предстояло знакомиться.

А вот вход в мою половину находился… под землёй.

Лавка располагалась в цокольном этаже. Я спустилась по тёмной каменной лестнице вниз. Ключи, выданные в банке, с трудом провернулись в замке — дверь жалобно скрипнула, впуская меня в сумрачное помещение.

— А говорили, тут арендаторы живут… и торгуют… — пробормотала я в пустоту.

Окно, узкое, как бойница, располагалось под самым потолком и давало ровно столько света, сколько было у нас в тюремной камере.

— Вот, возьмите светик. Как купите себе собственный — вернёте.

Я обернулась. Гильда стояла на пороге, протягивая раскрытую ладонь. На ней вспыхнул маленький, аккуратный огонёк, затем он разросся, превращаясь в настоящее пламя.

Я замерла, боясь, что реакция выдаст меня с головой. Внутренний голос подсказал, что это магический артефакт. Бытовой, простой, доступный каждому. Но всё равно это было неожиданно — видеть огонь, послушно танцующий на человеческой руке.

Глав 8. Приятные траты

Задремала почти под утро — мысли о ремонте, покупках и новой жизни кружились в голове, не давая уснуть, а когда сон всё-таки сморил, он был чутким, тревожным, полным обрывков каких-то цветных фрагментов. Но главное — мне снилось, что я одним касанием рук заставляю распускаться бутоны.

Проснулась разбитой, но странно — воодушевленной. Словно внутри загорелся маленький, но очень упрямый огонек.

Жить, действовать, стремиться — это ли не счастье?

Умывшись в общей уборной и кое-как пригладив непослушные русые волосы, я спустилась вниз.

В таверне сегодня было оживление — ровно на одного человека. Мужчина непонятного возраста, с обветренным лицом и кустистой черной бородой, тихо, но настойчиво спорил с хозяйкой у прилавка. Увидев меня, они подозрительно замолчали и уставились так, словно я привидение.

— Добра и мира, — поздоровалась я сразу с обоими, стараясь не обращать внимания на эту внезапную немоту.

Заказала себе плотный завтрак и, пока ждала, еще раз пробежалась глазами по списку. Свиток был исписан мелким убористым почерком с обеих сторон. Краска, кисти, ткань, посуда, светики, постельное, подушки, перины, семена, горшки, лейки, гвозди, молоток, полки, стул для гостей, зеркало…

— Гильда, — обратилась я, когда хозяйка принесла дымящуюся миску каши с кусочками мяса. — Вы случайно не знаете, где можно нанять помощника? Мне нужно многое купить, самой не донести.

Гильда вытерла руки о передник и кивнула в сторону бородатого мужчины, который всё еще сидел за своим столиком, прихлебывая чай из огромной кружки.

— Так можешь Ларика попросить. — Она понизила голос до заговорщицкого шепота: — Не смотри, что он лохматый и смурной, — он сильный, как мул. За небольшую плату может помочь по мелочам. Эй, Ларик! — гаркнула она через весь зал так, что я вздрогнула. — Поди-ка к нам!

Мужик подошел, шаркая стоптанными сапогами и недоверчиво косясь на меня из-под кустистых бровей. Но когда я улыбнулась и объяснила, что мне нужна помощь с покупками и я готова оплатить услуги, его лицо заметно подобрело.

Уже через десять минут мы шагали по торговым рядам, рассматривая товары.

Я была несказанно рада, что мне достался такой крепкий помощник. Ларик таскал тюк с тканью, мешок с красками и кистями, умудряясь нести всё это одновременно, ни разу не пожаловавшись и не уронив ни единой вещи.

Я заказала целый рулон кремовой ткани для штор и скатертей — мягкой, приятной на ощупь, с легким льняным блеском.

Кухонную посуду — тазы, ведра, миски, горшки — пришлось брать уже пользованную. Зато задешево, к тому же торговец, довольный, что сбыл залежалый товар, пообещал привезти всё прямо в мой новый дом.

В магической лавке, маленькой и темной, пропахшей травами, я потратила немало своих сбережений. Два десятка светиков — маленьких магических огоньков, заключенных в прозрачные шары, — и несколько люстр к ним сделали значительную брешь в моем убывающем капитале. Но что поделать: я всегда любила, чтобы в комнатах было светло. Даже в тюрьме я ловила каждый луч солнца, а теперь, имея возможность, не собиралась экономить на свете.

Ларик отнес первую партию домой, а я осталась выбирать постельные принадлежности.

Подушки, перины, простыни, одеяла — всё должно быть мягким, уютным. Я готовила обе комнаты наверху. Скоро выйдет из тюрьмы Астрель, и я твердо решила забрать девушку к себе. По ее словам, идти ей некуда. А вместе — веселее, да и выживать в этом мире вдвоем сподручнее.

Побродив по рядам еще около часа, я прикупила простой добротной одежды для себя и подруги — несколько рубах, юбок, теплый плащ, пару пар чулок.

Ларику, получившему серебряную монету, это показалось слишком щедрой платой — он довольно улыбнулся щербатым ртом и тут же предложил помочь с уборкой и обустройством. Пришлось вежливо, но настоятельно попрощаться.

---

Вся следующая неделя прошла в трудах и заботах.

Я мыла, скребла, красила, расставляла, переставляла и снова мыла. Руки болели, спина ныла, но внутри разгоралось странное, забытое чувство — гордость. Я делала это сама. Своими руками. Для себя.

Основательной покупкой считала большое зеркало в тяжелой посеребренной раме. Настоящая роскошь, обошедшаяся мне в пятьдесят серебряных. Но когда его привезли и установили в спальне, я долго стояла перед ним, разглядывая свое новое отражение.

Красавицей меня можно было назвать с натяжкой. Глубоко посаженные глаза — серо-зеленые, с темными крапинками, — густые брови, острый с маленькой горбинкой нос. Кожа землистого оттенка, тонкие бледные губы. Волосы, правда, светлые, редкого русого с пепельным отливом оттенка, но такие непослушные, что я с трудом управлялась с ними.

Зато имелось то, чего в прошлой жизни не было и в помине: складная стройная фигура и отличная грудь. Так сказать, компенсация за постное личико.

— Да уж, — хмыкнула я своему отражению. — Поправляться нужно с осторожностью.

Одежды я накупила добротной, но не кричащей. А еще присмотрела несколько домашних головных уборов, напоминавших наши старинные кокошники, только простых и небольших по размеру. К ним крепился платок, который полностью убирал волосы. Такие носили лавочницы, жены и дочери купцов и вообще любые замужние женщины. Незамужние предпочитали заколотые на затылке гульки и шпильки с фигурками из раскрашенной глины.

Я решила: пусть все думают, что я замужем. Ни к чему посвящать каждого встречного в подробности развода и потери титула. Тем более что в банке, куда я заглянула за разъяснениями, мне объяснили: я лишена фамилии Эбонт и могу взять свою девичью.

Пришлось прогуляться в мэрию и потратить целый день на бюрократические мытарства. Под вечер я вышла с новой бумагой, где значилось: Миссилия Одинтар, двадцать шесть лет от роду. Проживает по адресу: ул. Монтеррасток, дом двенадцать дробь два.

Звучало почти как название новой сказки. И я свою новую жизнь так и ощущала.

---

Еще одна неделя пролетела незаметно.

Глава 9. Вывеска.

Прошло две недели с тех пор, как эта женщина вышла из тюрьмы.

Немыслимо!

Красмос сидел в своем кабинете, глядя на закатное солнце сквозь витражное стекло, и в сотый раз прокручивал в голове одно и то же. Каким образом? Как она смогла не только выжить после единовременного иссушения, но и сохранить рассудок? Даже Верховный жрец Кимм, старик, видевший на своем веку тысячи смертей, только разводил руками. А знакомый ученый, изучающий магические потоки два десятилетия, так и не смог объяснить этот феномен.

Этого просто не могло быть.

Но это случилось. И закон был на ее стороне.

— Выходит, эта дрянь легко отделалась, — прошипел Красмос, и желваки на его скулах заходили ходуном.

За смерть его Гии — его невесты, его истинной — она пробыла в тюрьме всего каких-то жалких три года.

Три года вместо пожизненного. Вместо заслуженной кары. И теперь собиралась жить припеваючи, словно ничего не случилось. Словно не сломала судьбы сразу двоим почтенным гражданам.

Он не мог ей этого позволить.

Этим же вечером пунктуальный Элси доложил: король в одностороннем порядке расторг брак виконта и виконтессы Эбонт. Красмос почувствовал мимолетное облегчение. Мерзавка осталась без мужа, без титула, без финансовой поддержки. Позже он лично встретился с виконтом — тщедушным, бледным человечком, который только и мечтал, что поскорее забыть о позорной жене, — и предложил помочь отобрать у нее еще и фамилию. Тот согласился с почти неприличной поспешностью.

Торжества хватило на три дня.

А потом злоба и тоска снова сжали его разбитое сердце своими ледяными пальцами. Ему опять понадобилась боль заклятого врага. Чем хуже становилось ей, тем легче — ему. Это работало как наркотик: одна доза страданий Миссилии давала ему несколько дней относительно спокойной жизни. Даже мысли о слиянии с драконом отошли на второй план, настолько важным оказалось истинное наказание врага.

Он заморозил ее счета сразу, едва узнав о выходе из Варингфора. Пусть не думает, что сможет разъезжать по дорогим ресторанам, жить в элитных пансионах, одеваться в шелка и драгоценности.

Элси докладывал регулярно: Миссилия поселилась в дешевом трактире, лавка ее бабки в запустении, денег едва хватает на еду. Красмос довольно потирал руки, предвкушая, как скоро стерва приползет к нему на коленях, вымаливая прощение. Он представлял это так живо, так ярко, что иногда даже улыбался — впервые за долгие месяцы.

Этой дозы торжества хватило еще на неделю. Он даже съездил в столицу, навестил королевскую чету — чего не делал ни разу с тех пор, как похоронил Гию. Король был рад, королева участливо заглядывала в глаза, но Красмос чувствовал: они тоже считают его сумасшедшим. Одни — из-за потери невесты. Другие — из-за этой одержимости ведьмой.

Вчера снова накатило. Хандра, уныние, черная тоска — он даже не знал, как это назвать. Просто проснулся утром и понял: пора. Пора навестить гадину лично. Размазать эту дрянь по стенке, рассказать о ее будущей ничтожной жизни, о том, что он будет преследовать, мучить и топтать до конца ее жалких дней.

Экипаж не смог проехать к самому дому — улица Монтеррасток оказалась слишком узкой для его парадной кареты. Пришлось оставить ее у трактира с дурацким названием «Дикая утка» и дальше идти пешком.

Дом снаружи оказался серым и плюгавым — жалкая деревянная развалюха, зажатая между двумя белокаменными красавцами. Красмос сплюнул на мостовую, как простой солдат, а не как аристократ, и тут же поморщился от собственной несдержанности.

Вывеска над входом заставила его презрительно закатить глаза.

«Госпожа Мисси».

— Скоро, моя дорогая, ты перестанешь быть даже госпожой, — пообещал он вслух. — Я тебе это гарантирую.

Элси бесшумно следовал за ним.

Красмос спустился по темным ступеням вниз, толкнул грубую некрашеную дверь и вошел.

И замер.

Картина, открывшаяся его взору, была настолько дикой, настолько невероятной, что он на секунду потерял дар речи. Даже Элси, обычно невозмутимый, как каменное изваяние, кажется, слегка отвалил челюсть.

Дамочка стояла на четвереньках посреди комнаты и горланила какую-то идиотскую песенку. При этом она виляла задом, задрав подол платья чуть ли не до пояса, и сверкала голыми ногами. Голыми до колена! Она мыла полы. Вручную, с тряпкой. Как последняя прислуга обнищавшего аристократа.

На свете уже давно существуют артефакты чистоты — дешевые, доступные каждому. Зачем, во имя Дракона, заниматься этой дикостью?

Ведьма почувствовала их присутствие — может, пятой точкой, а может, просто услышала скрип двери. Она медленно повернула голову, и Красмос увидел это ненавистное лицо.

Дурацкий капор на голове делал ее старше и серьезнее, но глаза… Глаза смотрели спокойно. Слишком спокойно для человека, которого только что застали в таком непотребном виде.

— Добра и мира, господин Турий, — произнесла она, медленно поднимаясь с колен.

Красмос невольно опустил взгляд. Ноги. Худые, бледные, но почему-то именно они — эти дурацкие конечности, открытые почти до колена, — вызвали в нем такой взрыв эмоций, что он не сдержался.

— Мерзкая бесстыдница! — заорал он, сам не замечая, как перешел на крик. — Про нижнее белье совсем ничего не слышала? Где ваши панталоны?! Где нижняя юбка?! Вы что, платье носите, как портовая потаскуха, прямо на голое тело?!

Он схватил ее за плечи и тряс, тряс, надеясь, что она испугается, сломается, заплачет. Но Миссилия ловко вывернулась, демонстративно одернула подол и посмотрела на него в упор. Глаза сверкали, губы сжались в тонкую полоску.

— А даже если и так? — голос ее звучал ледяным спокойствием. — Есть закон, запрещающий носить платье на голое тело? Я у себя дома. И, между прочим, работаю. Мне жарко. А гостей я не ждала, так что сами виноваты, что без приглашения припер…

Она бросила быстрый взгляд на Элси — тот стоял неподвижно, как статуя, — и слегка сбавила тон:

— …пришли. Что изволите, господин градоначальник? Может, чаю?

Глава 10. Варкуша

Я скрежетала зубами, отсчитывая Ларику серебряную монету за то, чтобы он снял злополучную вывеску.

— Только аккуратно, — предупредила я, глядя, как он деловито осматривает конструкцию. — Она мне еще пригодится.

— Не впервой, госпожа, — хмыкнул Ларик и полез откручивать крепления.

Я так надеялась встретить Астрель во всеоружии.

Представляла, как привезу ее уже в почти готовую, уютную лавку, как покажу комнатку наверху, как мы вместе затопим печь и будем пить чай, болтая о всякой ерунде.

Вот только гадский градоначальник спутал все планы, влезая в мои дела.

И чего взъелся-то? Ну подумаешь, вид непристойный. Мог бы как воспитанный человек отвернуться. Или постучать в дверь, в конце концов. Врывается как к себе домой, орет, трясет… Ненормальный.

Но расстраиваться было некогда. Астрель выходила сегодня, и я должна была ее встретить.

Облачившись в теплое платье из темно-зеленого сукна — плотного, добротного, почти нового, — я туго заплела волосы в две косы, а затем переплела их между собой в одну и завязала узлом на затылке. Получилось строго и аккуратно. То, что надо для поездки в казенное учреждение.

— Куда это вы, госпожа Мисси? — увязался за мной Ларик, едва я вышла за дверь. — Я с вами.

— Я иду на площадь, хочу нанять карету и съездить за подругой. Она сегодня покидает Варингфор.

— Не гоже женщине одной бродить в таких местах, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — Поеду. И не спорьте.

— За это денег не дам, — предупредила я, но он только махнул рукой и зашагал впереди, ровно в трех шагах от меня.

Так здесь было принято: сопровождающий идет чуть впереди женщины, показывая дорогу и охраняя от возможных неприятностей. Я только усмехнулась, глядя на его широкую, немного сутулую спину.

Ларик в последние дни практически поселился в лавке: пропадал целыми днями, помогал, чинил, таскал тяжести и постоянно крутился рядом в надежде подзаработать. И частенько ему это удавалось — работы в новом доме было непочатый край. Брал он, если честно, немного. В общем, нас обоих устраивало. А ещё он был без ума от моей стряпни. Ещё бы, ведь я готовила то, что он отродясь не пробовал, экспериментируя с местными продуктами.

---

В карете я прикинула остатки средств и расстроенно вздохнула.

Три золотых и два десятка серебряных. Совсем немного, учитывая, что впереди еще ремонт лестницы, замена окна, покупка одежды для Астрель и еще десяток неизбежных трат.

Я похлопала по свертку, лежащему рядом. В нем было почти такое же платье, как на мне, утепленная накидка и добротные ботинки для подруги. Ее забрали в тюрьму летом, одежда на ней превратилась в лохмотья, а вместо обуви она наматывала на ноги какие-то тряпки. Я живо представляла, как вручу ей подарки и как загорятся от счастья ее глазки. А потом я накормлю ее до отвала, вечером нагрею воды и наполню большую кадку — роскошь, которую здесь мало кто мог себе позволить. Она обошлась мне недешево, но оно того стоило.

---

Через час мы подъехали к тюрьме.

К моему удивлению, на улице никого не было. Я высунулась в окошко, оглядела пустую площадь перед воротами, но Астрель не увидела. В письмах мы договаривались встретиться именно здесь и именно сегодня.

— Подождете? — спросила я извозчика.

— Ждать — деньги платить, — буркнул он, не оборачиваясь.

— Заплачу, не переживайте. Я быстро.

---

Хмурый конвоир, узнав меня, молча кивнул и проводил к начальнику.

Генза сидел на своем месте, но вид имел какой-то неприкаянный. Кабинет наполовину опустел — с полок исчезли бумаги, стены лишились привычных карт и схем.

— О, какая встреча, госпожа Эбонт, — он поднялся мне навстречу и окинул внимательным взглядом. — Вы выглядите… по-другому.

Я знала, что он имеет в виду. Одежда торговки никак не вязалась с образом сиятельной виконтессы, которую он видел в прошлый раз. Да и титула у меня больше не было.

— Одинтар, — поправила я спокойно. — Теперь я ношу имя моего девичьего рода. Муж не выдержал позора и развелся со мной.

Генза понимающе кивнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Но я пришла не за этим, — продолжила я. — Мне нужно знать, почему не выпустили Астрель. С ней что-то случилось?

Дверь распахнулась без стука. Вошел военный, которого я раньше не видела, — молодой, подтянутый, с жестким, недовольным лицом.

— Это будущий директор тюрьмы, господин Гаспир, — Генза поднялся, странно хмурясь. — Он вам все объяснит.

И вышел, оставив меня наедине с незнакомцем.

Гаспир обошел стол и уселся в кресло, смерив меня оценивающим взглядом. Вблизи он оказался даже симпатичным — правильные черты лица, ясные голубые глаза, аккуратные усы. Но взгляд был тяжелым, цепким, изучающим.

— Вообще-то я не обязан посвящать посторонних в дела Варингфора, — произнес он вальяжно, поигрывая каким-то амулетом на цепочке. — Но так и быть, вам скажу.

Я ждала.

— Два дня назад заключенная Астрель Бичи совершила попытку к бегству. — Он сделал паузу, наблюдая за моей реакцией. — Была поймана. Срок наказания подписан мною и продлен еще на год.

— Что? — вырвалось у меня. — Этого не может быть! Астрель выходила на свободу через несколько часов, она не могла так глупо рисковать!

— Вы сомневаетесь в словах официального лица? — Гаспир приподнял бровь.

— Я… — я заставила себя выдохнуть и успокоиться. — Я хочу с ней увидеться.

— Могу вас арестовать за любую оплошность, — сладко улыбнулся он. — И посадить, допустим, месяца на три. Там и повидаетесь. Устраивает?

Я молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— Спасибо за сведения, — выдавила я сквозь зубы и направилась к двери.

У порога остановилась, вернулась и положила на стол сверток.

— Отдайте Астрель. Это теплые вещи. Она все время мерзла. Пожалуйста.

Гаспир взял сверток, покрутил в руках и положил обратно на стол.

— С Астрель все будет хорошо, — бросил он мне в спину. — Не волнуйтесь за нее.

Глава 11. Прическа.

Удивительно, но, заслышав наше веселье, в таверну заглянула компания гвардейцев — человек десять, шумных, голодных и явно расположенных потратить жалование. Гильда всплеснула руками и умчалась на кухню, на ходу отдавая распоряжения. Варкуша упорхнула за ней — помогать с подачей.

Мы с Лариком посидели еще немного, допивая травяной взвар, и двинулись в лавку. Вечерний воздух был свеж, в небе зажигались первые звезды. Ларик плелся сзади, мял в руках шапку и тяжело вздыхал. Я обернулась.

— Что случилось? Говори уже.

— Хозяюшка... госпожа... — он запнулся, покраснел до корней волос. — Позвольте остаться у вас? Не скопил я арендатору за комнату. Сплю на улице, а ночи вон еще прохладные... не дайте помереть.

Я вздохнула. Не очень хотелось брать на постой малознакомого мужика.

— Так у меня и комнаты лишней нет. Наверху всего две спальни.

— А за лавкой чуланчик? — глаза Ларика загорелись надеждой. — Там же пустует. Чем не комнатка для вашего верного помощника?

Я представила эту каморку — заваленную старым хламом, с одним единственным крошечным оконцем под потолком.

— Ну хорошо, если тебя это устраивает. Только бардак, что там творится, разгребать сам будешь. И учти, пускаю на пару ночей, пока не оплатишь свое жилье. Тюфяк-то у тебя есть?

— Есть, есть! — закивал он, сияя. — Все принесу, не беспокойтесь! Дай вам Дракон муженька богатого!

— Был уже, спасибо, не надо, — фыркнула я. — Нам всем удача нужна. А то таким темпом скоро и я сама ночевать на улице буду.

---

Утро началось с громкого стука в дверь. Гильда ворвалась в лавку раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с хозяйственной сумкой наперевес.

— Девочки, выручайте! — выпалила она с порога. — Военные, что вчера ужинали, на сегодня обед заказали. Чин обмывают, тридцать человек! А у меня запасов маловато, и на кухне одна не управлюсь. Я не обижу, заплачу!

— Я могу поработать, — вызвалась Варкуша, и через пять минут они уже упорхнули вдвоем, как две сноровистые пташки.

Я осталась одна. Осмотрела скромное жилье, заметила дырявый башмак Варкуши, торчащий из-под кровати. Примерила ниткой размер и решила сходить к соседям-обувщикам. Все-таки рядом, удобно.

Дверь мне открыла Дира. Не поздоровалась, не улыбнулась. Стояла на пороге, поджав губы, и смотрела сквозь меня.

— Мы только вчера узнали, кто вы, — начала она ледяным тоном. — Прошу вас более не беспокоить ни меня, ни моего мужа. Мы достопочтенные граждане и не знаемся с преступницами и убийцами.

Я лишь расстроенно выдохнула.

— Меня обвинили в поджоге, — сказала я как можно спокойнее.

— Да, но там погиб человек, — Дира повысила голос. — И не просто человек, а истинная пара нашего уважаемого всеми господина градоначальника! Вам вечный позор, и знайте: в вашу лавку мы ходить никогда не будем. Ни я, ни мои знакомые.

Дверь захлопнулась перед моим носом.

Я развернулась и тут же столкнулась с другими соседями — теми, с кем еще вчера раскланивалась на улице. Они дружно отвели глаза и перешли на другую сторону дороги.

— Мерзавец! — в сердцах я пнула камень и зашагала прочь. Ничего, обувных мастеров в Ардаре полно. Найду других, подальше от этого проклятого переулка.

Только я зашла в лавку перевести дух, как снаружи раздалась барабанная дробь. Громкая, торжественная, будто на параде.

Я распахнула дверь. На пороге стояли двое военных в гвардейской форме. Один из них держал на уровне пояса небольшой барабан, второй — бумагу с гербовой печатью.

— По закону славного города Ардара! — заорал он так, что, наверное, на всей улице стало слышно. — Миссилии Одинтар, в прошлом виконтессе Эбонт, запрещается носить волосы как незамужней женщине, потому что она состояла в законном браке! А также уборы, указывающие на замужний статус, так как она разведена!

Я похолодела.

— А также она обязана носить знак позора на груди, дабы все честные граждане знали, с кем имеют дело!

И он водрузил мне на платье булавку с деревянным медальоном, на коем был грубо начерчен черный крест.

Они развернулись и под бой барабана удалились, чеканя шаг.

А я стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В голове гудело, в глазах потемнело от ярости.

Он решил лишить меня последнего достоинства?

Ну нет.

Я сорвала с головы убор, схватила ридикюль и вылетела на улицу.

Ноги сами несли меня к площади. Первая цирюльня, куда я ворвалась, встретила меня вежливым отказом — «женщин не обслуживаем». Вторая — тем же. В третьей меня просто выставили за дверь, едва увидели значок.

Я бежала через площадь, задыхаясь от злости, и наконец за углом, в неприметном переулке, увидела вывеску. Мастерская оказалась мужской, но хозяин — громила под два метра ростом, с напомаженными смоляными усами и круглым зеркалом в руке — меня не выгнал.

— Женщин обслуживать мне еще не приходилось, — он покрутил ус, подмигнул моему отражению. — Теряюсь спросить, дамочка, что желаете?

— Подстричься.

— Зачем вам это? — он приподнял лапищей мои волосы, пропуская светлые пряди сквозь пальцы. — Такие прекрасные волосы... редкость нынче.

— Так приказал градоначальник, — я криво усмехнулась. — Остригите их полностью. Оставьте вот столько.

Я показала пальцами два сантиметра. У цирюльника глаза полезли на лоб.

— Но позвольте, госпожа... так стригут только преступников. И то мужчин.

— А я и есть преступница, — я ткнула пальцем в черный крест на груди. — Так что приступайте.

Он помолчал, разглядывая меня, потом решился:

— Тогда могу предложить стрижку бесплатно. В обмен заберу ваши волосы на парик. Идет?

— Замечательно, — я улыбнулась ему в зеркало. — Так и поступим.

Через двадцать минут я разглядывала в зеркале короткий светлый ёжик. Торчащие уши делали лицо трогательным и беззащитным, но глаза горели решимостью. К удивлению, стрижка мне даже шла.

Цирюльник смотрел с недоверчивым изумлением.

Он не знал, что там, в другой жизни, последние два года я ходила вообще без волос. И даже без бровей.