Приглашение на мазурку

ГЛАВА 1. Петербургская модница

1

Москва. Весна 1833 года.

- Готово, барышня. - Горничная Танюша застегивает последний крючок и с чувством выполненного долга отходит в сторону.

Катя Сушкова любуется своим отражением в овальным псише[1].

Рекомендованный кузиной куафер постарался на славу. Мягкие локоны обрамляют лицо, словно горячая пена взбитого темного шоколада. Два прямых, как стрела, пробора расходятся под острым углом. Золотая фероньерка опоясывает лоб, оттеняя блеск огромных черных глаз. Кремовое платье со сборчатым лифом, украшенным веткой сирени, довершает облик.

Катя улыбается и делает реверанс.

- Miss Black Eyes - представляется она своему отражению. Так называл ее один чудаковатый юноша три года назад во время ее предыдущего приезда в Москву.

Катя не раз слышала семейное предание о том, что род Сушковых берет начало от татарского мурзы. Дескать, знатный татарин во времена Золотой Орды женился на русской, принял православную веру и поселился где-то на землях нынешней Смоленской губернии. Когда Смоленск оказался под властью Литвы, Сушковы переселились в Московское государство, а при царе Алексее Михайловиче были внесены в книгу наиболее знатных боярских и дворянских родов России.

Никаких документальных подтверждений ордынского происхождения Сушковых не обнаружено. Возможно, это только легенда. Но откуда тогда у Кати эти черные очи и копна густых темных волос? Разве это не кровь чингизидов спустя века дала о себе знать?

- Miss Black Eyes, - повторяет она, наклоняя зеркало то так, то эдак.

Если бы она была англичанкой, то звалась бы «Кэт». Кэт, кошечка – как чудесно! Впрочем французские «Катри́н» или «Кати́ш» тоже ничего. А по-русски ее собственное имя ей нравится не слишком. «Катерина» звучит простонародно, а «Екатерина» больше подходит величественной и дородной императрице, а не двадцатилетней плутовке, любительнице танцев и гвардейских офицеров.

- Катиш, ты скоро? Мы тебя ждем! – кричит из соседней комнаты тетушка Мария Васильевна.

Катрин прощается со своим отражением. Она довольна. Она готова показать москвичам, что такое настоящий петербургский шик.

Катрин последней забирается в карету и садится рядом с сестрой.

Лизет Сушкова лишь недавно начала выезжать. Внешне она ничуть не похожа на старшую сестру. Ее фигура далека от совершенства, а мышиного цвета волос едва хватает на то, чтобы сделать пучок и прикрепить по бокам фальшивые локоны. Тем не менее во взгляде ее умных серых глаз проскальзывает чувство превосходства. Ведь она успешно закончила Смольный институт, в то время как Катрин получила лишь домашнее образование, к тому же весьма беспорядочное.

Мария Васильевна Беклешова восседает напротив вверенных ее попечению девиц. Ее волосы скрыты темно-вишневой чалмой, плечи - такого же цвета шалью. Ее сорокалетнее лицо можно было бы назвать симпатичным, если бы не массивная нижняя челюсть и ставший привычным взгляд тюремного надзирателя. Своими воспитанницами Мария Васильевна решительно недовольна.

Елизавета за весь свой первый сезон не подцепила ни единого кавалера, а у Катрин, напротив, слишком много поклонников. При этом до свадьбы дело никак не доходит. А ведь Мария Васильевна обещала покойному брату Александру достойно воспитать его дочерей и выгодно выдать замуж. Как женщина порядочная, она привыкла свои обещания выполнять.

В Москву Беклешова с воспитанницами приехала на свадьбу еще одной своей племянницы, дочери брата Петра, чье имя «Евдокия» произносится лишь в особых случаях. Все свои, и не только свои, называют ее «Додо».

Додо Сушкова составила весьма удачную партию. Вышла замуж за красивого и богатого графа Андрея Ростопчина. Венчание уже состоялось, а сегодня молодые супруги Ростопчины дают бал.

Карета выезжает на Большую Лубянку и останавливается у двухэтажного дома в стиле ампир с пышной белой пеной лепнины на небесно-голубом фасаде.

По преданию на этом самом месте в смутные времена был ранен поляками князь Пожарский. При Анне Иоанновне здесь размещался Монетный двор, при Елизавете Петровне - Камер-Коллегия, а в 1811 году в этом доме поселился генерал-губернатор Москвы граф Федор Васильевич Ростопчин.

Именно сюда было доставлено письмо с приказом Кутузова о сдаче города Наполеону. Отсюда, если верить слухам, граф Федор Ростопчин отдал распоряжение о поджоге Москвы. А в 1814 году в этом доме генерал-губернатор устроил пир в честь победы русского оружия над Наполеоном.

«Сумел же братец Пьер свою дочку пристроить, - вздыхает Мария Васильевна. - А ведь его Додо далеко не красавица. Зато умна. Соображает, что к чему. Не то что некоторые…»

Мария Васильевна с упреком смотрит на легкомысленную Катрин и вслед за племянницами выбирается из кареты.

2

В роскошном зале, отражаясь в зеркалах сидят, стоят и расхаживают нарядные гости. Новоприбывшие первым делом подходят к хозяевам бала.

Додо, несмотря на малый рост, необыкновенно эффектна в желтом платье с золотым шитьем и лентами на подоле. На ее голове – корона из перевитых золотом перьев, отдаленно напоминающая головной убор Чингачгука - героя модного романа американского писателя господина Купера.

ГЛАВА 2. Незабываемое лето

1

Москва. Лето 1830 года.

С Молчановки карета выезжает на Арбат, сворачивает на Остоженку и останавливается перед лечебницей господина Лодера, бывшего лейб-медика императора, профессора Московского университета и изобретателя искусственных минеральных вод. Его заведение – одно из самых модных в Москве. С раннего утра сюда стекается изысканная публика.

Петр Васильевич Сушков первым выбирается из кареты. Он подает руку Александре Верещагиной и вздыхает. Как хороша эта девушка в синем капоре со страусовым пером! Он непременно сделает ей предложение нынешней осенью.

В дверце кареты появляется еще одна соломенная шляпка. Пьер помогает спуститься на землю своей племяннице. Катрин Сушкова недавно приехала из Петербурга, и Пьер специально познакомил ее со своей возлюбленной. Теперь он имеет полное право сопровождать на прогулку свою племянницу, а заодно и ее подругу.

Последним из кареты выпрыгивает Мишель Лермантов, пятнадцатилетний подросток, которого Сандрин называет своим кузеном, хотя на самом деле их родство несколько дальше. Покойный муж сестры матери Александры - Дмитрий Столыпин – родной брат бабушки Мишеля.

Лермантов только что закончил Благородный Университетский пансион и готовится к поступлению в Московский университет.

В заведении доктора Лодера все устроено на самом высоком уровне. В здании, оформленном в античном стиле, гостей ожидают целебные ванны. В саду бурлит источник минеральной воды для питья. И все это в центре Москвы!

После процедуры доктор Лодер рекомендует гулять не менее трех часов. Для того, чтобы длительная прогулка была приятной от корпуса лечебницы до самой Москвы-реки устроен парк с крытыми галереями на случай плохой погоды.

Еще далеко до полудня, но в парке людно. Из оркестровой беседки летят звуки бравурной мелодии.

Катрин быстрым взглядом окидывает водяное общество.

- Конногвардейца своего ищешь? – спрашивает Сандрин.

- Да, - отвечает подруге Катрин. - Жорж обещался быть непременно. Только он вовсе не мой.

- Вчера на балу у Хитровой ты только с ним и танцевала.

Катрин смеется.

- Исключительно потому, что на его плечах эполеты! Он не студент и не «архивец». В Москве это встречается так редко, что само по себе уже достоинство.

Мишель идет по пятам за девушками и слышит каждое слово. При слове «эполеты» он опускает глаза, а при слове «студент» краснеет. Предстоящее поступление в Московский университет начинает казаться ему не таким уж и привлекательным.

- Кружки, господа! Специальные кружки! – зазывают мальчишки в форменных курточках. Рядом с ними на вынесенном наружу столике ровными рядами стоят носатые фарфоровые кружки. На каждой кружке - вензель доктора Лодера.

Вооружившись фирменными кружками, компания подходит к павильону.

Ограда павильона опоясана плотным кольцом жаждущих поправить здоровье. В центре под стеклянным куполом плещется целебная вода, изготовленная по секретному рецепту предприимчивого доктора. Рядом с фонтаном суетятся миловидные работницы в белых чепцах и белых фартуках.

Жаждущие протягивают кружки за ограду. Работницы наполняют кружки минеральной водой.

Пьер Сушков протискивается к ограде, берет пустые кружки у своих спутниц и вскоре уже передает им наполненные. Катрин протягивает руку, чтобы взять кружку с водой, но в это время какой-то неуклюжий господин толкает Пьера. Вода из кружки плещется во все стороны.

- Ах! Мои перчатки совсем промокли! – восклицает Катрин, стаскивает с рук испорченные перчатки и оглядывается на Лермантова. – Мишель, - строгим тоном гувернантки приказывает она, - отнесите эти перчатки в карету, а мне принесите сухие. И не вздумайте снова потерять, если не хотите, чтобы я лишила вас должности моего чиновника по особым поручениям.

- Он не теряет, - хихикает Сандрин. – Он их крадет, чтобы над ними вздыхать об одной петербургской моднице.

Катрин с удивлением смотрит на своего пажа.

Невысокий и сутулый, с какими-то азиатскими чертами лица, со светлой прядью, затерявшейся среди темных волос он был бы совсем некрасив, если бы не глаза. Большие, темно-карие, необычайно выразительные, порой озорные, порой задумчиво-неподвижные, а иногда словно пронзающие насквозь.

Вот и сейчас Катрин не выдерживает его взгляда. Хотя с чего бы? Ведь он всего-навсего мальчишка! Он на два года младше и еще не получил допуск во взрослое общество. А она уже второй сезон выезжает и имеет с полдюжины более-менее постоянных поклонников, не считая случайных кавалеров вроде пресловутого конногвардейца.

- Я не вор, - говорит Мишель. - Я только хотел иметь что-то на память о вас. Ведь вы скоро уедете в Петербург и мы, возможно, больше никогда…

Он сбивается и краснеет.

- Я вас прощаю, - говорит Катрин с видом милостивой императрицы. - Испорченную пару можете оставить себе как сувенир. Но сухие перчатки прошу принести мне в целости и сохранности.

ГЛАВА 3. Персидская шаль

1

Петербург. Осень 1830 года.

Напольные часы в гостиной дома Беклешовых мелодичным боем отмечают каждые четверть часа. Николай Сергеевич в домашнем халате и шлепанцах не спеша раскладывает grand’patience. Мария Васильевна, опустив на колени пяльцы, с умилением смотрит на супруга. Она так долго не видела его, что никак не может наглядеться.

Они обвенчались двенадцать лет назад. Псковский дворянин Николай Беклешов уже тогда был полковником, героем Отечественной войны, участником сражений под Кульмом, Лейпцигом, Парижем. После женитьбы он перешел на гражданскую службу в министерство юстиции.

Единственный ребенок Марии и Николая умер в младенчестве. Мария Васильевна надеялась найти утешение, воспитывая племянницу. Но Катрин, подрастая, стала проявлять характер упрямый и независимый. А в семнадцать лет возомнила себя la femme fatale[1] и совершенно отбилась от рук.

Воевать с воспитанницей Марии Васильевне приходится в одиночку. Николай Сергеевич последние два года почти безвылазно находится в городе Велиже Витебской губернии. Он послан туда по велению императора с очень важным заданием: расследовать дело об убийстве иудеями христианского ребенка.

Велижское дело – одно их тех, от которых волосы встают дыбом.

Тело трехлетнего мальчика нашли пронзенным во многих местах чем-то вроде гвоздя. Невероятно, но эту смерть накануне пасхи предсказала гадалка. Другая гадалка указала на дом одного богатого еврея и прилюдно объявила, что в этом доме скоро свершится убийство. Потом, уже в ходе следствия, она стала утверждать, что сама привела мальчика в этот дом и видела, как его истязали иудеи. На вопрос «зачем им это надо?» женщина отвечала как о чем-то само собой разумеющемся: «Жиды добавляют христианскую кровь в свою мацу».

Евреи, естественно, все обвинения отрицают. Православные Велижа готовы вершить самосуд. Власти проводят аресты. Более сорока евреев, мужчин и женщин, старых и молодых схвачены, закованы в кандалы и брошены в одиночные камеры до выяснения обстоятельств[2].

Среди них - тринадцатилетний Янкель Аронсон. Подросток не вынес заключения и скончался. Представители еврейской общины отправились в Петербург. Обратились к председателю департамента гражданских и духовных дел Государственного совета Николаю Мордвинову. Тот представил копию жалобы государю. Николай Павлович наложил резолюцию: «послать флигель-адъютанта для смотрения за порядком следствия и донесть, что откроет».

В результате флигель-адъютант генерал-майор Павел Сергеевич Шкурин и статский советник Николай Сергеевич Беклешов, наделенные особыми полномочиями, отправились в Велиж. Два года они допрашивают свидетелей и подозреваемых. Дело запутывается все сильнее. Сорок евреев по-прежнему сидят в остроге. Их надежда на освобождение падает с каждым днем.

Беклешов за время следствия только дважды вырвался домой, на именины жены. А Мария Васильевна дважды ездила к нему в Велиж. В одну из поездок она брала с собой племянницу. Так Катрин Сушкова оказалась в Витебской губернии и была представлена Павлу Шкурину.

Сорокалетний холостой генерал с первого взгляда пленился черноокой красавицей. Мария Васильевна смекнула, что лучшего жениха для племянницы не найти.

Карьера Павла Шкурина пошла в гору во время Отечественной войны. На Бородинском поле он, двадцатидвухлетний поручик, оказался старшим по званию среди кавалергардов разных эскадронов проскакавших в пылу боя до ручья Семеновки. За ручьем стояла французская кавалерия, намного превосходящая по численности сбившихся в кучку русских кавалергардов. Понимая, что другого пути к спасению нет, Шкурин дал команду атаковать. От неожиданности неприятель отступил. Кавалергарды с небольшими потерями вернулись в полк. Поручик Шкурин принял командование эскадроном.

Во время европейского похода Шкурин состоял при графе Беннигсене, затем был адъютантом Барклая де Толли, а с 1818 года он - флигель-адъютант в свите Николая I.

Расследование еврейского дела оказалось для Шкурина задачей посложнее кавалерийской атаки. Чем больше он выслушивал показаний, тем запутывался сильнее.

Да еще, как назло, в самый разгар следствия он повстречал юную красавицу Катиш. А после ее отъезда из Велижа совсем потерял покой. Просматривает бумаги по делу – а видит ее черные глаза. Допрашивает евреев – а слышит ее чарующий голос.

Шкурин еле-еле дождался вызова в Петербург. Раньше он считал себя человеком не созданным для женитьбы, но теперь его решение просить руки мадемуазель Сушковой так же твердо, как и желание отправить евреев в Сибирь.

В столице Шкурин первым делом идет во дворец, а вечером того же дня - к Беклешовым.

Генерал сидит в кресле рядом с хозяином дома, курит предложенную ему сигару, говорит о политике, а сам то и дело поглядывает на притаившуюся в другом конце гостиной Катрин.

Она делает вид, что читает, но, разумеется, видит страдания генерала и про себя посмеивается над ним.

Беклешов этой игры не замечает. Его гораздо больше интересуют польские дела. Он хочет узнать последние новости от человека, только что вернувшегося из дворца.

- Что слышно о Константине? Неужели Великий князь погиб?