Принцесса-попаданка. Отвергнутая отцом

Глава 1. Я очнулась в теле принцессы, которую родной отец предпочитал не замечать

Я поняла, что умерла, не сразу. Сначала решила, что просто выныриваю из тяжелого сна, где тело не слушается, а воздух приходится вытаскивать из густой темноты вместе с болью. Но слишком многое было чужим. Простыни под ладонями были гладкими и холодными, пахло воском, сыростью камня и горькими травами, а тишина вокруг стояла такая, будто за стенами не дом, а огромный дворец, в котором даже люди боятся шуметь.

Я открыла глаза и уставилась в высокий потолок с блеклой росписью. Не больница. Не моя квартира. Не моя жизнь. Над кроватью висел тяжелый полог, у стены темнел резной шкаф, на столике блестел серебряный кувшин, а узкое окно выпускало в комнату серый утренний свет. Я резко села и тут же зажмурилась: голову сдавило так, будто в виски вогнали железо.

— Госпожа…

Голос прозвучал справа. Я повернула голову и увидела девушку в темном платье с белым воротником. Она смотрела на меня так, будто увидела не выздоровление, а нечто куда более опасное.

— Вы… очнулись?

Я моргнула, пытаясь понять, кто она и почему зовет меня так, будто я ей хозяйка. Хотела спросить, где я, но вместо этого хрипло выдавила:

— Воды.

Она бросилась к столику с такой поспешностью, будто я могла передумать и снова умереть. Это ощущение было настолько диким, что я взяла кубок почти машинально. Вода оказалась холодной, с металлическим привкусом. Пальцы, сжимавшие серебро, были не мои. Слишком тонкие, слишком светлые, с длинными ногтями и узкой кистью, в которой не было ничего знакомого. Я уставилась на свою руку и почувствовала, как внутри все проваливается вниз.

— Что со мной? — спросила я тише.

Девушка побледнела.

— Лекарь велел не тревожить вас, ваше высочество.

Ваше высочество.

Эти два слова ударили сильнее боли. Я медленно подняла глаза на служанку, потом снова на свою руку. Потом откинула одеяло. Тонкая сорочка из молочного шелка, чужое тело, слишком узкие щиколотки, слишком хрупкие колени. Я встала с кровати и едва не рухнула — ноги были ватными, словно эта девушка долго лежала без сил. Служанка вскрикнула и шагнула ко мне, но я отстранилась.

— Зеркало.

— Госпожа, вам нельзя…

— Зеркало.

Она подчинилась. Взяла с туалетного столика овальное зеркало в серебряной оправе и протянула мне так осторожно, будто вручала приговор. Я посмотрела — и на несколько секунд перестала дышать.

На меня смотрела незнакомка. Молодая. Красивая. Слишком бледная, с большими темными глазами и длинными каштановыми волосами, спутанными после сна. Лицо было тонким, почти прозрачным, с тем выражением слабости, которое не появляется за одну ночь. Но дело было не в красоте и не в болезненной утонченности. Это была не я. Совсем не я.

Зеркало дрогнуло в пальцах.

— Как меня зовут?

Служанка уставилась так, будто я произнесла не вопрос, а богохульство.

— Ваше высочество…

— Имя.

— Принцесса Аделина Эстэр.

Мир качнулся еще раз, только теперь уже без боли. Аделина Эстэр. Принцесса. Либо я сошла с ума, либо умерла и очнулась в чужом теле. Второе почему-то пугало меньше — может, потому что все вокруг было слишком цельным для бреда. Холод пола под босыми ступнями, тяжесть волос на спине, страх в глазах служанки, слишком настоящая слабость в этом новом теле. Так галлюцинации не работают.

Я подошла к окну и раздвинула тяжелую портьеру. За стеклом под серым небом поднимались башни. Острые крыши, каменные переходы, внутренний двор, стража у ворот, черные флаги с серебряным гербом. Не декорация. Не сон. Настоящий дворец.

— Что случилось с принцессой? — спросила я, не оборачиваясь.

Служанка слишком долго молчала.

— Вы были больны.

— Чем?

— Все говорили разное.

Я усмехнулась. Даже здесь ложь звучала одинаково — слишком мягко, слишком осторожно.

— А теперь скажи правду.

— Я не знаю всей правды, ваше высочество, — шепнула она. — Только то, что вы долго не вставали. И что во дворце уже почти перестали ждать, что вы откроете глаза.

Почти перестали ждать. Какая трогательная формулировка для места, где, кажется, уже приготовились к удобной смерти.

Я снова посмотрела в окно. Во дворе двигались слуги. Где-то внизу проехала карета. Дворец жил своей жизнью, и в этой жизни мое пробуждение явно не было радостью. Скорее проблемой.

— Как тебя зовут?

— Элиса.

— Элиса, — повторила я. — Кто приходит сюда без стука?

Она растерялась.

— Простите?

— Кто имеет право входить в комнаты принцессы так, будто она уже вещь, а не человек?

Элиса заметно побледнела.

— Ее величество королева. Главный лекарь. Иногда советник Тольд. И…

— И?

— По приказу короля сюда могут войти все, кого он сочтет нужным прислать.

Я медленно обернулась. Вот оно. Главное. Не забота. Не участие. Право. Даже в собственных покоях у принцессы нет границ, если так велит король.

— Король часто вспоминал о своей дочери, пока она умирала? — спросила я.

Элиса опустила глаза так резко, будто за сам взгляд ей могли отрубить голову.

И этого молчания мне хватило.

Не надо было объяснений. Я слишком хорошо знала такие паузы. И в прежней жизни мужчины тоже умели делать вид, что не причиняют боли, если причиняют ее достаточно спокойно. Здесь все было даже чище. Не ненависть. Не скандал. Просто вычеркивание. Дочь существовала где-то на краю дворца, пока не мешала.

Во мне поднялась холодная, очень ясная злость. Не истерическая, не слезливая. Та, которая приходит, когда вдруг слишком многое становится понятным без слов.

— Принесешь мне одежду, — сказала я. — Нормальную. Не траур для живой покойницы.

Элиса вздрогнула и быстро кивнула.

— Да, ваше высочество.

— И еще одно. С этого момента, если кто-то захочет войти сюда, ты сначала скажешь мне его имя.

— Но если это приказ…

— Я сказала: сначала имя.

Она посмотрела на меня уже иначе. Не просто как на больную госпожу, неожиданно открывшую глаза, а как на кого-то, кто проснулся не только телом.

Глава 2. В день моего возвращения ко двору король посмотрел на меня так, будто я была его старой ошибкой

До вечера я успела понять главное: принцесса Аделина жила не в роскоши, а в красиво оформленной изоляции. Комнаты были большими, дорогими, тихими, но в них не было жизни. Ни цветов, ни книг, ни вышивки, ни писем, ни следов привычек женщины, которая действительно здесь жила, а не медленно исчезала. Даже шкаф оказался полон платьев, выбранных будто не для дочери короля, а для призрака, которого нельзя совсем раздеть перед людьми, но и нарядить по-настоящему тоже нельзя. Светлые, блеклые, почти бесцветные ткани. Ни одного живого оттенка. Ни одной вещи с характером.

Элиса помогала мне одеваться так осторожно, будто боялась не задеть, а разбудить что-то лишнее. Я терпела молча, пока она затягивала шнуровку платья цвета тусклого жемчуга. На прежней мне такой цвет показался бы благородным. На этой Аделине он выглядел как заранее согласие не спорить.

— Есть что-нибудь темнее? — спросила я.

Элиса растерялась.

— Для семейного ужина обычно готовят это платье, ваше высочество.

— Я не спрашивала, что обычно готовят. Я спросила, есть ли что-нибудь темнее.

Она замялась, потом достала из дальнего угла шкафа платье глубокого синего цвета. Скромное, но куда лучше. В нем хотя бы было ощущение, что женщина внутри еще жива.

— Это не надевали уже давно, — тихо сказала она.

— Значит, сегодня самое время.

Когда я переоделась и подошла к зеркалу, отражение стало чуть честнее. Та же хрупкость, та же болезненная бледность, но глаза уже не выглядели пустыми. Я попросила убрать лишние ленты, не трогать волосы слишком старательно и оставить только тонкую заколку. Если этот двор ждал увидеть слабую удобную принцессу, я не собиралась помогать ему врать.

— Расскажи мне про короля, — сказала я, пока Элиса застегивала на запястье тонкий браслет.

Ее пальцы дрогнули.

— Его величество… справедливый правитель.

— Не как для подданных. Как для дочери.

Элиса опустила глаза.

— Его величество редко приглашал вас ко двору.

— Я уже заметила.

— После смерти вашей матери вы почти все время жили в северном крыле.

— Почти?

— Иногда вас брали на официальные церемонии. Пока вы были совсем маленькой. Потом… реже.

— Почему?

— Мне не положено знать.

Я усмехнулась.

— У вас во дворце у всех удивительно много вещей, которые вам не положено знать.

Элиса промолчала. Я не давила. Иногда молчание полезнее признания — если дать ему полежать, оно начинает пахнуть правдой.

К ужину за мной пришли не раньше, чем за четверть часа до назначенного времени. Не фрейлина, не родственница, не человек, которому положено сопровождать принцессу. Кайрен Вальд. Он стоял у двери так, будто его поставили охранять не коридор, а исход опасной партии.

— Ваше высочество, — произнес он, окинув меня взглядом.

Сегодня в его лице было меньше сухой официальности и больше настороженного внимания. Он заметил платье. И то, что я стояла прямо, тоже заметил.

— Командующий, — ответила я. — Вы снова забыли о такой роскоши, как стук?

— На этот раз я постучал. Ваши двери открыли слишком быстро.

— Значит, у вас здесь дурная репутация. Люди боятся заставлять ждать.

— Иногда это полезно.

— Для вас — возможно.

На одно короткое мгновение мне показалось, что его действительно забавляет моя дерзость. Но только на мгновение. Этот мужчина не производил впечатления человека, который что-либо делает просто так.

— Вам может понадобиться моя помощь, — сказал он, когда мы вышли в коридор.

— На семейном ужине?

— Особенно на семейном ужине.

Вот это уже было интересно.

Мы шли по длинной галерее, где между высокими окнами висели портреты королей и королев. Я шла медленно — не из слабости, а чтобы смотреть. Дворец был великолепен и мертв в своей безупречности. Темный мрамор, серебряные светильники, гобелены со сценами побед, стража у поворотов, слуги, мгновенно опускавшие глаза. Мир, построенный так, чтобы власть чувствовалась даже в воздухе.

На одном из портретов я остановилась. Молодая женщина в темно-зеленом платье смотрела вперед с мягкой, почти печальной гордостью. Ее лицо было слишком похоже на мое новое, чтобы это могло быть совпадением.

— Моя мать? — спросила я.

Кайрен тоже остановился.

— Да.

— Почему ее портрет здесь, а о ней все молчат так, будто она умерла неправильно?

Он перевел на меня взгляд.

— Вы задаете опасные вопросы для первого дня после болезни.

— Я вообще сегодня очень неудобно ожила.

Что-то снова мелькнуло в его лице. Не улыбка. Скорее признание того, что он услышал именно то, что ожидал услышать от кого-то нового, а не от прежней Аделины.

— Во дворце не любят прошлое, которое может испортить настоящее, — сказал он.

— Тогда я определенно не понравлюсь этому месту.

— Я уже понял.

Мы пошли дальше. Перед дверями малого обеденного зала Кайрен остановился.

— Один совет, ваше высочество.

— Всего один?

— Не показывайте им, что вас можно задеть.

Я посмотрела на него.

— А если можно?

— Тогда тем более не показывайте.

Двери открылись прежде, чем я успела ответить.

Семейный ужин оказался именно тем, чем я ожидала: не встречей родных, а камерной демонстрацией расстановки сил. Зал был небольшим, но роскошным, освещенным десятками свечей. На длинном столе серебро и тонкий фарфор блестели так холодно, будто тоже принадлежали не дому, а трону. Во главе сидел король.

Я узнала его сразу, хотя никогда раньше не видела. Высокий, седина только тронула темные волосы на висках, лицо резкое, сухое, слишком собранное для человека, который хоть раз в жизни позволял чувствам победить расчет. Он не был старым. Он был опасно живым и опасно цельным. Рядом с ним сидела королева Илария — красивая, безупречная, с тем гладким выражением лица, за которым обычно прячут яд. Чуть дальше — молодой мужчина лет двадцати пяти, наследный принц Рейнард, в котором отцовская холодность уже успела смешаться с юношеской самоуверенностью.

Глава 3. Меня пригласили на семейный ужин только для того, чтобы напомнить, что семьи у меня здесь нет

Утро после ужина началось не с рассвета, а с лекаря. Видимо, король действительно не любил неожиданностей и предпочитал сразу проверять, насколько жива проблема, которую вчера пришлось терпеть за своим столом. Меня разбудил не стук, а осторожный шепот Элисы и тяжелый запах настоек, который вплыл в спальню раньше человека. Я открыла глаза и сразу увидела сухого мужчину лет шестидесяти в темной мантии. Его пальцы были длинными, чистыми, слишком уверенными. Так выглядят люди, которые давно привыкли безнаказанно прикасаться к тем, кто не может их остановить.

— Главный лекарь Мертан, ваше высочество, — тихо сказала Элиса.

— Вижу, — ответила я, не садясь.

Он склонил голову ровно настолько, чтобы это считалось вежливостью.

— Его величество велел удостовериться, что ваше восстановление идет без осложнений.

— Какая трогательная забота.

Мертан не улыбнулся. Видимо, у здешних мужчин чувство юмора отмирала первым делом.

— Позвольте осмотреть вас.

— А если не позволю?

— Мне придется сообщить королю, что вы препятствуете лечению.

Я медленно села на кровати. Ну конечно. Не помощь, а донос в красивой упаковке.

— Тогда осматривайте. Но говорить будете честно. Мне надоело жить среди людей, которые превращают ложь в этикет.

На мгновение в его лице мелькнуло раздражение. Значит, не каменный. Уже хорошо.

Он задавал вопросы о слабости, головокружении, памяти, сне. Слишком ровно. Слишком гладко. Я отвечала так же спокойно и наблюдала. Когда он взял меня за запястье, будто считая пульс, мне снова стало странно — не из-за прикосновения, а из-за короткой, почти болезненной вспышки внутри. Словно под кожей дрогнула тонкая нить, отозвавшаяся на чужую ложь. Я посмотрела на его лицо и вдруг отчетливо поняла: он боится не моего состояния. Он боится того, что я могу вспомнить.

— Вы давно лечили принцессу? — спросила я.

— Достаточно долго.

— И так и не смогли вылечить?

— Болезни бывают упрямы.

— А врачи — удобны.

Его пальцы на моем запястье чуть сильнее нажали на кожу.

— Вам лучше избегать волнений, ваше высочество.

— А вам лучше избегать плохой работы, лекарь.

Элиса едва слышно втянула воздух. Мертан отпустил мою руку и выпрямился.

— Я выпишу вам новый успокаивающий сбор.

— Не стоит.

— Он поможет восстановить силы.

— Или сделать меня снова тихой?

Теперь он посмотрел на меня уже без маски профессиональной мягкости.

— После болезни люди часто бывают раздражительны.

— После долгого отравления — тоже.

Тишина в комнате натянулась так резко, что даже занавеси у окна будто замерли. Я сказала это почти наугад, просто следуя интуиции и тому странному ощущению дрожащей лжи под его пальцами. Но попала. Очень точно.

Мертан первым отвел взгляд.

— Вам нужен покой, ваше высочество.

— А вам, похоже, выход.

Он поклонился уже холоднее прежнего и вышел. Только когда дверь закрылась, Элиса выдохнула.

— Зачем вы так?

— Потому что он испугался.

— Он главный лекарь короля.

— Тем интереснее.

Я поднялась с кровати и подошла к столику, где он оставил флакон с густой янтарной жидкостью.

— Элиса, это мне давали раньше?

Она побледнела.

— Иногда… да.

— После этого я спала?

— Очень крепко.

— А когда не пила?

Она молчала.

— Говори.

— Тогда вам было хуже. Или так говорили.

Я взяла флакон, понюхала и сразу поморщилась. Под сладковатой травяной основой чувствовалось что-то тяжелое, вязкое, неправильное. Не знала, как это называется здесь, но в прежней жизни мне хватало встреч с препаратами, после которых люди становятся не спокойнее, а медленнее, тише, послушнее.

— Больше никто не будет приносить мне это без моего разрешения, — сказала я.

— Если его величество узнает…

— Тогда и поговорим с его величеством.

Слова прозвучали тверже, чем я ожидала. Наверное, потому что внутри уже начинала складываться простая картина: принцесса не просто болела. Принцессу годами делали удобной.

После ухода лекаря я велела Элисе принести все, что осталось от прежних вещей Аделины: записки, украшения, старые книги, любые мелочи. Если я собиралась выжить в этом дворце, мне нужно было знать, кем была женщина, в теле которой я оказалась. И чем дольше Элиса искала, тем мрачнее становилось мне самой. У Аделины почти ничего не было. Несколько молитвенников, две книги стихов, пара сломанных гребней, засохший флакон духов и маленькая шкатулка, запертая на тонкий ключ. Никаких писем. Никаких детских безделушек. Никаких следов любимой дочери или хотя бы живого человека.

— Где все остальное? — спросила я.

— Я не знаю.

— Не верю.

— После смерти вашей матери многое убрали. Потом еще после… одного случая.

— Какого случая?

Элиса сразу поняла, что сказала лишнее.

— Это было давно.

— Элиса.

Она стиснула пальцы.

— Когда вам было шестнадцать, вы пытались выйти к гостям во время зимнего приема. Без приглашения. Вас вернули в покои, а потом несколько дней никого не пускали к вам, кроме лекаря и королевы.

Я медленно опустилась в кресло.

— И после этого из комнаты убрали даже жизнь?

Она опустила глаза. Значит, да.

Удивительно, как легко власть умеет наказывать женщину не кандалами, а пустотой. Не бить. Просто стирать. Сначала право говорить, потом привычки, потом вещи, потом саму мысль, что у тебя может быть место в мире, кроме выделенной клетки.

К полудню мне стало ясно: сидеть взаперти я не собираюсь. Король велел оставаться в покоях до нового распоряжения. Прекрасно. Значит, пора проверить, кто именно и на что здесь имеет право.

— Я иду гулять, — сказала я.

Элиса чуть не выронила гребень.

— Куда?

— Для начала в ту часть дворца, куда мне якобы нельзя.

— Ваше высочество, после вчерашнего…

Глава 4. Мужчина, которого считали тенью трона, слишком внимательно следил за моей ложью и страхом

После истории с восточным крылом мне следовало бы сидеть тихо, есть принесенный ужин и изображать благоразумие. Но у меня никогда не было таланта к правильному женскому молчанию, особенно если молчание пытались влить в меня вместе с лекарственными настоями. Я дождалась, пока Элиса уберет поднос, проверила, что дверь в покои закрыта, и снова достала из кармана темную пуговицу. Тяжелая. Мужская. Военная. Не вещь, которая случайно оказывается в полузабытой комнате с треснувшим зеркалом и запахом снотворной дряни.

Я сидела у камина и крутила ее между пальцами, когда услышала шаги в коридоре. Не слуги. Не лекарь. Слишком ровные, слишком спокойные, без спешки и суеты. Я даже не удивилась, когда в дверь постучали три раза — коротко, уверенно, без страха быть не впущенным.

— Войдите, — сказала я.

Кайрен Вальд появился в дверях так, будто и в самом деле решил дать мне сегодня редкую роскошь под названием приличия. На нем не было парадного мундира, только темная куртка с высоким воротом и перчатки в одной руке. Без золота, без лишнего блеска он выглядел еще опаснее. Такие мужчины не нуждаются в украшениях, чтобы внушать людям осторожность.

— Я ценю ваш прогресс, командующий, — сказала я. — Вы все-таки научились стучать.

— Я быстро обучаемый.

— Значит, есть надежда и на этот дворец.

Он закрыл за собой дверь и коротко кивнул Элисе.

— Оставь нас.

Она посмотрела на меня. Я едва заметно кивнула, и служанка вышла, нервно сжимая руки. Когда дверь закрылась, комната стала меньше. Не из-за пространства — из-за присутствия этого мужчины. В нем было что-то неприятно собранное, как у хищника, который никогда не тратит движения зря.

— Вы проверили напиток лекаря? — спросила я.

— Да.

— И?

— Вам не стоит его пить.

Я усмехнулась.

— Какая удивительная победа женской истерики над мужской медициной.

— Это не победа. Это подтверждение, что вы начали задавать правильные вопросы.

— А вы начали давать слишком осторожные ответы.

Он подошел к столику и поставил на него маленький стеклянный флакон с прозрачной жидкостью.

— Если Мертан снова принесет вам что-то лично, отдайте это Элисе. Она передаст мне.

— Вы так мило встраиваете себя в мою жизнь, что впору начать вас подозревать.

— Начинайте. Это полезнее, чем доверять не тем людям.

Я посмотрела на него внимательнее. Усталость в его лице сегодня стала заметнее. Не физическая. Та, что появляется у человека, который слишком долго удерживает под контролем то, что давно трещит.

— Вы знали про комнату в восточном крыле, — сказала я.

— Да.

— Бывали там?

— Да.

— Со мной?

Он выдержал паузу.

— Нет.

Ложь. Не грубая, не полная, но все же ложь. Я почувствовала ее почти так же, как утром рядом с лекарем: не как мысль, а как внутренний укол, короткий холод под ребрами. Значит, вот как это работает. Не чтение чужой души, не чудеса из баллад. Просто тело этой принцессы улавливает фальшь там, где она слишком плотно срослась со словами.

— Вы плохо врете, — сказала я.

— Это не самая частая претензия в мой адрес.

— Тогда я, видимо, особенная.

— К сожалению, да.

Я медленно поднялась с кресла и подошла ближе. Мне не хотелось сидеть перед ним, будто перед судьей. Не в этом дворце.

— Все здесь говорят со мной так, будто я должна быть благодарна уже за то, что мне что-то недоговаривают, — сказала я. — Но у меня, Кайрен, есть одна неприятная особенность: чем сильнее меня стараются отодвинуть от правды, тем больше я начинаю в нее вгрызаться.

Он не отступил. Даже когда между нами осталось всего полшага. Слишком близко для вежливости, слишком далеко для чего-то иного. Его глаза были темными, тяжелыми, без придворной пустоты. Такие глаза не обещают легкости. Они либо предупреждают, либо тянут на дно.

— Я заметил, — ответил он.

— Тогда давайте не тратить время. Кто я такая на самом деле, если весь двор реагирует на мое пробуждение как на плохую новость?

— Вы принцесса Аделина Эстэр.

— Какая скучная версия. Я уже слышала официальную.

— Другой пока нет.

— Для меня или для вас?

На этот раз он промолчал дольше. И я вдруг поняла: больше всего его бесит не моя дерзость, а то, что я задаю вопросы в том порядке, который ему неудобен.

— Вчера за ужином вы сказали, что я неожиданность для короля, — продолжила я. — Сегодня советуете не пить то, чем меня лечили. Потом вытаскиваете из опасной части дворца, куда мне, оказывается, нельзя. Вы либо очень заботливый надзиратель, либо человек, который знает о моей смерти чуть больше, чем должен.

— О вашей смерти? — в его голосе впервые прозвучала едва заметная жесткость.

— Не придирайтесь к словам. Мы оба понимаем, что произошло с прежней Аделиной нечто большее, чем сезонная слабость.

Я ждала, что он отрежет, закроется, снова уйдет в ту ледяную вежливость, которой так хорошо обучены мужчины рядом с троном. Но он только выдохнул и провел большим пальцем по краю перчатки в своей руке. Нервное движение. Очень маленькое. Настолько человеческое, что я заметила его почти с удивлением.

— Вас долго держали в состоянии, которое всем было удобно называть болезнью, — сказал он наконец.

— Уже лучше.

— Но вы еще слишком слабы, чтобы лезть в это в одиночку.

— А вы предлагаете лезть в это с вами?

— Я предлагаю вам выжить.

— В этом дворце это звучит не как план, а как редкая привилегия.

Его взгляд скользнул по моему лицу, и я впервые по-настоящему почувствовала, насколько внимательно он меня изучает. Не как мужчина женщину. Не только так. Как игрок фигуру, внезапно изменившую всю партию.

— Вы сильно изменились, — сказал он.

— После почти смерти люди иногда пересматривают характер.

— Не настолько.

Вот и добрались.

Я скрестила руки на груди.

— Хотите спросить, кто я?

Глава 5. В заброшенном крыле дворца я нашла портрет женщины, о которой при мне запрещали говорить

На следующее утро дворец выглядел так, будто ничего не произошло. Именно это я уже начинала в нем ненавидеть больше всего. Здесь любая трещина в реальности немедленно затягивалась золотой вышивкой, ровными голосами и безупречно накрытыми подносами. Меня пытались отравить тишиной, потом почти стерли из собственной жизни, потом король посмотрел на меня как на ошибку, потом Кайрен предупредил не пить то, что приносит лекарь, — а за окном все так же блестели фонтаны, слуги все так же бесшумно двигались по коридорам, и даже утренний свет ложился на камень с той же безупречной вежливостью. Прекрасное место, чтобы сходить с ума красиво.

Элиса помогала мне собираться в храмовый сад с тем сосредоточенным видом, который бывает у людей, знающих: день обещает неприятности, но их нельзя отменить. На этот раз платье выбирала я сама — матовое темно-зеленое, с закрытым горлом и узкими рукавами. Никакой покорной пастели, никакой трогательной болезненности. Если двор хотел увидеть, что принцесса все еще выглядит достаточно слабой, чтобы ее жалеть, я не собиралась облегчать им задачу.

— Вы уверены, что стоит ехать? — спросила Элиса, поправляя складку на юбке.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что если меня зовут смотреть на цветы, значит, кто-то надеется, что я буду занята именно ими.

Она вздохнула. Привыкала к мысли, что новая Аделина отвечает не по правилам.

Когда я вышла из покоев, Кайрен уже ждал в коридоре. Сегодня на нем снова был мундир, темный, без лишней роскоши, но сидевший так, будто ткань тоже понимала, кто здесь привык командовать. Он коротко скользнул взглядом по моему платью и едва заметно кивнул. Не комплимент. Скорее отметка: правильно.

— Вы готовы? — спросил он.

— К прогулке среди благочестивых змей? Всегда.

— Постарайтесь хотя бы у храма не вести себя так, будто хотите кого-то укусить первой.

— Не обещаю. Все зависит от компании.

Он повел меня не к главному выходу, а через боковую галерею, откуда открывался вид на внутренний сад. По дороге нам встречались придворные, и я с почти физическим удовольствием наблюдала за их лицами. Вчерашний ужин уже успел превратиться в новость. Кто-то кланялся мне с натянутой почтительностью, кто-то отводил взгляд слишком быстро, кто-то, наоборот, задерживал его дольше, чем позволяла безопасность. Мертвые принцессы удобны. Живые, да еще и огрызающиеся, — уже событие.

— Они боятся, — сказала я вполголоса.

— Кто именно?

— Все, кто не ожидал, что я снова стану заметной.

— Это еще не страх. Пока только интерес.

— У вас удивительно высокие стандарты для слова «страх».

— У меня работа такая.

Мы спустились по широкой лестнице во двор, где уже ждали королева Илария, две придворные дамы и еще несколько женщин из ближнего круга двора. Королева была в светлом, почти серебристом платье и выглядела так, будто само утро старалось быть на нее похожим: гладким, холодным и опасно красивым. Рядом с ней стояла высокая темноволосая дама с тяжелым ожерельем из черных камней. Она смотрела на меня слишком внимательно для обычного любопытства.

— Аделина, — произнесла королева с безупречной мягкостью. — Я рада, что ты сочла возможным присоединиться.

— После вчерашнего ужина я решила не лишать семью удовольствия видеть меня чаще, — ответила я.

Одна из дам кашлянула, пряча улыбку. Илария же только чуть сильнее сжала пальцы на веере.

— Храмовый сад пойдет тебе на пользу. Там тихо.

— Здесь все слишком любят тишину.

Кайрен остался чуть в стороне, как и положено мужчине на службе, но я ощущала его присутствие безошибочно. Не как защиту. Как напоминание, что сейчас за мной будут наблюдать не только враги.

Дорога к саду шла вдоль западной части дворца, потом сворачивала к старым галереям. Здесь стены были древнее, мрамор светлее, а окна — уже. На повороте я снова увидела ряд портретов, но уже не королей. Женщин. Королев, принцесс, неизвестных мне дам рода Эстэр. Почти все они были в светлых одеждах, с тем спокойным выражением лиц, которое художники так любят дарить мертвым и покорным.

А потом я остановилась.

В самом конце висел портрет, наполовину скрытый тяжелой шторой. Кто-то явно не хотел, чтобы на него смотрели слишком часто. Я подошла ближе и отдернула ткань раньше, чем кто-то успел мне запретить.

На холсте была женщина лет тридцати. Темные волосы, тонкое лицо, гордая посадка головы, глаза — мои. Нет, не мои, но настолько похожие на лицо, которое теперь я видела в зеркале, что внутри все сжалось мгновенно. Она была одета не в светлое и безобидное, а в глубокий бордовый цвет, слишком живой для этих стен. И художник не сделал ее мягче, чем она была. В ее взгляде не было покорности. Там было знание собственной цены.

— Кто это? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Повисла тишина. Настоящая. Не придворная.

Королева подошла ближе.

— Тебе не стоит сейчас утомляться лишними воспоминаниями.

— Значит, это она.

— Аделина…

— Моя мать.

Я не спрашивала. Я утверждала. И реакция была мгновенной: одна дама отвернулась, другая нервно поправила рукав, темноволосая женщина с черными камнями прищурилась, будто оценивая, насколько опасно само это имя. Королева осталась внешне спокойной, но ее лицо стало жестче.

— Лиора Эстэр умерла много лет назад, — произнесла она. — Нет смысла тревожить прошлое.

— Прошлое, которое занавешивают шторами в собственном дворце, обычно тревожит себя само.

— Иногда уважение к мертвым выражается не шумом.

— А иногда молчанием пытаются скрыть то, что неудобно живым.

Вот теперь две дамы испуганно переглянулись. Отлично. Значит, я снова попала туда, куда надо.

Королева сложила веер.

— Я понимаю, что болезнь сделала тебя чувствительной, но двор — не место для сцены.

— Тогда почему портрет моей матери висит так, будто ее стыдятся?

Ее глаза впервые стали по-настоящему холодными.

Глава 6. Служанка шепнула мне правду, за которую в этом дворце могли лишить языка

Вечер после храмового сада тянулся медленно, как будто сам дворец пытался дать мне время передумать, остыть, стать благоразумнее. Напрасно. Чем больше я узнавала об Аделине, о Лиоре, о том, как здесь умеют стирать людей вежливостью, тем меньше во мне оставалось желания быть осторожной ради чужого удобства. Осторожной ради жизни — да. Но не ради их покоя.

Я сидела у окна с листом бумаги, на котором уже стояли четыре имени, и смотрела, как сумерки медленно затапливают внутренний двор. Внизу менялись караулы. По галерее напротив прошли две дамы в светлом, переговариваясь так тихо, будто даже воздух здесь мог донести до короля лишнее. Я уже начинала чувствовать этот дворец кожей. Где он врет. Где замирает. Где слишком ровно дышит.

Элиса вошла беззвучно, как всегда, но я все равно уловила ее раньше, чем услышала.

— Ужин, ваше высочество.

— Оставь.

Она поставила поднос, но не ушла. Я видела ее отражение в стекле. Стоит. Сжимает пальцы. Собирается сказать что-то и боится.

— Говори, — сказала я, не оборачиваясь.

Она вздрогнула.

— Я…

— Элиса. Либо ты говоришь сейчас, либо потом мне придется вытаскивать это из тебя по одному слову, а у меня сегодня нет настроения на бережность.

Несколько секунд она молчала. Потом тихо сказала:

— После того как вы увидели портрет ее величества Лиоры, о вас снова спрашивали.

Я медленно повернулась.

— Кто?

— Не только королева. Еще советник Тольд. И главный лекарь. И… — она замялась.

— И?

— Его величество тоже велел узнать, что именно вы сказали в галерее.

Прекрасно. Значит, я наступила на горло не только семейной тайне, но и чему-то более широкому. Я поднялась и подошла к подносу. Еда пахла хорошо. Слишком хорошо. Я даже не притронулась.

— Кто передал тебе это?

— Кухонная служанка. При ней был приказ доставить ужин лично.

— От кого?

— Она не сказала.

Я посмотрела на чашу с темным соусом, на запеченное мясо, на вино. Потом на Элису.

— Ты боишься не этого разговора. Ты боишься другого.

Она сразу побледнела.

Вот оно. Опять это странное ощущение — будто в тишине дрогнула невидимая нить. Не магия в привычном смысле, не чудо с искрами. Просто слишком отчетливое знание: страх у нее старый, выученный, и связан он не с моим характером.

— Элиса, — сказала я мягче. — Что ты знаешь?

Она опустилась на колени так резко, что я едва не выругалась.

— Встань.

— Простите…

— Встань. Я не люблю, когда рядом со мной стоят на коленях без крови и необходимости.

Она поднялась, но глаза так и не решалась поднять.

— Я не все знаю, ваше высочество. Клянусь. Но есть вещи, о которых во дворце шептались давно. Очень давно.

— Начни с главного.

— Ваша мать… — она запнулась и автоматически оглянулась на дверь. — После ее смерти вас не просто убрали из виду. О вас запретили говорить вслух так, будто вы наследница ее вины.

— Моей матери было в чем-то вменено преступление?

— Нет. То есть… официально нет. Но люди говорили, что она узнала нечто такое, чего не должна была знать. И что после этого в королевской семье все изменилось.

Я стояла неподвижно. Каждое слово ложилось слишком точно, слишком логично в ту картину, которая уже начала складываться.

— Что именно изменилось?

— Король почти перестал бывать в северном крыле. Ваши комнаты перенесли. Старых слуг убрали. Некоторых — очень быстро. Слишком быстро.

— Убрали куда?

Элиса стиснула пальцы так сильно, что костяшки побелели.

— Одну кормилицу выдали замуж за человека на дальнюю заставу. Писаря, который вел записи о расходах на северное крыло, перевели в архив и больше не видели. А ваша прежняя горничная… она заболела и умерла через месяц.

Мне стало холодно, хотя камин горел ярко.

— Слишком удобно у вас тут люди болеют.

Элиса едва заметно кивнула, и это движение было страшнее любых слов.

— А про меня? Что шептали про меня?

Она молчала так долго, что я уже знала: сейчас будет то, что меня интересует больше всего.

— Говорили, — выдохнула она наконец, — что вы не должны были дожить до того возраста, в котором вас впервые показали на зимнем представлении.

Я не шелохнулась. Не смогла.

— Повтори.

— Простите…

— Повтори.

— Говорили, что вас хотели спрятать раньше. Но король почему-то не позволил. Тогда… тогда решили, что вас можно оставить в живых, если вы будете тихой, слабой и никому не нужной.

В комнате стало слишком тихо. Даже за окнами будто стих ветер.

— Кто так решил?

Элиса замотала головой.

— Этого я не знаю. Клянусь. Только слухи. Только то, что шептали старшие служанки, пока думали, что я слишком глупая, чтобы понимать.

— И что еще они шептали?

Она посмотрела на меня наконец прямо, и я увидела в ее глазах не просто страх. Жалость. Ту тихую женскую жалость, которую слишком долго носили молча рядом с беспомощной девушкой, не имея сил ничем помочь.

— Что вы похожи на мать не только лицом.

— Это я уже слышала.

— Не поэтому. Говорили, в вас есть то же… — она замялась, подбирая слово. — То же родовое знамение. Та же кровь.

Я шагнула ближе.

— Какая кровь, Элиса?

— Старая.

— Очень содержательно.

— Простите. Я не умею объяснить лучше. Просто некоторые говорили, что королевская линия давно ослабла, а в вас она… не ослабла.

— И за это меня держали полумертвой?

— Не за это. Из-за того, что эта кровь делает вас опасной.

Вот оно. Наконец-то слово, которое все здесь пытались обойти, завернуть, спрятать под молитвами, правилами, вежливостью и заботой.

Опасной.

Я отошла к окну. В отражении стекла видела себя и Элису позади — маленькую, напряженную, будто она сама удивлялась, что все-таки открыла рот. Я понимала ее. В таких дворцах люди не живут правдой. Они выживают степенью правильно рассчитанного молчания.