Привязанные

Пролог

В ту ночь Кайану было пять лет.

Он проснулся оттого, что лунный свет перестал пробиваться сквозь тяжёлые шторы. Кто-то — должно быть, нянька — закрыл их слишком плотно, и в детской стало совсем темно. Он позвал — тихо, потому что в пять лет уже знал, что громкий крик неприличен. Никто не отозвался.

Он слез с кровати. Мраморный пол обжёг ступни холодом, но Кайан не заплакал. Он вообще редко плакал. Говорили, что он слишком серьёзен для своих лет, слишком спокоен, и это пугало нянек больше, чем если бы он бился в истерике.

Дверь в коридор оказалась незапертой. Потом он подумает, что это было странно — в императорском крыле всегда стояла стража. Но в ту ночь коридоры были пусты, а факелы горели вполнакала, словно весь дворец затаил дыхание.

Он хотел найти мать. Это было простое детское желание: прижаться к ней, почувствовать знакомый запах розового масла и уснуть под мерный стук её сердца. Иногда, когда отец был в отъезде, она брала его к себе в постель. Кайан любил эти ночи больше всего на свете.

Он шёл долго. Ноги сами вынесли его вниз по винтовой лестнице, через галерею с портретами предков, мимо зала, где днём заседал совет. Он никогда не был здесь без сопровождения. Воздух пах сыростью и чем-то сладким — духами, которые любила мать.

Он нашёл её во дворе.

Внутренний двор замка был залит лунным светом, и в этом свете всё казалось нереальным, словно на картине, которую он однажды видел в книге — про ангелов и грешников. Мать сидела на каменной скамье, обвитая плющом, и смеялась. Кайан никогда не слышал, чтобы она смеялась так — громко, отрывисто, с каким-то звериным восторгом.

На ней было платье, которое он не узнавал: тонкое, почти прозрачное, сползшее с одного плеча. Волосы распущены, и в лунном свете они казались не золотыми, как днём, а белыми.

Мужчина стоял на коленях перед ней.

Кайан не узнал его. Это был не отец. Он был моложе, смуглый, с длинными волосами, заплетёнными в воинскую косу. Одежды на нём почти не было, и Кайан видел его спину — широкую, покрытую каплями пота, которые мерцали как драгоценные камни.

Мужчина целовал мать. Целовал так, как Кайан никогда не видел, чтобы целовали люди. С жадностью, с болью, с чем-то ещё, что пятилетний ребёнок не мог назвать, но что навсегда врезалось в его память как запах грозы.

Мать запрокинула голову, и Кайан увидел её лицо. Оно было прекрасным — таким же прекрасным, как всегда, но в нём было что-то новое. Что-то пугающее. Её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты, и она смотрела не на мужчину, а прямо перед собой, в ту сторону, где за колонной стоял маленький принц в ночной рубашке.

Она смотрела на него.

Она видела его.

Кайан замер. Он ждал, что она остановится, оттолкнёт мужчину, скажет, что это игра, что всё будет хорошо. Но мать не отвела взгляда. Она медленно улыбнулась — той улыбкой, которую он никогда раньше у неё не видел, — и запустила пальцы в волосы любовника, притягивая его ближе.

–Не бойся, — сказала она потом, когда всё закончилось и мужчина ушёл, а Кайан всё стоял за колонной, дрожа от холода и чего-то ещё. — Это просто любовь.

Она подошла к нему, поправила рубашку, провела ладонью по его щеке. От неё пахло розами и потом.

– Никому не говори, — добавила она, и в её голосе впервые прозвучало что-то твёрдое, почти угрожающее. — Это наш секрет. Ты ведь умеешь хранить секреты, мой ангел?

Кайан кивнул. Он умел. С этого дня он научился молчать так, как не умел никто в империи.

Три года спустя императрица Элиза заболела.

Сначала это казалось пустяком — лёгкая простуда, кашель, который не проходил. Потом она начала худеть. Глаза ввалились, золотые волосы потускнели, кожа приобрела восковой оттенок. Лучшие лекари империи ломали головы над её недугом, но ничего не могли поделать.

Кайану было восемь лет, когда он впервые заметил, что мать перестала смеяться.

Он приходил к ней каждый день. Сидел у постели, смотрел, как она мечется в горячке, как срывает с себя простыни, шепча что-то неразборчивое. Иногда в её бреду проскальзывали имена, которых он не знал, и тогда стоящие в углу фрейлины опускали глаза.

Отец навещал её редко. Когда приходил, стоял у двери, сложив руки на груди, и лицо его было непроницаемо. Кайан не понимал, почему он не подходит ближе, не берёт её за руку, не говорит, что всё будет хорошо. Но император Эдвард никогда не произносил таких слов.

Однажды, когда Кайан держал мать за руку, она открыла глаза. В них на мгновение вернулась прежняя ясность.

– Ты стал таким красивым, — прошептала она, проводя сухими пальцами по его щеке. — Слишком красивым. Это опасно.

Он не понял.

– Они будут бояться тебя, — продолжила она, и в уголках её глаз блеснули слёзы. — И будут хотеть тебя. И те, и другие. А ты… ты никому не позволяй себя любить, слышишь?

– Почему? — спросил он.

Она не ответила. Она смотрела на него долгим, странным взглядом, а потом сказала то, что он запомнил на всю жизнь:

–Потому что любовь — это грязь, мой ангел. Такая же грязь, как и всё остальное.

Она умерла через три дня.

Это случилось на рассвете. Кайан спал в кресле у её постели, когда услышал, как фрейлина вскрикнула. Он открыл глаза и увидел, что лицо матери стало спокойным, почти счастливым, будто она наконец избавилась от чего-то тяжёлого.

Он не заплакал. Он сидел и смотрел, как служанки закрывают ей глаза, как приносят масло для бальзамирования, как за окнами начинает светать. В какой-то момент в комнату вошёл отец. Он посмотрел на тело императрицы, потом на сына.

– Ты будешь жить здесь, — сказал он ровным голосом. — Я назначу тебе регентов. У меня нет времени.

Кайан кивнул. Он уже привык, что у отца нет времени.

На похоронах он стоял в первом ряду, бледный, серьёзный, с идеально прямой спиной. Придворные перешёптывались: «Посмотрите на этого ребёнка. Ни слезинки. Настоящий монстр».

Кайан слышал их. Он запомнил это слово.

Монстр.

Ему было восемь лет, и он только начинал понимать, что ангельская внешность, доставшаяся ему от матери, будет вечным напоминанием о том, что он видел, и о том, что ему запретили рассказывать.

Через месяц после похорон личный лекарь императора, старик с дрожащими руками, передал императору Эдварду запечатанный конверт.

«Что это?» — спросил император, не поднимая глаз.

«Результаты анализа, ваше величество. Те травы, что добавляли в вино её величества… они не лечили. Они убивали. Медленно. Без следа».

Император долго молчал. Потом сказал:

«Уничтожь».

Лекарь поклонился и вышел.

А в детской на верхнем этаже восьмилетний Кайан стоял у окна и смотрел, как из дворца выносят последние вещи его матери. Среди них был сундук с её платьями — теми самыми, тонкими, почти прозрачными.

Он смотрел и не плакал.

Он учился быть сильным.

Он учился быть монстром.

Десять лет спустя

Император Эдвард сидел в тронном зале, опираясь на рукоять меча, и слушал доклад о том, что его старшие сыновья собирают войска на севере.

– Позови командора Алайю, — сказал он, когда докладчик замолчал. — И младшего принца. У меня для них будет поручение.

Он не знал, что в этот момент Кайан стоял на балконе своих покоев, глядя вниз, на плац, где элитная гвардия отрабатывала боевые приемы. Взгляд принца был прикован к высокой фигуре в чёрном плаще и корсете-панцире.

Чёрные волосы развевались на ветру. Две белые пряди сверкали на солнце, как молнии.

Кайан улыбнулся. В этой улыбке было что-то от матери — то же смешение красоты и опасности, которое заставляло людей отводить глаза.

– Ну наконец-то, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Хоть что-то интересное.

Глава 1. Железная и белая

Рассветный свет сочился сквозь витражное окно, разбиваясь на тёплые оранжевые и холодные синие пятна на потёртых половицах. Алайя стояла у стола, опираясь ладонями о столешницу из тёмно-мёдового дерева, и смотрела в зелень за окном, но не видела её.

Она проснулась за час до рассвета, как всегда. Несколько минут просто лежала на узкой кровати, укрытая тёмно-бирюзовым пледом, и слушала тишину. В казармах Личной Гвардии никогда не бывало по-настоящему тихо — где-то внизу уже перекликалась стража, звенела сбруя, но здесь, в её комнате, звуки доходили приглушёнными, словно через вату.

Она любила эту комнату. Любила за запах старой бумаги и древесной смолы, за высокий арочный витраж, за эти бесконечные книжные ниши по обе стороны от окна, забитые старинными томами и свёрнутыми свитками. Здесь, среди глиняных горшков с зеленью на подоконнике и плетёных корзин в углах, она могла быть собой — не Командором, не Железной Девой, а просто женщиной, которая устала и хочет читать при свете настольной лампы, пока за окном шумит листва.

Сегодня читать не придётся.

В дверь постучали — три коротких удара, условный сигнал.

– Войдите.

Адъютант, лейтенант Торн, переступил порог и замер у входа, как и положено младшему по званию. Молодой, с цепким взглядом и свежим шрамом на скуле — память о последней вылазке за стены.

– Командор, его величество ждёт вас в малом тронном зале. Принц Кайан уже там.

Алайя выпрямилась. На ней была только длинная льняная рубашка, волосы распущены, две белые пряди падали на лицо, и она машинально убрала их за ухо.

– Там, – повторила она, уже накидывая на плечи халат. – Надеюсь, он хотя бы одет.

– Насколько мне известно, да, – осторожно ответил Торн. – Но… он в своём обычном облачении.

Алайя усмехнулась уголком губ. Она не видела принца Кайана вблизи уже несколько месяцев — с тех пор, как он вернулся из очередной дипломатической поездки на юг. Слухи о его нарядах ходили по дворцу быстрее, чем новости о заговоре.

– Передай, что я буду через четверть часа.

Торн кивнул и вышел, плотно притворив дверь.

Алайя провела ладонью по стопке книг на столе — «Тактика ведения городских боёв», старый фолиант в кожаном переплёте, и «Лунные хроники», сборник баллад, который она перечитывала раз в полгода, чтобы не забыть, что в мире есть что-то кроме крови и стали. Потом решительно отвернулась и принялась одеваться.

Корсет-панцирь, перчатки-гаунты, плащ. Меч на пояс. Всё привычно, всё выверено до секунды. Когда она посмотрела в маленькое зеркало на стене, оттуда на неё глянуло миловидное, но суровое лицо, чёрные волосы убраны в причёску с «короной» на макушке, две белые пряди обрамляют скулы.

Она коснулась одной из них кончиками пальцев — и тут же отдёрнула руку. Не время для воспоминаний.

На выходе она бросила последний взгляд на комнату: на витраж, заливающий пол цветными бликами, на раскрытую книгу, заложенную на середине, на плед, скомканный на краю кровати.

Вернусь, – пообещала она себе и шагнула в коридор.

Малый тронный зал встречал её запахом воска и холодного мрамора. Высокие стрельчатые окна с витражами, изображающими битвы древних императоров, пропускали ровный серый свет, разбивая его на кроваво-красные и тускло-золотые пятна на полу. Стены из чёрного камня, казалось, впитывали тепло, и даже тяжёлые ковры не спасали от пробирающего холода.

На возвышении, на троне из воронёной стали и чёрного дерева, восседал Эдвард IV.

Император выглядел старше своих пятидесяти трёх. Болезнь съедала его медленно, но верно: лицо заострилось, под глазами залегли тени, пальцы, лежащие на рукояти меча, казались полупрозрачными. Но взгляд — острый, цепкий, тот самый взгляд, от которого у придворных подкашивались колени, — оставался прежним.

Кайан стоял у окна, спиной к залу, и рассматривал что-то за стеклом. Светлая рубашка струилась, открывая плечи, кожаные шнуры на груди поблёскивали в витражных бликах. Он не обернулся, когда Алайя вошла.

Она опустилась на одно колено перед троном, склонила голову так, чтобы белые пряди упали вперёд, скрывая лицо.

– Командор Алайя по вашему приказу прибыла, Ваше Величество.

– Встань, – голос императора звучал ровно, без обычной хрипоты. – Я позвал тебя не для церемоний.

Она поднялась. Кайан наконец обернулся.

Вблизи он оказался ещё более… неправильным. Алайя видела много красавцев при дворе — изнеженных, надушенных, с томными взглядами. Кайан не был похож на них. Его красота резала глаз: слишком правильные черты, слишком светлые волосы, слишком яркие глаза цвета грозового неба. И при этом — широкая грудь, рельефные мышцы, угадывающиеся под шёлком, и уверенная, почти звериная пластика движений.

Он выглядел как ангел, который знает, что его красота — оружие, и пользуется им без зазрения совести.

– Командор, – он слегка склонил голову, и в голосе проскользнула насмешка. – Какая приятная неожиданность.

Алайя ничего не ответила. Она смотрела на императора, ожидая объяснений. Только на него.

Эдвард перевёл взгляд с сына на неё и обратно. На его лице мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.

– Командор Алайя, – начал он, и в голосе зазвучала сталь. – С сегодняшнего дня ты назначаешься личным телохранителем моего сына Кайана.

Она внутренне сжалась, но держала спину прямой.

– Ты будешь находиться при нём постоянно. Днём и ночью. На советах и балах. В его покоях и за их пределами. Он не делает шагу без тебя. Ты отвечаешь за его жизнь своей головой.

Слова падали как удары плети.

В зале повисла тишина. Алайя чувствовала, как где-то в груди медленно закипает что-то тяжёлое, но лицо оставалось непроницаемым. Она ждала. Император должен был добавить что-то ещё — о заговоре, о войне, о чём угодно, что оправдывало бы это унижение.

Но он молчал.

Кайан тоже молчал. Он смотрел на неё с откровенным любопытством, как на диковинного зверя, и в уголках его губ застыла полуулыбка.

Алайя выдержала паузу ровно настолько, чтобы голос не дрогнул.

– Ваше величество, – произнесла она, чеканя каждое слово, – я в чём-то провинилась, что должна няньчиться с мальчонкой?

Кайан усмехнулся — коротко, хрипло. Эдвард прищурился, и на мгновение Алайе показалось, что она зашла слишком далеко.

– Мальчонкой? – переспросил Кайан, делая шаг в её сторону. Теперь они стояли почти вплотную, и она чувствовала запах его одеколона — горьковатый, с ноткой увядших роз. – Командор, вы меня обижаете. Я уже достаточно взрослый, чтобы самому выбирать себе нянек.

Он наклонил голову, рассматривая её с нескрываемым интересом — медленно, от лица до сапог.

– Но если уж отец решил приставить ко мне самую грозную женщину в империи… – голос его стал вкрадчивым, почти мурлыкающим, – я не против. Говорят, вы даже в туалет ходите с мечом. Это может быть полезно.

– Кайан, – осадил его император, но в голосе не было настоящей строгости. Скорее усталость.

Алайя не отвела взгляда. Она смотрела на Кайана в упор, позволяя ему видеть свою холодность. Её лицо было маской, под которой не угадывалось ничего.

Он выдержал её взгляд дольше, чем ожидалось. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? — и он первым отступил, отходя к окну.

Эдвард перевёл взгляд на Алайю. В его глазах на секунду промелькнуло то, что она редко видела у него — почти человеческая мольба.

– Командор, я понимаю, что это назначение… необычно. – Он сделал паузу, словно подбирая слова. – Но я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Это не наказание. Это просьба, облечённая в форму приказа.

Просьба. Император Эдвард IV не просил. Он приказывал.

Алайя опустила взгляд. Она знала, что спорить бесполезно. Знала, что этот приказ будет исполнен, как исполнялись все предыдущие — даже самые бессмысленные. Даже те, что стоили ей сна.

– Слушаюсь, ваше величество.

– Вот и славно. – Император перевёл дыхание, и она заметила, как дрогнули его пальцы на рукояти меча. – Кайан, проводи командора в свои покои. Покажите ей всё, что нужно. Я не хочу, чтобы вы теряли время.

– Как скажешь, отец, – Кайан склонил голову в насмешливом поклоне и жестом указал на дверь. – Командор, прошу.

Алайя сделала шаг к выходу, но на пороге замерла. Что-то заставило её обернуться.

Император сидел на троне, ссутулившись, и смотрел ей вслед. В его глазах она прочла то, что не могла высказать вслух никто из них: «Сбереги его. Он мне дороже, чем я показываю. Сбереги».

Она молча кивнула и вышла.

В коридоре её догнал Кайан.

– Ты всегда так смотришь на людей? – спросил он, поравнявшись с ней. – Как на врагов, которых нужно убить?

– Когда я смотрю на врагов, ваше высочество, они уже мертвы, – ответила она, не сбавляя шага. – На вас я просто смотрю.

Кайан рассмеялся. Смех у него оказался неожиданно звонким, почти детским.

– Это было почти любезно. Командор, вы меня растрогаете.

Она ничего не ответила. Она думала о том, что только что император, великий Эдвард IV, смотрел на неё так, будто от неё зависела его последняя надежда.

И это было тяжелее любого приказа.

– Ты всегда так быстро ходишь?

– Когда есть цель.

– А какая цель у тебя сейчас? Убежать от меня подальше?

Она резко остановилась и повернулась. Они оказались почти вплотную — он выше на голову, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

– Моя цель, ваше высочество, выполнить приказ. А для этого мне нужно осмотреть ваши покои, составить маршруты и расписание охраны. Если вы не против, я приступлю.

Кайан не отступил. Наоборот, сделал ещё полшага вперёд, и Алайя почувствовала запах — что-то цветочное, с горькой ноткой, как перезревшие розы.

– О, я не против, – сказал он тихо. – Осматривай всё, что захочешь.

Она не шелохнулась. Не отвела взгляда. Через несколько секунд Кайан первым отступил, усмехнулся и махнул рукой в сторону лестницы.

– Прошу.

Покои принца находились в западном крыле, самом старом и самом богато украшенном. Когда Алайя переступила порог, ей потребовалась секунда, чтобы перестроить восприятие — настолько это место отличалось от её камерной, пахнущей книгами комнаты.

В центре возвышалась кровать. Не кровать — сооружение. Четыре массивные колонны из тёмного дерева, резные, с позолоченными капителями, поддерживали балдахин из тяжёлого бархата, цвет которого колебался между бордовым и чёрным в зависимости от света. Драпировки ниспадали тяжёлыми складками, перехваченные шёлковыми лентами, создавая впечатление уюта, слишком искусственного, чтобы быть настоящим.

Пол блестел — тёмный паркет, навощённый до зеркального состояния, отражал пламя свечей в канделябрах. У изножья кровати лежала огромная шкура, мягкая, пушистая, неестественно белая на фоне чёрного дерева и тёмных стен. Стены были обиты тканью с золотистым орнаментом, молдинги и карнизы покрывала сложная лепнина, и всё это сверкало в тёплом свете настенных бра.

Высокие арочные двери из стекла вели на балкон, за ними клубился вечерний туман, делая вид таинственным и отстранённым.

Слишком много, – подумала Алайя. Слишком много всего. Здесь невозможно расслабиться.

Кайан прислонился к косяку и наблюдал за ней с ленивой усмешкой.

– Нравится?

– Я здесь не для того, чтобы оценивать интерьеры.

– Жаль. Я бы послушал.

Она не ответила. Вместо этого принялась за дело: медленно обошла комнату по периметру, касаясь пальцами стен, проверяя стыки панелей. В её голове автоматически складывалась карта: три окна, два выхода — основной и на балкон, одна дверь в смежную комнату, гардеробная, судя по запаху кедра. Стены — капитальные, но панели могут скрывать ниши. Пол скрипит у изголовья кровати — возможный тайник.

– Что ты ищешь? – спросил Кайан, когда она опустилась на корточки у стены, проверяя плинтус.

– Тайные ходы. Запасные ключи. Яд в графине. – Она поднялась, отряхнула колени. – Всё, что может убить вас быстрее, чем я успею вытащить меч.

– И много нашла?

– Пока ничего. – Она перевела взгляд на окна. – Но это не значит, что ничего нет.

Она подошла к стеклянным дверям, проверила замки — прочные, но без хитростей. За ними, в тумане, угадывалась каменная балюстрада и тёмная зелень сада далеко внизу. Хорошая точка для стрелка. Она мысленно отметила сектор обстрела.

– Ты всегда такая серьёзная? – раздался его голос совсем близко.

Она обернулась. Кайан стоял в трёх шагах, сложив руки на груди, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

– Когда работаю.

– А сейчас ты работаешь?

– Да.

Он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то острое, опасное.

– Хорошо. Работай.

Он отвернулся и начал снимать с себя украшения. Наплечники отстегнулись с мягким щелчком, легли на столик. Затем пошли шнуры, и рубашка медленно сползла с плеч, открывая широкую грудь, рельефные мышцы живота, бледную, безупречную кожу без единого шрама.

Алайя смотрела прямо. Не отводя взгляда. Она видела тысячи обнажённых тел — в лазарете, на плацу, в бою. Для неё это было просто тело. Ещё одно.

Он задержал рубашку на талии, словно проверяя, дрогнет ли её взгляд.

– Тебя это не смущает? – спросил он, оставшись в одних узких штанах.

– Я военный, ваше высочество. Я не смущаюсь.

– Жаль, – бросил он и скрылся за ширмой.

Секунда тишины, потом плеск воды. Алайя встала у стены, скрестив руки на груди. Корсет-панцирь впивался в рёбра, и она заставила себя расслабить плечи.

Из-за ширмы раздался его голос — спокойный, почти ленивый, с оттенком любопытства:

– Ты когда-нибудь была с мужчиной?

Молчание.

– Я спрашиваю, потому что интересно. Ты выглядишь как человек, который никогда никому не позволял к себе прикасаться.

– Это не относится к моим обязанностям.

– А если я прикажу? – в голосе прорезалась стальная нотка. Вода перестала плескаться. – Если я, принц, прикажу тебе раздеться и зайти сюда?

Алайя сжала челюсть. Голос остался ровным.

– Тогда, ваше высочество, вы узнаете, почему меня называют Железной Командором. И почему у меня на счету три сотни убитых.

Тишина.

Она слышала, как вода капает с его тела на каменный пол. Как скрипнула ширма. Как он замер, обдумывая её слова.

Потом лёгкий смех — тёплый, совсем не злой.

– Хорошо. Сильная. Мне нравится.

Вода снова зашумела. Алайя выдохнула незаметно, чтобы он не услышал.

Он вышел через несколько минут, закутанный в халат из тёмного шёлка, влажные волосы падали на плечи, на коже блестели капли. Он вытирал шею полотенцем, и она заметила, как двигаются мышцы под кожей — плавно, с силой, которую он явно тренировал не для показухи.

Он подошёл ближе, и Алайя поняла, что под халатом угадывается сильное, тренированное тело — широкие плечи, узкие бёдра, руки, способные держать не только бокал с вином. Он был почти на голову выше неё, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

Кайан остановился в шаге, не нарушая границы, но и не оставляя ей пространства для отступления.

– Ты не боишься меня? – спросил он. В голубых глазах плясали отсветы свечей, делая их почти белыми.

– Нет.

– А чего ты боишься?

Она не ответила. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неуместный. Слишком личный. Слишком близко к тому, что она прятала под корсетом из стали и кожи.

Он ждал. Она молчала.

В какой-то момент ей показалось, что он протянет руку и коснётся её лица — и тогда она не знала, что бы сделала. Но Кайан лишь усмехнулся уголком губ и отступил.

– Ладно, – он прошёл к графину, налил вина. – Будем знакомиться дальше. Думаю, у нас будет много времени.

Алайя не сказала ему, что боится только одного — потерять контроль. Эта мысль мелькнула и погасла, как спичка на ветру.

Она вернулась к двери, встала у косяка, положив руку на рукоять меча. В комнате стало тихо. Только свечи потрескивали, и за окнами шумел ветер.

Кайан пил вино маленькими глотками, не глядя на неё. Потом поставил бокал, потянулся, и халат распахнулся, открывая полосу бледной кожи от ключицы до пояса.

– Можешь не прятать глаза, – сказал он не оборачиваясь. – Я же вижу, ты смотришь.

– Я оцениваю угрозу.

– И как, угрожаю?

– Пока нет.

Он хмыкнул, завязал пояс и направился к кровати.

– А когда буду?

Алайя не ответила. Она знала, что это игра. И знала, что в этой игре нельзя показывать слабость.

Кайан лёг, подложив руки под голову, и уставился в балдахин.

– Ты будешь спать в кресле?

– Я спала и в худших местах.

– Могу подвинуться.

– Не стоит.

Долгая пауза. В высокие стеклянные двери лился лунный свет, отражаясь в навощённом полу. Белая шкура у кровати казалась пятном света на тёмном паркете.

– Алайя.

Он впервые назвал её по имени. Просто, без насмешки.

– Ты знаешь, почему отец это сделал?

– Чтобы я присматривала за вами.

– Нет. – Его голос стал серьёзным, почти взрослым. – Потому что кто-то хочет меня убить. И он доверяет тебе больше, чем своей гвардии. Тебе и твоим рукам.

Она молчала.

– Я прав?

Алайя смотрела в темноту балкона, где клубился туман. За стеклом качались ветви деревьев, и их тени скользили по полу, как пальцы.

– Спите, ваше высочество, – сказала она тихо.

Он не стал возражать. Повернулся на бок, подложив руку под голову, и закрыл глаза. Дыхание его выровнялось через несколько минут, но она знала — он не спит. Так же, как не спала она.

Они оба притворялись.

Алайя сидела в кресле, положив меч на колени, и слушала, как стучат капли за окном. В комнате пахло воском, деревом и его одеколоном — горьковатым, с ноткой роз. Она запрещала себе вдыхать этот запах, но он всё равно проникал в лёгкие.

Почему он спросил, чего я боюсь?

Она знала ответ. Он искал её слабое место, чтобы потом ударить. Так делали все, кто пытался приблизиться к ней. Сначала интерес, потом попытка сломать.

Но в его голосе, когда он произнёс её имя, не было обычной насмешки.

Она отогнала эту мысль.

Кайан лежал в темноте, смотрел на её силуэт, чёткий на фоне лунного света, и улыбался.

Ты не боишься, – думал он. – Но я заставлю тебя дрожать. Рано или поздно.

Свечи догорели, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую только отблесками луны на зеркальном полу и мерным дыханием двух людей, которые притворялись, что спят.