Приснись мне на всю жизнь

Хозяйка таверны

***

На самом краю старого леса, там, где разбитый тракт делал крутой поворот к городу, стоял дом. Снаружи мир был суров и небезопасен — здесь не водилось сказочных чудовищ из детских страшилок, но в этих краях они были и не нужны. Самыми страшными тварями здесь были люди. Но окна первого этажа таверны неизменно светились теплым, манящим светом. Это было место, где путник мог согреться у массивного очага и отведать лучшего жаркого в этих краях. Слава о ее стряпне шла впереди нее, и многие спешили остановиться здесь перед шумным городом.

А на втором этаже прятался ее личный, закрытый мир. Спальня с тяжелыми деревянными ставнями, уютная гостиная, где пахло сушеными травами, и библиотека, чьи полки ломились от книг. Она жила здесь ровно год. А то, что было до этого... скрывал густой, непроницаемый туман. Она не помнила ни своего имени, ни того, как оказалась в этом чуждом ей мире.

Когда она спускалась к гостям — подать еду или протереть один из четырех дубовых столов, — посетители невольно замолкали. Простой люд — торговцы, ремесленники, возничие — не терял от нее голову. Нет. Они скорее ее не понимали. И от этого непонимания инстинктивно опасались, держась на почтительном расстоянии.

Она была для них слишком... *другой*. Слишком необычной для хозяйки придорожного трактира.

Густые темные волосы ложились на плечи мягкими, тяжелыми волнами. На ней было платье глубокого, благородного изумрудного цвета — ткань плавно и мягко облегала фигуру, подчеркивая женственные изгибы, а в вырезе деликатно белело тончайшее кружево сорочки. Эта сдержанная, но невероятно манкая элегантность сбивала с толку грубых мужиков.

Но больше всего их смущал ее взгляд. Большие серо-зеленые глаза смотрели на этот жестокий мир спокойно, вдумчиво и немного отстраненно — так смотрит человек, который пытается разгадать сложную головоломку. В ее плавных движениях и тихом голосе не было ни заискивания трактирщицы, ни грубости местной бабы. В ней чувствовалась скрытая порода и тайна, к которой простолюдины боялись даже прикоснуться. Они молча ели свою невероятно вкусную похлебку, бросали на нее короткие, настороженные, но завороженные взгляды и спешили по своим делам.***

Поскольку сама она не помнила своего имени и никогда не представлялась, местные завсегдатаи стали называть ее Элиной. В этом мягком, перекатывающемся на языке имени было что-то неуловимо нездешнее, как и в ней самой.

Многие в округе поражались ее безрассудной храбрости. Жить одной на отшибе, на границе Темного леса? В мире, где закон писался сталью, где всем управляла грубая сила и где всегда был прав тот, кто сильнее? Для одинокой женщины это было равносильно самоубийству. Но никто не смел ее тронуть. Возможно, их останавливал этот самый ее отстраненный, серо-зеленый взгляд, в котором не было привычного животного страха жертвы.

Люди не понимали, что ее смелость была не от отваги воина, а от странного оцепенения. Для Элины этот мир был соткан из парадоксов: он был пугающе осязаемым — с жаром очага, запахом свежего хлеба и тяжестью дубовых столешниц, — но одновременно ощущался как затянувшийся, глубокий сон. Она жила с постоянным, фоновым чувством иллюзорности происходящего. Ей казалось, что стоит только сильно зажмуриться, встряхнуть головой, и она проснется. Вернется туда, где ее настоящий дом, в жизнь, которую она забыла. Эта вера в то, что всё вокруг — лишь реалистичное сновидение, и служила ей непробиваемой броней.

Но в тот день всё изменилось.

Утро началось как обычно: Элина спустилась вниз, поправила тяжелые складки изумрудного платья, растопила очаг. И вдруг... Ткань реальности вокруг нее словно натянулась до предела. Воздух зазвенел, как перетянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.

Чувство спасительного сна внезапно испарилось, обрушив на нее всю тяжесть настоящего момента. Это было похоже на то, как лунатик, безмятежно идущий по карнизу, вдруг распахивает глаза и с леденящим ужасом осознает: он стоит на самом краю крыши. Под ногами — бездна, дует холодный ветер, и одно неверное движение означает смерть.

Элина судорожно вдохнула, схватившись тонкими пальцами за край стола. Иллюзия неуязвимости рухнула. Жестокий мир, в котором правил закон силы, вдруг оскалился и посмотрел ей прямо в глаза. Ей стало невыносимо, до дрожи страшно.

Впервые за весь этот год, проведенный в таверне, она смотрела на тяжелую входную дверь не со спокойным равнодушием, а с замиранием сердца. В этот день, кутаясь в свое платье как в щит, она остро, до боли в груди захотела, чтобы у нее была защита. Чтобы появился кто-то, способный встать между ней и этим проснувшимся, опасным миром.

******

В этот день таверна гудела, как растревоженный улей. Обычный тихий люд растворился, уступив место тем, кто делал этот мир опасным. По тракту шли военные. Наемники, солдаты удачи, чьи плащи пахли дорожной пылью, а от сапог исходил тяжелый запах кожи и железа.

С их появлением атмосфера в зале неуловимо изменилась. Воздух стал тяжелым. Эти люди, привыкшие брать силой то, что им приглянулось, не опускали глаз перед загадочностью Элины. Их взгляды скользили по ее изумрудному платью, задерживались на белом кружеве сорочки, на тяжелых волнах темных волос. В этих взглядах не было трепета простолюдинов — в них читалась холодная, хищная оценка. Они видели красивую, одинокую женщину на краю леса. Без охраны. Без покровителя.

Элина физически ощущала, как истончается ее безопасность. Сердце билось где-то в горле, ладони стали ледяными.

И тут дверь распахнулась снова.

Он вошел тихо, но так, что несколько военных у входа инстинктивно подались в стороны, освобождая дорогу. Высокий, затянутый в черную матовую кожу, перехваченную ремнями с тускло поблескивающими металлическими пластинами. На его бедре тяжело покоился длинный меч.

Не глядя ни на кого в зале, он уверенным, неслышным шагом пересек комнату и сел за самый ближний к стойке стол — туда, где находилась территория Элины.

Она как раз протирала деревянную поверхность, когда почувствовала *это*. Тяжелый, почти осязаемый удар чужого внимания.

Она вскинула свои большие серо-зеленые глаза и встретилась с его взглядом. Он смотрел на нее в упор. Не отрываясь.

В ту же секунду психика Элины, не выдержав напряжения этого дня, совершила привычный спасительный кульбит. Страх вдруг отступил куда-то на задний план, звуки таверны приглушились. Между ней и мужчиной в черном словно опустилось толстое, невидимое стекло. Она снова стала «зрителем из партера», наблюдающим за происходящим со стороны, из безопасной темноты зрительного зала.

Ее руки продолжали автоматически и грациозно протирать стойку, лицо сохраняло спокойное, аристократичное выражение, но внутри она замерла, изучая его из-за своего стеклянного щита.

Его взгляд не был похож на взгляды остальных наемников. В нем не было липкой пошлости, сальных ухмылок или мысленного раздевания. Это был совершенно другой интерес. Явно мужской, глубокий, собственнический и пугающе внимательный. Он смотрел на нее так, словно пытался прочитать закрытую книгу. Словно она была не просто трактирщицей, а самой важной загадкой, которую он намеревался разгадать.

Мужчина откинулся на спинку тяжелого дубового стула, скрестил руки на груди в черной коже и продолжал молча, пристально сверлить ее глазами, игнорируя шум вокруг.

Два мира

Путь на восток привел Каэла в портовый город, пропахший солью, ржавчиной и машинным маслом. В этом мире не водились огнедышащие драконы, а магию заменяли холодный расчет, порох и суровая наука. Но даже здесь существовали те, кто умел заглядывать за изнанку реальности. Их называли «настройщиками».

Ильмен был одним из них — местным любителем квантовых экспериментов, чья репутация балансировала между гениальностью и сумасшествием. Это был худой, сгорбленный старик лет шестидесяти, хотя из-за глубоких морщин, землистого цвета лица и вечного кашля он выглядел на все восемьдесят. Он жил в захламленной мастерской, до потолка забитой медными катушками, странными компасами, стрелки которых никогда не указывали на север, и картами невидимых полей. Ильмен не читал заклинаний. Он слушал частоты. Он умел находить те самые хрупкие точки, где электромагнитное поле их мира пересекалось с волнами чужих сновидений.

Обычно он продавал координаты таких «пузырей» богатым любителям острых ощущений. Но чужие сны были зыбкими: искатели приключений успевали провести там пару часов, прежде чем сновидец просыпался, и мир рассыпался в пыль, выбрасывая незваных гостей обратно.

Когда Каэл вошел в мастерскую, старик недоверчиво прищурился, но звук тяжелого кожаного мешка, глухо ударившегося о заваленный чертежами стол, мгновенно преобразил его лицо. Ильмен жадно развязал тесемки. Тусклый свет выхватил блеск золота.

Старик сгреб монеты мозолистыми руками, его глаза алчно заблестели, а шестеренки в голове закрутились с удвоенной скоростью. Он подошел к огромному медному прибору, напоминающему астролябию, и начал крутить линзы, сверяясь с координатами, которые дал ему наемник.

— Значится так, сэр Каэл, — проскрипел Ильмен, глядя сквозь мутное стекло на сложную паутину квантовых нитей, проецируемую на стену. — Я вижу по карте вашу таверну. Мощная штука... Исключительная аномалия. За последние лет двадцать я не встречал такой плотности поля.

Ильмен оторвался от прибора и посмотрел на Каэла с неподдельным уважением.

— Обычно дома сновидцев держатся недолго. Человек просыпается — и всё, пузырь лопнул. Но эта ваша таверна... По меркам нашего времени она простояла здесь больше года. Целый год стабильной квантовой массы! Хотя для самой сновидицы, учитывая искажение пространственно-временного континуума, это был всего лишь один ночной сон.

Старик почесал небритый подбородок, криво усмехнувшись:

— Видимо, ваша сновидица крепко хотела сбежать из своей реальности, раз ее подсознание выстроило такой железобетонный якорь в нашем мире. Ей там, должно быть, тошно.

Каэл ничего не ответил, но уголок его губ дрогнул в хищной усмешке. Его цепкий, тактический мозг наемника мгновенно проанализировал эту информацию. *Она хотела сбежать.* Москва, о которой она говорила с такой гордостью, не давала ей покоя. Ее разум отчаянно нуждался в укрытии, в защитнике, в этом лесу и очаге. А значит, она уязвима. Это было его главное преимущество. И он использует его, чтобы забрать свое.

Ильмен, не замечая опасного блеска в глазах воина, начал перебирать медные тумблеры на пульте управления.

— Пробить постоянный портал туда я пока не смогу, не хватит энергии, — деловито продолжил старик. — Но так как ее поле всё еще оставило «вмятину» в нашей реальности, я могу поймать остаточную частоту. Я могу предложить вам, сэр Каэл, пробный визит. Так сказать, квантовый скачок по вектору ее следа.

Ильмен повернулся к наемнику, понизив голос до заговорщицкого шепота:

— Разница во времени колоссальная. Для меня и моего аппарата здесь пройдет лишь одна минута. Но в мире вашей дамы, в этой её «Москве», вы проведете пару суток. Достаточно времени, чтобы осмотреться, оценить обстановку... и оставить послание, если захотите.

Каэл смотрел на суетящегося старика холодным, немигающим взглядом. Двое суток в ее мире. Сорок восемь часов, чтобы найти ее, вдохнуть воздух ее душного Города и доказать ей, что он не плод ее фантазии.

Наемник сунул руку за пазуху своей потертой куртки.

— Продолжай, — ровным, ледяным тоном сказал Каэл и, шагнув к столу, с глухим стуком поставил перед Ильменом еще один, вдвое больший мешочек с золотом. — И сделай так, чтобы меня забросило как можно ближе к ней.

Увидев второй мешок, Ильмен издал хриплый, почти безумный хохот, переходящий в булькающий кашель. Золото окончательно сорвало старику тормоза. Он схватил мешочек, взвесил его в руке и алчно облизнул пересохшие губы.

— Так-с! Давно мы никого никуда не отправляли в физическом теле! — радостно оскалился настройщик, бросаясь к главному пульту. Его руки запорхали над тумблерами с пугающей скоростью. — Слушайте внимательно, мистер Каэл! Там вы будете кем-то из ее реальности. Система защиты того мира сработает автоматически — мир сам подстроит вас под ее частоту, выдаст вам «легенду», чтобы местная ткань пространства вас не отторгла. Но ваша внешность, ваше тело, память и все ваши смертоносные умения сохранятся! В этом главное отличие между сном и реальным скачком. Вы будете собой, просто в других декорациях.

Старик схватился за огромный медный рубильник, от которого во все стороны уже сыпались синие искры.

— Готовы?! — прокричал он сквозь нарастающий гул машины.

Каэл слегка напрягся. Скорость событий, рев квантовой установки и сама мысль о том, что его тело сейчас расщепят на частоты, были чужды его природе. Но холодная решимость воина, привыкшего шагать в неизвестность, взяла верх. Он сжал челюсти и коротко, жестко бросил:

— Давай.

Ильмен заржал еще безумнее, перекрывая шум турбин, и рванул вниз всё, что только можно было рвануть на пульте.

Пространство вокруг наемника свернулось с оглушительным треском. Вспышка ослепительного белого света выжгла воздух в мастерской, запахло озоном и паленой медью. Каэл исчез.

Ильмен, кряхтя, вытер пот со лба, достал из кармана массивные карманные часы на цепочке и стал отсчитывать секунды, попутно поглаживая мешочки с золотом. Тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят...

Ровно через минуту воздух в центре комнаты снова взорвался плотным хлопком.

Каэл возник из ниоткуда. Он рухнул на одно колено, тяжело, со свистом втягивая воздух, словно его только что выдернули из седла в самом разгаре бешеной скачки. От него исходила дикая, первобытная кинетическая энергия — энергия человека, которого вырвали из эпицентра схватки. На нем больше не было кожаной брони — ее заменила плотная, темная ткань незнакомого кроя, странная куртка и тяжелые ботинки на толстой подошве. Но под этой одеждой перекатывались всё те же литые мышцы.

Ильмен не успел даже открыть рот, чтобы спросить, как прошла экскурсия.

Каэл двигался так быстро, что человеческий глаз не уловил перехода от статики к атаке. В долю секунды наемник оказался рядом со стариком. Одним слитным, безжалостным движением он впечатал Ильмена в стену спиной, сбив пару медных приборов.

Широкая, жесткая ладонь Каэла стальным капканом сомкнулась на горле настройщика. Он сжал пальцы ровно настолько, чтобы перекрыть кислород, но не сломать хрупкие шейные позвонки. Это был захват профессионала — не для убийства, а для выбивания информации.

Глаза Каэла, еще секунду назад смотревшие на небоскребы Москвы, сейчас пылали мрачным, опасным огнем. Он навис над задыхающимся стариком, и в его тихом, полном угрозы голосе не было ни капли растерянности:

— А теперь, старик, — прошипел Каэл, глядя прямо в выпученные глаза Ильмена, — ты подробно расскажешь мне, как обойти гребаные законы ее мира. Потому что сорока восьми часов мне не хватило.