Приключения Миши Зайцева

Приключения Миши Зайцева

Работа начальника полиции в заброшенном богом посёлке, скажу я вам, не бей лежачего. Сиди себе, сканворды разгадывай, да пьянь по вечерам разнимай, обожравшуюся сивухой местной.

Самогонщиков, говорят, не трожь, они — казна посёлка. Питают целую сеть сёл поменьше, а на вырученные магазинчик хозяйственный держат. Одной автолавки маловато будет на село из семнадцати домов. Да и та раз на раз, не каждую субботу заезжает.

— Ох-ох-ох, — простонал я, потирая затёкшие мышцы спины. Третья пачка сканвордов поменяла своё назначение из увеселительного на более прозаичное — подтирально-сортирное.

Приятно познакомиться, я — Зайцев Михаил Иванович. Для друзей Мишка. Для сельчан — «Михваныч, займи пару соток». Для жены был Мишенькой, но ушла жена. Кому ж захочется в захолустье прозябать: ни салонов тебе тут, ни ателье, даже кинотеатра захудалого нет. А служить надо.

Вот и осталась Манька в своей Москве, да и не в обиде я на неё. По-доброму разошлись, по-хорошему. Она-то девка шустрая, раз-раз и уже на третий год замуж снова пошла, девчонкой обрюхатилась. Живёт, как всегда и мечтала — в мегаполисе. Совет, да любовь, как говорится.

А мне вот спокойная жизнь по душе больше. Никто не шумит, не гудит, а алкаши в основном мирные, поножовщины всего раз в месяц, да и те — без тяжких телесных. Напарник у меня простой парнишка, приятный — Афоня. Имя забавное, и за воротник, когда заложит, совсем на домового становится похож, всё пищит гундосо: «что же ты с напарником не разделишь, ишь какой».

А я не пью, так уж получилось. Однажды попробовал на выпускном балу и понял — не моё. Трезвенник я. Почти оскорбительно для глухомани. Поэтому долго пришлось налаживать контакт с местными, они трезвенников не любят. Несерьёзными людьми считают, непорядочными даже. А я доказал. Доказал, что имею порох в пороховницах, и теперь мы все ладим. Так и живём: село Менделеевка и её единственный трезвый начальник полиции — Михваныч.

Афонька какой-то сам не в себе сегодня был. Ящик с вещдоками перевернул, ключи посеял где-то, всклокоченный весь пришёл, зенки заплывшие, словно третьи сутки не спал. Я уж наброситься на него решил. Сколько глаза закрываю на его пьянство, но надо ж границы какие иметь.

— Ты сдурел, что ли, пьянь в полицейской форме, — нежно так к нему обратился, пальцем пожурил в воздухе.

Этим же пальцем и на курок если что нажать могу, меня в полицейской школе учили. Афонька выпрямился по струнке и смотрит глазищами своими светлыми-светлыми, зараза.

— Никак нет, — гаркнул он. — Я трезв, как стёклышко.

— А что ж ты, стёклышко, тогда тут весь участок переворошил, — вкрадчиво уточнил я. — Гадина ты такая, — одарил его ласковым словом.

— Да ужасть ведь творится! — вытаращил ещё сильнее зенки Афоня. Вот-вот, да и выскочат прямо на дощатый пол участка. — В Пропадаловке детишки теряются.

— Так везде теряются, — не без доли вселенской тоски покачал головой я. — Мы-то тут при чём?

Афонька выпрямился и наконец совладал с руками. Я заметил в ручках его этих потных, мазутом пропитанных, папочку знакомого цвета. Тоненькая такая, но явно очень важная.

— Вот, — протянул он.

Я папочку открыл, да уселся за стол. Светильник загорелся ярким солнышком, отбрасывая слепучие блики от белой бумаги.

— Так-так-так, — просматривал я фотографии и краткие сноски.

Лица детей от пяти до одиннадцати годков каждому смотрели на меня немного хмуро и с лёгкими признаками вырождения. Большинство из них носили явный фетальный синдром: широкие щёки, отсутствующие или очень плоские переносицы, близко посаженные маленькие глаза. Нормальная картина для отдалённых поселений нашей необъятной. Прямо мёд для скандальных передач по телеку.

Пропал неделю назад. Месяц назад. Ещё пропавший. И ещё. Картинка складывалась такая, что за последние полтора месяца в селе Пропадаловка исчезло без следа пятеро детей.

— Маньяк, значит-ца, — протянул я. — А причём тут мы? У нас дети не пропадали.

— Может и маньяк, — почесал в затылке Афонька, а потом вдруг снова принял преиспуганный вид. — Так вот, вам назначили это дело те, что свыше, — он многозначительно ткнул пальцем в потолок и снова округлил глаза. Я со вздохом откинулся на спинку кресла.

— С какой такой радости? — угрюмо уточнил я. — Мне дел достаточно, — ну, тут немного слукавил, но хотелось уж поворчать. А ехать в соседнее село чужих отпрысков искать — не хотелось.

— Так-то ж, самое страшное! — Афоня замахал руками и принялся нервно расхаживать по кабинету. Снёс со стола очередную стопку бумаг. — Денисыч их пошёл на разведку, опросил всех, ничего не нашёл. А потом вдруг вечером письмо ему пришло, он прочитать его успел и даже звонок сделал в главный центр, но сообщить ничего не сообщил, связь оборвалась.

Афонька сделал паузу, чтобы отдышаться. По бледному, пятнистому коричневой крапинкой лицу его, стекал ручьями пот. Я нетерпеливо поторопил.

— Ну, и что дальше-то было? — в душе поселилось недоброе предчувствие, и оно в ту же минуту оправдалось.

— Выехали из центра, а там труп на поперечной балке прям в хате его болтается! — выпалил Афоня на одном дыхании.

— А письмо? — сощурил я глаза, чертыхаясь про себя и готовясь начать чертыхаться вслух.

— Не было письма при нём! Забрал кто-то! — Афоня вдруг стал каким-то резко сконфуженным, спрятал взгляд и руки в карманы. Будто дальше он говорить не хотел, но должен был. И меня вдруг прошибло осознанием.

— Самоубийство, значит? — прошипел я, понимая, как решили замять это дело в головном центре. Афоня беспокойно кивнул головой. И меня прорвало. — Чёрт бы побрал этих жиробасов! Уроды конченые! У них маньячина завёлся, а они улики под ковёр заметают!

Я встал из-за стола, предварительно со всей дури грохнув по нему кулаками, да так, что столешница вся затрещала, заскрипела под мощью моих лапищ. Портрет президента неодобрительно смотрел из тёмного угла на то, как я, растеряв весь профессионализм, несколько минут поливал отборной бранью полицию, командиров, капитанов и высшие власти.