Привязанные

Пролог

В ту ночь Кайану было пять лет.

Он проснулся оттого, что лунный свет перестал пробиваться сквозь тяжёлые шторы. Кто-то — должно быть, нянька — закрыл их слишком плотно, и в детской стало совсем темно. Он позвал — тихо, потому что в пять лет уже знал, что громкий крик неприличен. Никто не отозвался.

Он слез с кровати. Мраморный пол обжёг ступни холодом, но Кайан не заплакал. Он вообще редко плакал. Говорили, что он слишком серьёзен для своих лет, слишком спокоен, и это пугало нянек больше, чем если бы он бился в истерике.

Дверь в коридор оказалась незапертой. Потом он подумает, что это было странно — в императорском крыле всегда стояла стража. Но в ту ночь коридоры были пусты, а факелы горели вполнакала, словно весь дворец затаил дыхание.

Он хотел найти мать. Это было простое детское желание: прижаться к ней, почувствовать знакомый запах розового масла и уснуть под мерный стук её сердца. Иногда, когда отец был в отъезде, она брала его к себе в постель. Кайан любил эти ночи больше всего на свете.

Он шёл долго. Ноги сами вынесли его вниз по винтовой лестнице, через галерею с портретами предков, мимо зала, где днём заседал совет. Он никогда не был здесь без сопровождения. Воздух пах сыростью и чем-то сладким — духами, которые любила мать.

Он нашёл её во дворе.

Внутренний двор замка был залит лунным светом, и в этом свете всё казалось нереальным, словно на картине, которую он однажды видел в книге — про ангелов и грешников. Мать сидела на каменной скамье, обвитая плющом, и смеялась. Кайан никогда не слышал, чтобы она смеялась так — громко, отрывисто, с каким-то звериным восторгом.

На ней было платье, которое он не узнавал: тонкое, почти прозрачное, сползшее с одного плеча. Волосы распущены, и в лунном свете они казались не золотыми, как днём, а белыми.

Мужчина стоял на коленях перед ней.

Кайан не узнал его. Это был не отец. Он был моложе, смуглый, с длинными волосами, заплетёнными в воинскую косу. Одежды на нём почти не было, и Кайан видел его спину — широкую, покрытую каплями пота, которые мерцали как драгоценные камни.

Мужчина целовал мать. Целовал так, как Кайан никогда не видел, чтобы целовали люди. С жадностью, с болью, с чем-то ещё, что пятилетний ребёнок не мог назвать, но что навсегда врезалось в его память как запах грозы.

Мать запрокинула голову, и Кайан увидел её лицо. Оно было прекрасным — таким же прекрасным, как всегда, но в нём было что-то новое. Что-то пугающее. Её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты, и она смотрела не на мужчину, а прямо перед собой, в ту сторону, где за колонной стоял маленький принц в ночной рубашке.

Она смотрела на него.

Она видела его.

Кайан замер. Он ждал, что она остановится, оттолкнёт мужчину, скажет, что это игра, что всё будет хорошо. Но мать не отвела взгляда. Она медленно улыбнулась — той улыбкой, которую он никогда раньше у неё не видел, — и запустила пальцы в волосы любовника, притягивая его ближе.

–Не бойся, — сказала она потом, когда всё закончилось и мужчина ушёл, а Кайан всё стоял за колонной, дрожа от холода и чего-то ещё. — Это просто любовь.

Она подошла к нему, поправила рубашку, провела ладонью по его щеке. От неё пахло розами и потом.

– Никому не говори, — добавила она, и в её голосе впервые прозвучало что-то твёрдое, почти угрожающее. — Это наш секрет. Ты ведь умеешь хранить секреты, мой ангел?

Кайан кивнул. Он умел. С этого дня он научился молчать так, как не умел никто в империи.

Три года спустя императрица Элиза заболела.

Сначала это казалось пустяком — лёгкая простуда, кашель, который не проходил. Потом она начала худеть. Глаза ввалились, золотые волосы потускнели, кожа приобрела восковой оттенок. Лучшие лекари империи ломали головы над её недугом, но ничего не могли поделать.

Кайану было восемь лет, когда он впервые заметил, что мать перестала смеяться.

Он приходил к ней каждый день. Сидел у постели, смотрел, как она мечется в горячке, как срывает с себя простыни, шепча что-то неразборчивое. Иногда в её бреду проскальзывали имена, которых он не знал, и тогда стоящие в углу фрейлины опускали глаза.

Отец навещал её редко. Когда приходил, стоял у двери, сложив руки на груди, и лицо его было непроницаемо. Кайан не понимал, почему он не подходит ближе, не берёт её за руку, не говорит, что всё будет хорошо. Но император Эдвард никогда не произносил таких слов.

Однажды, когда Кайан держал мать за руку, она открыла глаза. В них на мгновение вернулась прежняя ясность.

– Ты стал таким красивым, — прошептала она, проводя сухими пальцами по его щеке. — Слишком красивым. Это опасно.

Он не понял.

– Они будут бояться тебя, — продолжила она, и в уголках её глаз блеснули слёзы. — И будут хотеть тебя. И те, и другие. А ты… ты никому не позволяй себя любить, слышишь?

– Почему? — спросил он.

Она не ответила. Она смотрела на него долгим, странным взглядом, а потом сказала то, что он запомнил на всю жизнь:

–Потому что любовь — это грязь, мой ангел. Такая же грязь, как и всё остальное.

Она умерла через три дня.

Это случилось на рассвете. Кайан спал в кресле у её постели, когда услышал, как фрейлина вскрикнула. Он открыл глаза и увидел, что лицо матери стало спокойным, почти счастливым, будто она наконец избавилась от чего-то тяжёлого.

Он не заплакал. Он сидел и смотрел, как служанки закрывают ей глаза, как приносят масло для бальзамирования, как за окнами начинает светать. В какой-то момент в комнату вошёл отец. Он посмотрел на тело императрицы, потом на сына.

– Ты будешь жить здесь, — сказал он ровным голосом. — Я назначу тебе регентов. У меня нет времени.

Кайан кивнул. Он уже привык, что у отца нет времени.

На похоронах он стоял в первом ряду, бледный, серьёзный, с идеально прямой спиной. Придворные перешёптывались: «Посмотрите на этого ребёнка. Ни слезинки. Настоящий монстр».

Кайан слышал их. Он запомнил это слово.

Монстр.

Ему было восемь лет, и он только начинал понимать, что ангельская внешность, доставшаяся ему от матери, будет вечным напоминанием о том, что он видел, и о том, что ему запретили рассказывать.

Через месяц после похорон личный лекарь императора, старик с дрожащими руками, передал императору Эдварду запечатанный конверт.

«Что это?» — спросил император, не поднимая глаз.

«Результаты анализа, ваше величество. Те травы, что добавляли в вино её величества… они не лечили. Они убивали. Медленно. Без следа».

Император долго молчал. Потом сказал:

«Уничтожь».

Лекарь поклонился и вышел.

А в детской на верхнем этаже восьмилетний Кайан стоял у окна и смотрел, как из дворца выносят последние вещи его матери. Среди них был сундук с её платьями — теми самыми, тонкими, почти прозрачными.

Он смотрел и не плакал.

Он учился быть сильным.

Он учился быть монстром.

Десять лет спустя

Император Эдвард сидел в тронном зале, опираясь на рукоять меча, и слушал доклад о том, что его старшие сыновья собирают войска на севере.

– Позови командора Алайю, — сказал он, когда докладчик замолчал. — И младшего принца. У меня для них будет поручение.

Он не знал, что в этот момент Кайан стоял на балконе своих покоев, глядя вниз, на плац, где элитная гвардия отрабатывала боевые приемы. Взгляд принца был прикован к высокой фигуре в чёрном плаще и корсете-панцире.

Чёрные волосы развевались на ветру. Две белые пряди сверкали на солнце, как молнии.

Кайан улыбнулся. В этой улыбке было что-то от матери — то же смешение красоты и опасности, которое заставляло людей отводить глаза.

– Ну наконец-то, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Хоть что-то интересное.

Глава 1. Железная и белая

Рассветный свет сочился сквозь витражное окно, разбиваясь на тёплые оранжевые и холодные синие пятна на потёртых половицах. Алайя стояла у стола, опираясь ладонями о столешницу из тёмно-мёдового дерева, и смотрела в зелень за окном, но не видела её.

Она проснулась за час до рассвета, как всегда. Несколько минут просто лежала на узкой кровати, укрытая тёмно-бирюзовым пледом, и слушала тишину. В казармах Личной Гвардии никогда не бывало по-настоящему тихо — где-то внизу уже перекликалась стража, звенела сбруя, но здесь, в её комнате, звуки доходили приглушёнными, словно через вату.

Она любила эту комнату. Любила за запах старой бумаги и древесной смолы, за высокий арочный витраж, за эти бесконечные книжные ниши по обе стороны от окна, забитые старинными томами и свёрнутыми свитками. Здесь, среди глиняных горшков с зеленью на подоконнике и плетёных корзин в углах, она могла быть собой — не Командором, не Железной Девой, а просто женщиной, которая устала и хочет читать при свете настольной лампы, пока за окном шумит листва.

Сегодня читать не придётся.

В дверь постучали — три коротких удара, условный сигнал.

– Войдите.

Адъютант, лейтенант Торн, переступил порог и замер у входа, как и положено младшему по званию. Молодой, с цепким взглядом и свежим шрамом на скуле — память о последней вылазке за стены.

– Командор, его величество ждёт вас в малом тронном зале. Принц Кайан уже там.

Алайя выпрямилась. На ней была только длинная льняная рубашка, волосы распущены, две белые пряди падали на лицо, и она машинально убрала их за ухо.

– Там, – повторила она, уже накидывая на плечи халат. – Надеюсь, он хотя бы одет.

– Насколько мне известно, да, – осторожно ответил Торн. – Но… он в своём обычном облачении.

Алайя усмехнулась уголком губ. Она не видела принца Кайана вблизи уже несколько месяцев — с тех пор, как он вернулся из очередной дипломатической поездки на юг. Слухи о его нарядах ходили по дворцу быстрее, чем новости о заговоре.

– Передай, что я буду через четверть часа.

Торн кивнул и вышел, плотно притворив дверь.

Алайя провела ладонью по стопке книг на столе — «Тактика ведения городских боёв», старый фолиант в кожаном переплёте, и «Лунные хроники», сборник баллад, который она перечитывала раз в полгода, чтобы не забыть, что в мире есть что-то кроме крови и стали. Потом решительно отвернулась и принялась одеваться.

Корсет-панцирь, перчатки-гаунты, плащ. Меч на пояс. Всё привычно, всё выверено до секунды. Когда она посмотрела в маленькое зеркало на стене, оттуда на неё глянуло миловидное, но суровое лицо, чёрные волосы убраны в причёску с «короной» на макушке, две белые пряди обрамляют скулы.

Она коснулась одной из них кончиками пальцев — и тут же отдёрнула руку. Не время для воспоминаний.

На выходе она бросила последний взгляд на комнату: на витраж, заливающий пол цветными бликами, на раскрытую книгу, заложенную на середине, на плед, скомканный на краю кровати.

Вернусь, – пообещала она себе и шагнула в коридор.

Малый тронный зал встречал её запахом воска и холодного мрамора. Высокие стрельчатые окна с витражами, изображающими битвы древних императоров, пропускали ровный серый свет, разбивая его на кроваво-красные и тускло-золотые пятна на полу. Стены из чёрного камня, казалось, впитывали тепло, и даже тяжёлые ковры не спасали от пробирающего холода.

На возвышении, на троне из воронёной стали и чёрного дерева, восседал Эдвард IV.

Император выглядел старше своих пятидесяти трёх. Болезнь съедала его медленно, но верно: лицо заострилось, под глазами залегли тени, пальцы, лежащие на рукояти меча, казались полупрозрачными. Но взгляд — острый, цепкий, тот самый взгляд, от которого у придворных подкашивались колени, — оставался прежним.

Кайан стоял у окна, спиной к залу, и рассматривал что-то за стеклом. Светлая рубашка струилась, открывая плечи, кожаные шнуры на груди поблёскивали в витражных бликах. Он не обернулся, когда Алайя вошла.

Она опустилась на одно колено перед троном, склонила голову так, чтобы белые пряди упали вперёд, скрывая лицо.

– Командор Алайя по вашему приказу прибыла, Ваше Величество.

– Встань, – голос императора звучал ровно, без обычной хрипоты. – Я позвал тебя не для церемоний.

Она поднялась. Кайан наконец обернулся.

Вблизи он оказался ещё более… неправильным. Алайя видела много красавцев при дворе — изнеженных, надушенных, с томными взглядами. Кайан не был похож на них. Его красота резала глаз: слишком правильные черты, слишком светлые волосы, слишком яркие глаза цвета грозового неба. И при этом — широкая грудь, рельефные мышцы, угадывающиеся под шёлком, и уверенная, почти звериная пластика движений.

Он выглядел как ангел, который знает, что его красота — оружие, и пользуется им без зазрения совести.

– Командор, – он слегка склонил голову, и в голосе проскользнула насмешка. – Какая приятная неожиданность.

Алайя ничего не ответила. Она смотрела на императора, ожидая объяснений. Только на него.

Эдвард перевёл взгляд с сына на неё и обратно. На его лице мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.

– Командор Алайя, – начал он, и в голосе зазвучала сталь. – С сегодняшнего дня ты назначаешься личным телохранителем моего сына Кайана.

Она внутренне сжалась, но держала спину прямой.

– Ты будешь находиться при нём постоянно. Днём и ночью. На советах и балах. В его покоях и за их пределами. Он не делает шагу без тебя. Ты отвечаешь за его жизнь своей головой.

Слова падали как удары плети.

В зале повисла тишина. Алайя чувствовала, как где-то в груди медленно закипает что-то тяжёлое, но лицо оставалось непроницаемым. Она ждала. Император должен был добавить что-то ещё — о заговоре, о войне, о чём угодно, что оправдывало бы это унижение.

Но он молчал.

Кайан тоже молчал. Он смотрел на неё с откровенным любопытством, как на диковинного зверя, и в уголках его губ застыла полуулыбка.

Алайя выдержала паузу ровно настолько, чтобы голос не дрогнул.

– Ваше величество, – произнесла она, чеканя каждое слово, – я в чём-то провинилась, что должна няньчиться с мальчонкой?

Кайан усмехнулся — коротко, хрипло. Эдвард прищурился, и на мгновение Алайе показалось, что она зашла слишком далеко.

– Мальчонкой? – переспросил Кайан, делая шаг в её сторону. Теперь они стояли почти вплотную, и она чувствовала запах его одеколона — горьковатый, с ноткой увядших роз. – Командор, вы меня обижаете. Я уже достаточно взрослый, чтобы самому выбирать себе нянек.

Он наклонил голову, рассматривая её с нескрываемым интересом — медленно, от лица до сапог.

– Но если уж отец решил приставить ко мне самую грозную женщину в империи… – голос его стал вкрадчивым, почти мурлыкающим, – я не против. Говорят, вы даже в туалет ходите с мечом. Это может быть полезно.

– Кайан, – осадил его император, но в голосе не было настоящей строгости. Скорее усталость.

Алайя не отвела взгляда. Она смотрела на Кайана в упор, позволяя ему видеть свою холодность. Её лицо было маской, под которой не угадывалось ничего.

Он выдержал её взгляд дольше, чем ожидалось. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? — и он первым отступил, отходя к окну.

Эдвард перевёл взгляд на Алайю. В его глазах на секунду промелькнуло то, что она редко видела у него — почти человеческая мольба.

– Командор, я понимаю, что это назначение… необычно. – Он сделал паузу, словно подбирая слова. – Но я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Это не наказание. Это просьба, облечённая в форму приказа.

Просьба. Император Эдвард IV не просил. Он приказывал.

Алайя опустила взгляд. Она знала, что спорить бесполезно. Знала, что этот приказ будет исполнен, как исполнялись все предыдущие — даже самые бессмысленные. Даже те, что стоили ей сна.

– Слушаюсь, ваше величество.

– Вот и славно. – Император перевёл дыхание, и она заметила, как дрогнули его пальцы на рукояти меча. – Кайан, проводи командора в свои покои. Покажите ей всё, что нужно. Я не хочу, чтобы вы теряли время.

– Как скажешь, отец, – Кайан склонил голову в насмешливом поклоне и жестом указал на дверь. – Командор, прошу.

Алайя сделала шаг к выходу, но на пороге замерла. Что-то заставило её обернуться.

Император сидел на троне, ссутулившись, и смотрел ей вслед. В его глазах она прочла то, что не могла высказать вслух никто из них: «Сбереги его. Он мне дороже, чем я показываю. Сбереги».

Она молча кивнула и вышла.

В коридоре её догнал Кайан.

– Ты всегда так смотришь на людей? – спросил он, поравнявшись с ней. – Как на врагов, которых нужно убить?

– Когда я смотрю на врагов, ваше высочество, они уже мертвы, – ответила она, не сбавляя шага. – На вас я просто смотрю.

Кайан рассмеялся. Смех у него оказался неожиданно звонким, почти детским.

– Это было почти любезно. Командор, вы меня растрогаете.

Она ничего не ответила. Она думала о том, что только что император, великий Эдвард IV, смотрел на неё так, будто от неё зависела его последняя надежда.

И это было тяжелее любого приказа.

– Ты всегда так быстро ходишь?

– Когда есть цель.

– А какая цель у тебя сейчас? Убежать от меня подальше?

Она резко остановилась и повернулась. Они оказались почти вплотную — он выше на голову, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

– Моя цель, ваше высочество, выполнить приказ. А для этого мне нужно осмотреть ваши покои, составить маршруты и расписание охраны. Если вы не против, я приступлю.

Кайан не отступил. Наоборот, сделал ещё полшага вперёд, и Алайя почувствовала запах — что-то цветочное, с горькой ноткой, как перезревшие розы.

– О, я не против, – сказал он тихо. – Осматривай всё, что захочешь.

Она не шелохнулась. Не отвела взгляда. Через несколько секунд Кайан первым отступил, усмехнулся и махнул рукой в сторону лестницы.

– Прошу.

Покои принца находились в западном крыле, самом старом и самом богато украшенном. Когда Алайя переступила порог, ей потребовалась секунда, чтобы перестроить восприятие — настолько это место отличалось от её камерной, пахнущей книгами комнаты.

В центре возвышалась кровать. Не кровать — сооружение. Четыре массивные колонны из тёмного дерева, резные, с позолоченными капителями, поддерживали балдахин из тяжёлого бархата, цвет которого колебался между бордовым и чёрным в зависимости от света. Драпировки ниспадали тяжёлыми складками, перехваченные шёлковыми лентами, создавая впечатление уюта, слишком искусственного, чтобы быть настоящим.

Пол блестел — тёмный паркет, навощённый до зеркального состояния, отражал пламя свечей в канделябрах. У изножья кровати лежала огромная шкура, мягкая, пушистая, неестественно белая на фоне чёрного дерева и тёмных стен. Стены были обиты тканью с золотистым орнаментом, молдинги и карнизы покрывала сложная лепнина, и всё это сверкало в тёплом свете настенных бра.

Высокие арочные двери из стекла вели на балкон, за ними клубился вечерний туман, делая вид таинственным и отстранённым.

Слишком много, – подумала Алайя. Слишком много всего. Здесь невозможно расслабиться.

Кайан прислонился к косяку и наблюдал за ней с ленивой усмешкой.

– Нравится?

– Я здесь не для того, чтобы оценивать интерьеры.

– Жаль. Я бы послушал.

Она не ответила. Вместо этого принялась за дело: медленно обошла комнату по периметру, касаясь пальцами стен, проверяя стыки панелей. В её голове автоматически складывалась карта: три окна, два выхода — основной и на балкон, одна дверь в смежную комнату, гардеробная, судя по запаху кедра. Стены — капитальные, но панели могут скрывать ниши. Пол скрипит у изголовья кровати — возможный тайник.

– Что ты ищешь? – спросил Кайан, когда она опустилась на корточки у стены, проверяя плинтус.

– Тайные ходы. Запасные ключи. Яд в графине. – Она поднялась, отряхнула колени. – Всё, что может убить вас быстрее, чем я успею вытащить меч.

– И много нашла?

– Пока ничего. – Она перевела взгляд на окна. – Но это не значит, что ничего нет.

Она подошла к стеклянным дверям, проверила замки — прочные, но без хитростей. За ними, в тумане, угадывалась каменная балюстрада и тёмная зелень сада далеко внизу. Хорошая точка для стрелка. Она мысленно отметила сектор обстрела.

– Ты всегда такая серьёзная? – раздался его голос совсем близко.

Она обернулась. Кайан стоял в трёх шагах, сложив руки на груди, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

– Когда работаю.

– А сейчас ты работаешь?

– Да.

Он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то острое, опасное.

– Хорошо. Работай.

Он отвернулся и начал снимать с себя украшения. Наплечники отстегнулись с мягким щелчком, легли на столик. Затем пошли шнуры, и рубашка медленно сползла с плеч, открывая широкую грудь, рельефные мышцы живота, бледную, безупречную кожу без единого шрама.

Алайя смотрела прямо. Не отводя взгляда. Она видела тысячи обнажённых тел — в лазарете, на плацу, в бою. Для неё это было просто тело. Ещё одно.

Он задержал рубашку на талии, словно проверяя, дрогнет ли её взгляд.

– Тебя это не смущает? – спросил он, оставшись в одних узких штанах.

– Я военный, ваше высочество. Я не смущаюсь.

– Жаль, – бросил он и скрылся за ширмой.

Секунда тишины, потом плеск воды. Алайя встала у стены, скрестив руки на груди. Корсет-панцирь впивался в рёбра, и она заставила себя расслабить плечи.

Из-за ширмы раздался его голос — спокойный, почти ленивый, с оттенком любопытства:

– Ты когда-нибудь была с мужчиной?

Молчание.

– Я спрашиваю, потому что интересно. Ты выглядишь как человек, который никогда никому не позволял к себе прикасаться.

– Это не относится к моим обязанностям.

– А если я прикажу? – в голосе прорезалась стальная нотка. Вода перестала плескаться. – Если я, принц, прикажу тебе раздеться и зайти сюда?

Алайя сжала челюсть. Голос остался ровным.

– Тогда, ваше высочество, вы узнаете, почему меня называют Железной Командором. И почему у меня на счету три сотни убитых.

Тишина.

Она слышала, как вода капает с его тела на каменный пол. Как скрипнула ширма. Как он замер, обдумывая её слова.

Потом лёгкий смех — тёплый, совсем не злой.

– Хорошо. Сильная. Мне нравится.

Вода снова зашумела. Алайя выдохнула незаметно, чтобы он не услышал.

Он вышел через несколько минут, закутанный в халат из тёмного шёлка, влажные волосы падали на плечи, на коже блестели капли. Он вытирал шею полотенцем, и она заметила, как двигаются мышцы под кожей — плавно, с силой, которую он явно тренировал не для показухи.

Он подошёл ближе, и Алайя поняла, что под халатом угадывается сильное, тренированное тело — широкие плечи, узкие бёдра, руки, способные держать не только бокал с вином. Он был почти на голову выше неё, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

Кайан остановился в шаге, не нарушая границы, но и не оставляя ей пространства для отступления.

– Ты не боишься меня? – спросил он. В голубых глазах плясали отсветы свечей, делая их почти белыми.

– Нет.

– А чего ты боишься?

Она не ответила. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неуместный. Слишком личный. Слишком близко к тому, что она прятала под корсетом из стали и кожи.

Он ждал. Она молчала.

В какой-то момент ей показалось, что он протянет руку и коснётся её лица — и тогда она не знала, что бы сделала. Но Кайан лишь усмехнулся уголком губ и отступил.

– Ладно, – он прошёл к графину, налил вина. – Будем знакомиться дальше. Думаю, у нас будет много времени.

Алайя не сказала ему, что боится только одного — потерять контроль. Эта мысль мелькнула и погасла, как спичка на ветру.

Она вернулась к двери, встала у косяка, положив руку на рукоять меча. В комнате стало тихо. Только свечи потрескивали, и за окнами шумел ветер.

Кайан пил вино маленькими глотками, не глядя на неё. Потом поставил бокал, потянулся, и халат распахнулся, открывая полосу бледной кожи от ключицы до пояса.

– Можешь не прятать глаза, – сказал он не оборачиваясь. – Я же вижу, ты смотришь.

– Я оцениваю угрозу.

– И как, угрожаю?

– Пока нет.

Он хмыкнул, завязал пояс и направился к кровати.

– А когда буду?

Алайя не ответила. Она знала, что это игра. И знала, что в этой игре нельзя показывать слабость.

Кайан лёг, подложив руки под голову, и уставился в балдахин.

– Ты будешь спать в кресле?

– Я спала и в худших местах.

– Могу подвинуться.

– Не стоит.

Долгая пауза. В высокие стеклянные двери лился лунный свет, отражаясь в навощённом полу. Белая шкура у кровати казалась пятном света на тёмном паркете.

– Алайя.

Он впервые назвал её по имени. Просто, без насмешки.

– Ты знаешь, почему отец это сделал?

– Чтобы я присматривала за вами.

– Нет. – Его голос стал серьёзным, почти взрослым. – Потому что кто-то хочет меня убить. И он доверяет тебе больше, чем своей гвардии. Тебе и твоим рукам.

Она молчала.

– Я прав?

Алайя смотрела в темноту балкона, где клубился туман. За стеклом качались ветви деревьев, и их тени скользили по полу, как пальцы.

– Спите, ваше высочество, – сказала она тихо.

Он не стал возражать. Повернулся на бок, подложив руку под голову, и закрыл глаза. Дыхание его выровнялось через несколько минут, но она знала — он не спит. Так же, как не спала она.

Они оба притворялись.

Алайя сидела в кресле, положив меч на колени, и слушала, как стучат капли за окном. В комнате пахло воском, деревом и его одеколоном — горьковатым, с ноткой роз. Она запрещала себе вдыхать этот запах, но он всё равно проникал в лёгкие.

Почему он спросил, чего я боюсь?

Она знала ответ. Он искал её слабое место, чтобы потом ударить. Так делали все, кто пытался приблизиться к ней. Сначала интерес, потом попытка сломать.

Но в его голосе, когда он произнёс её имя, не было обычной насмешки.

Она отогнала эту мысль.

Кайан лежал в темноте, смотрел на её силуэт, чёткий на фоне лунного света, и улыбался.

Ты не боишься, – думал он. – Но я заставлю тебя дрожать. Рано или поздно.

Свечи догорели, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую только отблесками луны на зеркальном полу и мерным дыханием двух людей, которые притворялись, что спят.

Глава 2. Границы

Алайя открыла глаза за мгновение до того, как первый луч солнца коснулся её лица. Так она просыпалась всегда — резко, без слабости, без той тягучей полудрёмы, которую позволяли себе обычные люди. Сон был инструментом, не более. Она научилась выкраивать из ночи ровно столько, сколько нужно телу, чтобы не сломаться, и ни секундой больше.

Кресло, в котором она провела ночь, было мягче, чем привычные казарменные нары. Слишком мягко. Слишком пахло воском и розами. Слишком много вокруг было бархата и шёлка, и всё это принадлежало ему.

Она не шевелилась несколько мгновений, позволяя сознанию полностью проясниться. Рука на рукояти меча. Спина прямая. Дыхание ровное. Всё как всегда.

Кайан спал.

Она посмотрела на него через комнату. Он лежал на спине, раскинувшись на кровати с балдахином, и в утреннем свете, сочившемся сквозь стеклянные двери, казался не человеком, а статуей — вырезанной из мрамора, идеальной, нереальной. Белые волосы разметались по подушкам, ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были чуть приоткрыты. Рука свешивалась с края кровати, касаясь пальцами белой шкуры на полу.

Ангел, – подумала она, и в этом слове не было ни капли восхищения. Только холодная констатация.

Она бесшумно поднялась. Меч в ножнах, плащ поправить, волосы — в причёску. Всё за минуту, без зеркала. Она знала своё тело как оружие, и каждое движение было отточено до автоматизма.

Пока она осматривала комнату — уже во второй раз, но теперь без его присутствия, — взгляд зацепился за столик у кровати.

На нём, среди недопитого бокала и разбросанных безделушек, лежали книги.

Не любовные романы, не сборники стихов, которые обычно украшали покои аристократов. Одна — старинный фолиант по мифологии, с потёртым кожаным переплётом и тиснёным названием. Алайя машинально открыла её, пролистала несколько страниц. Гравюры древних богов и их тёмных культов. Сцены жертвоприношений, изображения существ, которых не должно быть в этом мире. Вторая книга была по военной стратегии — та же самая, что стояла на её собственном столе в казармах.

Она закрыла фолиант и поставила на место.

Не похоже на пустого развратника, – отметила она про себя. И тут же одёрнула: Не твоё дело. Ты здесь не для того, чтобы судить.

– Ты всю ночь смотрела, как я сплю?

Голос из-под балдахина был хриплым со сна, но в нём уже прорезалась привычная насмешка.

Алайя обернулась. Кайан приподнялся на локте, и одеяло сползло, открывая плечи и широкую грудь. Волосы падали на лицо, и он откинул их назад движением, которое выглядело бы женственным на любом другом мужчине, но на нём было просто… красивым.

– Я оцениваю безопасность помещения, – ответила она ровно.

– Всю ночь? – Он усмехнулся. – Я польщён.

– Мне нужно организовать смену охраны, осмотреть маршруты и доложить императору, – сказала она, пропуская его слова мимо ушей. – Я покину вас на час.

– Покинешь? – Кайан сел на кровати, свесив ноги. – Приказ отца — быть со мной постоянно.

– Я вернусь.

– Это не «постоянно». Это «с перерывом на завтрак».

Он встал, и Алайя невольно отметила, как двигаются мышцы под бледной кожей. Ни грамма жира. Тело воина, но без шрамов — странное сочетание.

– Ты должна быть со мной везде, – сказал он, подходя ближе. – Значит, и я буду с тобой везде.

– Я иду в казармы, ваше высочество. Это не место для прогулок.

– Тем интереснее. – Он остановился в шаге от неё. – Я никогда не был в казармах. Говорят, там пахнет кожей и железом. И ещё… – он склонил голову, разглядывая её, – там пахнет тобой.

Алайя не отвела взгляда.

– Одевайтесь, ваше высочество, – сказала она сухо. – Я жду у двери.

Она развернулась и вышла в коридор, чувствуя на спине его улыбку.

Кайан появился через десять минут, одетый в белую рубашку с закатанными рукавами и тёмные штаны. Без наплечников, без шнуровки, без украшений — он выглядел почти обычным. Почти.

– Я готов, командор, – объявил он, и в голосе прозвучало что-то мальчишеское.

Алайя двинулась вперёд, не оглядываясь. Она шла быстрым, чеканным шагом, и через несколько секунд услышала сзади ускоренные шаги — он догонял.

– Ты всегда так ходишь?

– Когда есть цель.

– А цель?

– Проверить посты.

Он не отставал, и вскоре они шли рядом. Алайя отмечала каждую деталь: стража у поворотов, расположение часовых, время смены. Кайан молчал, но она чувствовала его взгляд — внимательный, изучающий.

На плацу, где тренировалась смена, несколько офицеров замерли, увидев принца. Адъютант Торн, молодой лейтенант с цепким взглядом и свежим шрамом на скуле, вышел навстречу, щёлкнул каблуками.

– Командор, утренние сводки готовы.

– Докладывай.

Торн бросил быстрый взгляд на Кайана, явно смущённый его присутствием, но начал доклад. Кайан слушал молча, прислонившись к стене, и только когда Торн закончил, вставил:

– Торн, верно?

Лейтенант вытянулся.

– Так точно, ваше высочество.

– Вы выглядите как человек, который умеет держать язык за зубами. – Кайан улыбнулся, но в улыбке было что-то хищное. – Это редкое качество. Цените его.

Торн побледнел, но не ответил.

Алайя взяла паузу ровно настолько, чтобы дать понять, кто здесь главный.

– Подготовь график дежурств с учётом нового режима, – приказала она. – Усилить охрану восточного крыла.

– Слушаюсь.

Когда Торн отошёл, Кайан наклонился к ней:

– Почему ты не доверяешь охране?

– Я доверяю только себе.

– А мне ты доверяешь?

Она посмотрела на него в упор.

– Вы не входите в список угроз, ваше высочество. Пока.

Он рассмеялся — звонко, открыто, и несколько офицеров обернулись.

На обратном пути в коридоре они столкнулись с группой придворных дам. Три молодые женщины в пышных платьях, с веерами и жемчугом, замерли, увидев их. Взгляды скользнули по Кайану с опаской и восхищением, по Алайе — с презрением.

Одна из них, самая смелая, громко шепнула спутнице:

– Нянька для принца. Как унизительно для Железной Командор.

Алайя прошла мимо, не меняя лица. Она слышала и не такое.

Но Кайан остановился.

– Дамы, – его голос был мягок, почти ласков. – Я слышал, ваши мужья недавно жаловались на качество охраны в восточном крыле.

Дамы замерли.

– Командор как раз проверяет посты, – продолжил он, делая шаг к ним. – Не хотите присоединиться к экскурсии? Я уверен, командор с удовольствием покажет вам, где стоят самые надёжные люди империи.

Лицо дамы, которая шепталась, стало пепельным.

– Мы… мы не хотели…

– Конечно, не хотели, – Кайан улыбнулся той улыбкой, которая заставляла людей бояться. – Идите. И передайте мужьям, что я спрошу о безопасности их крыльев лично.

Дамы исчезли за поворотом быстрее, чем он закончил фразу.

Кайан догнал Алайю, которая не сбавила шага.

– Видишь? Я тоже могу быть полезен.

Она ничего не сказала. Но когда он поравнялся с ней, бросила короткий взгляд — не на обузу, а с лёгким интересом.

Кайан заметил это. Уголок его губ дёрнулся в улыбку.

– Я хочу принять ванну, – объявил Кайан, когда они вернулись.

Алайя заняла позицию у двери в ванную комнату. Широкая арка, за ней — белый мрамор, пар, клубящийся над водой, и запах розового масла, который уже начал её раздражать.

– Ты не зайдёшь? – спросил он изнутри.

– Нет.

– Приказ отца — везде.

– Ванная комната не является зоной повышенной опасности.

– Откуда ты знаешь? Меня могут утопить в пене.

Она скрестила руки на груди.

– Я буду ждать снаружи.

– Нет, – его голос из ванной стал твёрже. – Ты зайдёшь.

– Ваше высочество…

– Это не просьба, командор. – Он появился в проходе, мокрый, с полотенцем, накинутым на плечи. Вода стекала по груди, и в полумраке комнаты его кожа казалась светящейся. – Отец приказал тебе быть со мной постоянно. Если ты не выполнишь приказ, я буду вынужден рассказать ему, что его лучший воин не справляется с обязанностями.

Она сжала челюсть.

– Вы не посмеете.

– Посмею, – он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. – Ты думаешь, я буду играть по твоим правилам? Я принц крови. Если я скажу отцу, что ты оставляешь меня одного в ванной, где меня могут убить, он поверит мне. Не тебе.

Алайя молчала. Внутри закипала ярость, но лицо оставалось маской.

– Заходи, – сказал он тихо. – Или я сделаю это сам.

Она переступила порог ванной. Пар обдал лицо, влажный воздух облепил кожу. Кайан стоял в двух шагах, и она чувствовала исходящее от него тепло.

– Хорошо, – произнёс он, и в голосе проскользнуло удовлетворение. – А теперь помоги мне.

Он протянул руку.

– Сними перчатку.

Она не двинулась.

– Алайя. – Он взял её за запястье. Пальцы у него были горячими, влажными, и даже через плотную кожу перчатки она почувствовала этот жар. – Сними.

Он потянул, и перчатка соскользнула с её руки медленно, дюйм за дюймом, открывая запястье, ладонь, пальцы. Воздух ванной коснулся обнажённой кожи, и Алайя почувствовала это как удар.

Она выхватила руку, отступила на шаг, потом на второй, пока не упёрлась спиной в дверной косяк.

– Домойтесь, ваше высочество, – сказала она ледяным тоном. – Я подожду здесь.

Кайан смотрел на неё несколько секунд, потом усмехнулся и скрылся за ширмой.

Она стояла, сжимая перчатку в руке, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Не от страха. Не от ярости.

Она запретила себе думать, от чего.

Кайан вышел из ванной через полчаса, закутанный в халат, с влажными волосами. Он не смотрел на неё, когда проходил мимо, и это было странно. Она привыкла к его постоянному вниманию, к взглядам, которые он бросал на неё каждые несколько минут.

– Я распорядился накрыть обед в малой столовой, – сказал он, не оборачиваясь. – Идём.

Она надела перчатку и последовала за ним.

Стол был накрыт на двоих. Белая скатерть, серебро, свечи — даже днём. Кайан сел во главе, указал ей на место справа от себя.

– Садись.

– Я не голодна.

– Это не вопрос.

Она села. Прямо, напряжённо, положив руки на колени под столом.

Кайан налил вина себе, потом ей. Она не притронулась к бокалу.

– Пей, – сказал он. – Я не пью один.

– Я на службе.

– Это не приказ. Это… – он замялся, – приглашение.

Она взяла бокал, сделала глоток. Вино было тёмным, терпким, с горьковатым послевкусием.

– Ты знаешь, что говорят обо мне при дворе? – спросил он, нарезая мясо.

– Знаю.

– И что ты думаешь?

– Моё мнение не имеет значения.

– Имеет. – Он поднял на неё глаза. – Ты единственная, кто не пытается мне льстить или бояться. Я хочу знать, что ты думаешь на самом деле.

Алайя помолчала.

– Я думаю, что вы используете своё положение, чтобы делать то, что другие не могут. И это делает вас опасным.

– Опасным? – Он усмехнулся. – Это новое. Обычно говорят «развратный» или «испорченный».

Она не ответила.

Кайан отставил бокал и посмотрел в окно. Свет падал на его лицо, и в этой позе — откинувшийся на спинку стула, с полузакрытыми глазами — он выглядел уставшим. Не так, как устают после битвы, а так, как устают от жизни.

– Моя мать была такой же, – сказал он тихо. – Она делала, что хотела, и ей всё сходило с рук. Пока не умерла.

Алайя молчала.

– Её называли святой, – продолжил он. – А она была… не святой. Я видел её однажды. В саду. С мужчиной, который не был моим отцом.

Его пальцы сжали бокал так, что побелели костяшки.

– Она заметила меня. И улыбнулась. Не остановилась. Просто улыбнулась, как будто ничего особенного не случилось.

Он замолчал, и в этой тишине Алайя увидела не принца-развратника, не испорченного мальчишку, а человека, которого предали в самом начале пути.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила она.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

– Потому что ты не будешь меня жалеть. Ты слишком холодна для жалости. А мне надоело, что все либо осуждают, либо сочувствуют. Ты просто слушаешь.

Она кивнула.

– Я слушаю.

Он рассказал коротко. Как умерла мать, когда ему было восемь. Как отец не пришёл на похороны. Как он остался с регентами, потому что у императора «не было времени».

– Отец говорил, что я не был тем сыном, которого он хотел, – закончил Кайан. – Наверное, он прав.

Алайя смотрела в свой бокал. Вино отражало свет свечей, и она смотрела на это отражение, чтобы не видеть его лицо.

– Мой отец не хотел дочь, – сказала она и замолчала.

Кайан ждал. Она не продолжала.

– И? – спросил он.

– И ничего.

– Ты не хочешь рассказывать.

– Не хочу.

Он откинулся на спинку стула, разглядывая её.

– Он был жесток с тобой?

– Я не обсуждаю это.

– Почему?

– Потому что это не имеет значения. Я стала тем, кем стала, не благодаря ему, а вопреки. И это всё, что нужно знать.

Кайан долго смотрел на неё, потом кивнул.

– Хорошо. Я не буду спрашивать. Сегодня.

Она подняла на него взгляд, и впервые за весь день в её глазах мелькнуло что-то, кроме льда.

Они закончили обед в молчании, но это было другое молчание. Не враждебное. Почти мирное.

Свечи догорали одна за другой. Их пламя металось в настенных бра, отбрасывая на стены гигантские тени, которые дрожали, тянулись друг к другу и снова расходились. Комната медленно погружалась в зыбкий полумрак, где золото драпировок теряло свой блеск, а тёмное дерево колонн становилось чёрным, как смоль.

Алайя стояла у стены, скрестив руки на груди. Её поза была безупречна — спина прямая, подбородок приподнят, взгляд устремлён в одну точку над головой Кайана. Она могла стоять так часами. Она стояла так годами.

Кайан не ложился. Он ходил по комнате, касаясь вещей, которые, казалось, давно не трогал. Провёл пальцами по корешкам книг на столике. Переставил подсвечник с места на место. Отдернул штору на балконной двери, посмотрел в темноту, задвинул обратно.

Он был как зверь в клетке. И клетка эта была его собственной комнатой, которую он знал до последней морщинки на шёлке, до последней трещинки в лепнине.

– Сыграем в карты? – спросил он, не оборачиваясь.

– Я на посту.

– Ты всегда на посту. – Он повернулся к ней, и в полумраке его глаза казались почти белыми. – Даже когда мы обедаем. Даже когда я рассказываю тебе о своей мёртвой матери. Даже когда…

– Ваше высочество, – перебила она, и в голосе прозвучало предостережение.

– Что? – Он сделал шаг в её сторону. – Ты скажешь, что это не твоя работа — слушать? Или что тебе всё равно?

Она молчала.

– Ты сказала ровно столько, чтобы я отстал, – он сделал ещё шаг, и теперь между ними было не больше трёх футов. – Но я не отстану.

Алайя чувствовала, как он приближается. Запах роз и горьких трав, который она уже начинала узнавать раньше, чем видела его лицо. Тепло, исходящее от его тела. Даже то, как воздух в комнате менялся, когда он входил в её личное пространство — уплотнялся, становился тяжелее.

Она знала эту игру. Он приближался, она отступала. Он давил, она держала оборону. Простые правила, понятные с детства: не показывать слабости, не позволять касаться, не давать ни дюйма там, где можно удержать милю.

– Ты думаешь, я всегда был таким? – спросил он, остановившись перед ней. – Развратным? Грубым?

– Я не думаю о вас вообще.

– Лжёшь. – Он наклонился, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от её. Она чувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, с винной горчинкой. – Ты думаешь. Ты думаешь обо мне больше, чем хочешь признать.

– Вы ошибаетесь.

– Докажи.

Он протянул руку и коснулся её плеча.

Даже через плотную ткань плаща и корсета она почувствовала этот жест как удар. Пальцы у него были горячими, и этот жар проник сквозь все слои одежды, обжигая кожу.

Алайя отступила на шаг. Он двинулся следом.

– Не трогайте меня.

– А если я хочу? – Его голос стал ниже, в нём появилась хрипотца, которую она слышала только у мужчин на грани.

– Я сказала — не трогайте.

Он шагнул снова. Она отступила, и через мгновение спина упёрлась во что-то твёрдое, резное. Колонна кровати. Она попала в ловушку.

Кайан положил ладони на колонну по обе стороны от её головы. Его руки были широкими, сильными, и между ними не оставалось пространства для манёвра. Она была заперта — не силой, но геометрией.

Он не касался её. Пока.

– Что ты сделаешь, командор? – спросил он, и его губы почти касались её уха. – Ударишь принца?

– Если потребуется.

– А если я тебя поцелую? – Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. – Тоже ударишь?

– Попробуйте.

Он наклонился, и в последний момент Алайя скользнула в сторону, выворачиваясь из ловушки. Её тело двигалось быстрее мысли — годы тренировок, сотни спаррингов, десятки боёв. Она была быстрее.

Но он тоже был быстр.

Его рука схватила её за запястье, когда она уже почти вырвалась. Пальцы сомкнулись вокруг кости, и она почувствовала, как он сжимает — не до боли, но так, что вырваться было невозможно.

Она вывернулась, используя его же хватку для рывка, и на секунду освободилась. Но он уже держал её за талию, притягивая обратно.

И начался танец.

Они кружили по комнате, и это было похоже на поединок, которого никто из них не объявлял. Она уходила — он настигал. Она блокировала — он находил лазейку. Его пальцы скользили по её рукам, плечам, талии, и каждый раз, когда они касались, она чувствовала, как по коже бегут мурашки.

Он не пытался её ударить. Он не пытался её удержать. Он просто касался — снова и снова, как будто изучал её тело через ткань, запоминал каждый изгиб, каждую линию.

– Остановитесь, – сказала она, и в голосе впервые прозвучала не сталь, а что-то другое. Что-то, что она не узнавала.

– Не хочу.

Он потянул её за руку, и она потеряла равновесие.

Это было странное чувство — падение. Она не падала уже много лет. Её тело знало, как падать, но она не позволяла себе этого. Падение было уязвимостью. Падение было слабостью.

Потолок завертелся. Балдахин из тяжёлого бархата, тёмные колонны, луна, мелькнувшая в стеклянных дверях. Она почувствовала, как её спины касается что-то мягкое — одеяло, простыни, шёлк.

А через секунду он уже был сверху.

Кайан нависал над ней, уперевшись локтями по обе стороны от её головы. Его колено зажало её бедро, и она не могла двинуться. Не потому, что он держал её силой. Потому что её тело отказалось подчиняться.

Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горело что-то, от чего внутри всё переворачивалось. Что-то тёмное, голодное, и одновременно — уязвимое. Как будто он сам не до конца верил, что она здесь, под ним, что она позволила этому случиться.

– Ты дрожишь, – сказал он тихо.

Она чувствовала, как её пальцы вцепились в простыни. Как сердце колотится где-то в горле. Как воздух не хочет входить в лёгкие.

– Это гнев, – выдохнула она.

– Нет. – Он покачал головой, и прядь белых волос упала на её щёку, коснулась губ. – Не похоже.

Она рванулась.

Всё тело включилось в движение — ноги, бёдра, корпус. Она использовала его же вес против него, перекатываясь через плечо, выворачиваясь из захвата. Раз. Другой. Третий.

И вдруг они перевернулись.

Теперь она была сверху.

Колени с двух сторон от его бёдер. Ладони упираются в подушки по бокам от его головы. Она тяжело дышала, и каждая прядь волос, выбившаяся из причёски, падала на лицо.

Она попыталась встать, но его руки сомкнулись на её бёдрах. Не грубо. Не больно. Просто — держали. Прижимали к себе.

– Пусти.

– Не пущу.

Его пальцы начали движение.

Медленно, лениво, как будто у него было всё время мира. Он гладил её бёдра через плотную ткань штанов — от коленей вверх, до талии, потом снова вниз. Ритмично, успокаивающе. Как будто она была кошкой, которую нужно утихомирить.

Алайя замерла.

Она должна была встать. Должна была оттолкнуть его, ударить, сделать что угодно, чтобы прекратить это. Но её тело не слушалось. Оно застыло, покорное, и каждое прикосновение его пальцев отзывалось в ней чем-то, чему она не знала названия.

Его руки двигались выше. К талии. Потом ниже. Снова к коленям. Каждый раз, когда они касались внутренней стороны бедра, по её спине пробегала дрожь.

Она чувствовала это под собой.

Сквозь тонкую ткань его штанов, сквозь её собственную одежду, она чувствовала его. Твёрдый, горячий, он прижимался к её бедру, и каждое его движение, каждое незначительное смещение её веса отзывалось в ней чем-то тягучим, горячим, что разливалось по животу.

Он был возбуждён.

Из-за неё.

Эта мысль ударила где-то под дых, лишая остатков воли.

– Ты чувствуешь? – прошептал он, и его голос был низким, хриплым, почти незнакомым.

Она чувствовала. Боже, она чувствовала.

Его пальцы снова скользнули по её бёдрам, и она поняла, что не хочет, чтобы они останавливались. Это осознание было страшнее любого врага.

– Ты дрожишь, – повторил он, и в голосе появилась хрипотца, которая не оставляла сомнений.

– Пусти, – выдохнула она, но в голосе не было силы.

– Скажи, что ты этого не хочешь. – Его пальцы остановились на её бёдрах, вдавились в кожу. – Скажи, и я отпущу.

Она смотрела в его глаза.

Небесно-голубые, в лунном свете они казались почти белыми. В них не было насмешки. Не было игры. Только что-то настоящее, тяжёлое, от чего у неё перехватывало дыхание.

Она должна была сказать.

Она хотела сказать.

Но слова не шли.

Тишина.

Его руки продолжали гладить её бёдра. Медленно, неотступно. И в этой тишине она слышала только его дыхание — прерывистое, горячее — и своё сердце, которое стучало где-то в ушах.

Она чувствовала, как плавится что-то внутри. Как трескается лёд, который она носила в себе годами. Как броня, которую отец ковал для неё с детства, даёт первую, едва заметную трещину.

Она резко встала.

Он не удержал. Она оттолкнула его руки, соскользнула с кровати, и через секунду уже была у стеклянных дверей балкона.

– Алайя…

Она вышла, не оборачиваясь.

Балкон встречал её холодом и ветром.

Она вцепилась в каменные перила так, что побелели костяшки. Вдохнула — глубоко, жадно, как человек, который тонет и хватается за воздух. Ночной воздух обжёг лёгкие, и это было хорошо. Это было единственное, что она чувствовала, кроме дрожи.

Внутри всё дрожало.

Не от холода. Не от страха.

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова всплыло его лицо. Его руки на её бёдрах. Его тело под ней — горячее, твёрдое, и то, что она чувствовала там, прижавшись к нему.

Он был возбуждён. Из-за неё.

Эта мысль должна была вызвать отвращение. Должна была вернуть контроль, напомнить, кто она и где находится. Но вместо этого она чувствовала, как где-то глубоко в животе разливается тепло, и это тепло не имело ничего общего с гневом.

Она открыла глаза и посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Её пальцы. Руки, которые держали меч в сотне боёв. Руки, которые не дрожали, когда она убивала. Сейчас они дрожали.

В её броне появилась трещина.

Она знала это. Чувствовала, как холодный воздух проникает туда, куда не должен был проникать. Как ветер касается кожи, которая никогда не была открыта. Как сердце стучит не ровно, как учили, а сбивчиво, бешено.

Отец был прав, – подумала она. – Любовь — это слабость.

Но это не была любовь. Это было хуже. Это было желание — тёмное, тягучее, оно поднималось из тех глубин, которые она считала замороженными навсегда.

Она сжала перила, пытаясь унять дрожь. Луна скрылась за облаками, и сад внизу погрузился в темноту. Ветви деревьев качались, и их тени скользили по камню, как пальцы.

За её спиной, в комнате, Кайан сидел на кровати, опустив голову.

Его пальцы всё ещё помнили тепло её бёдер. Он чувствовал её запах на своих руках — железо, кожа и что-то ещё, что не поддавалось названию. Что-то, что заставляло его кровь кипеть, а мысли путаться.

Он перевёл дыхание, пытаясь успокоиться. Тело гудело, и он знал, что она чувствовала его — там, когда сидела сверху. Она должна была чувствовать.

Она чувствовала. И не оттолкнула.

Он провёл рукой по лицу, и вдруг понял, что не чувствует привычного торжества. Он добился того, чего хотел — пробил броню. Но внутри не было радости. Только странная, тянущая боль в груди.

Что ты со мной делаешь? – подумал он, глядя на её силуэт за стеклом.

Он встал и подошёл к двери. Она стояла на балконе, вцепившись в перила, и ветер трепал её чёрные волосы, разметывая белые пряди. Плащ развевался за спиной, делая её похожей на птицу, готовую сорваться вниз.

Он открыл дверь.

Холод ударил в лицо, но он не отступил.

– Алайя.

Она не обернулась. Её плечи были напряжены, пальцы белыми костяшками сжимали камень.

– Заходи, – сказал он тихо. – Холодно.

– Мне нужно остыть.

Её голос был чужим. Не ледяным, как всегда. Надломленным. Как будто что-то внутри неё сломалось или, наоборот, только начинало складываться.

Он стоял на пороге, смотрел на её спину, и не знал, что сказать. Впервые в жизни он не знал, что сказать.

– Алайя, – повторил он, и в голосе проскользнуло что-то, чего он сам не ожидал. Просьба.

Она медленно обернулась.

В лунном свете её лицо было бледным, белые пряди выбились из причёски и падали на глаза. И в этих глазах — льдисто-голубых, всегда таких холодных — он увидел что-то новое.

Растерянность.

– Я не… – начала она и замолчала.

Он ждал.

– Я не знаю, что это было, – сказала она наконец.

– Я знаю.

Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, что заставило его сердце биться быстрее. Не страх. Не гнев. Что-то, от чего у него пересохло в горле.

– Это было начало, – сказал он тихо. – Только начало.

Она отвернулась, и он увидел, как её пальцы снова сжали перила.

– Заходи, – повторил он. – Пожалуйста.

Она стояла неподвижно несколько секунд. Потом медленно, как сквозь сон, разжала пальцы и шагнула в комнату.

Проходя мимо него, она задела плечом его руку, и это прикосновение было холодным, как лёд. Но он чувствовал, как под этим льдом что-то горит.

Она прошла к креслу, села, положила меч на колени. Её руки, которые только что дрожали на перилах, теперь были неподвижны.

Кайан закрыл балконную дверь и вернулся к кровати. Он не ложился. Сел на край, глядя на неё.

– Алайя.

– Спите, ваше высочество.

– Ты…

– Спите, – повторила она, и в голосе снова зазвучала сталь. Но сталь эта была тоньше, чем прежде. В ней слышалась усталость.

Он замолчал. Лёг, уставился в балдахин. В комнате стало тихо, только ветер шумел за окнами и где-то далеко перекликалась стража.

Алайя сидела в кресле, сжимая рукоять меча. Она смотрела в темноту балкона, где ещё минуту назад стояла, и чувствовала, как трещина в броне растёт.

Он сказал: «Только начало».

Она не знала, что будет дальше. Но знала одно: та, кто вышла на этот балкон, и та, кто вернулась обратно, — это были уже не совсем одинаковые женщины.

Она закрыла глаза и попыталась вернуть контроль. Вдох. Выдох. Сердцебиение выровнялось. Пальцы перестали дрожать.

Но где-то глубоко, там, куда она не могла достать, тепло всё ещё жило.

И это пугало её больше, чем любая армия.

Глава 3. Первый бал

Два дня прошли в напряжённом молчании.

Алайя не говорила с Кайаном о том, что случилось в ту ночь. Он тоже молчал. Они существовали в одной комнате, как два привязанных зверя, которые знают, что клетка общая, и делят её по молчаливому согласию. Она спала в кресле, он — на кровати. Она следила за его перемещениями по дворцу, он — не отставал от неё ни на шаг.

Но между ними висело что-то, что нельзя было назвать словами. Воздух стал гуще. Каждое случайное прикосновение отзывалось дрожью. Каждый взгляд задерживался дольше, чем положено.

И оба делали вид, что ничего не изменилось.

Вечером третьего дня в покои принца вошли камердинеры. Бал в честь возвращения Касспиана в столицу должен был состояться через час, и подготовка требовала времени.

Алайя стояла у двери, скрестив руки на груди, и наблюдала, как они суетятся вокруг Кайана. Её лицо было непроницаемо, но внутри всё сжалось. Бал означал публичность. Бал означал братьев. Бал означал, что ей придётся быть рядом с ним в мире, где она не контролировала всё.

Кайан выбрал наряд с той демонстративной тщательностью, которая была его второй натурой.

Когда камердинеры отошли, и он повернулся к ней, Алайя на мгновение забыла, как дышать.

Глубокий сапфирово-синий цвет ткани переливался при свете свечей, впитывая тени и отбрасывая их обратно золотом. Высокий стоячий воротник обвивал шею, расшитый тончайшими золотыми завитками, которые спускались к груди, обрамляя глубокий овальный вырез. Края выреза были отделаны кружевоподобной золотой аппликацией — сложной, ажурной, почти неприличной в своей красоте. Его плечи были открыты — вырезы «cold-shoulder» придавали наряду что-то одновременно восточное и вызывающе современное. Широкий драпированный пояс оборачивался вокруг бёдер, фиксируясь массивной золотой розеткой на правом боку. Узкие брюки из сияющей ткани, декоративные панели с золотым орнаментом, ботильоны на каблуке.

Он выглядел не как принц.

Он выглядел как павлин, который знает свою цену. Как оружие, которое не нужно прятать в ножны. Как грех, облечённый в шёлк.

– Ну как? – Кайан расправил плечи, и золотые завитки на воротнике сверкнули. – Достаточно вызывающе?

Алайя заставила себя сохранить невозмутимость.

– Вы выглядите… как всегда, ваше высочество.

– Это не ответ. – Он подошёл ближе, и она почувствовала запах роз и горьких трав. – Я хочу, чтобы они смотрели. Все. И думали: «Этот мальчишка не изменился. Всё такой же пустой, развратный…»

– Опасный, – закончила она за него. – Вы хотели добавить «опасный».

Он улыбнулся той улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

– Ты говорила, что я опасен. Я запомнил.

Алайя не ответила. Она отвернулась и прошла в гардеробную, где её ждал собственный наряд.

Она увидела его впервые утром, когда его доставили с личной запиской от императора. «Ты представляешь мою гвардию. Выгляди соответственно». Она не выбирала его. Но, надевая, чувствовала, что он — не её. Слишком красивый. Слишком открытый.

Почти белый, сливочный, с золотыми окантовками. Корсетный лиф с высоким воротником, приталенный, подчёркивающий талию. Один рукав длинный, облегающий, до кисти, с золотой полосой у манжеты. Второе плечо открыто — холодный вырез, который она ненавидела, потому что он обнажал кожу, которую никто не должен был видеть. Юбка-табард с треугольным завершением спереди, позволяющая видеть облегающие штаны с золотыми полосами, тянущимися вдоль ног. Высокие сапоги-ботфорты с тонкой золотой отделкой по шву.

Она посмотрела на себя в зеркало. Белые пряди выбились из причёски, обрамляя лицо. На плече, там, где наряд открывал кожу, виднелся край старого шрама — белая полоса, которую не скрыть.

Ты представляешь гвардию, – напомнила она себе. – Не себя.

Когда она вышла, Кайан замер.

Его взгляд скользнул по её лицу, по открытому плечу, по золотым полосам на штанах, по высоким сапогам. Он смотрел так, как будто видел её впервые.

– Ты… – начал он и замолчал, подбирая слова.

– Как командор личной гвардии, – закончила она за него. – Наденьте маску, ваше высочество. Нам пора.

Она прошла к двери, но он остановил её, протянув руку.

– Я не ваша дама, ваше высочество, – сказала она, не глядя на его ладонь.

– Ты моя тень, – ответил он. – А тени следуют за хозяевами. Но сегодня я хочу, чтобы ты была рядом. Не сзади. Рядом.

Она посмотрела на его руку, потом на него. В его глазах не было насмешки. Только то, что она боялась назвать.

Она взяла его под руку, но так, что это выглядело как контроль, а не как жест. Он усмехнулся, но не возразил.

Они вышли в коридор, и Алайя чувствовала, как его пальцы накрывают её ладонь, прижимая к себе. Она не отстранилась.

Большой тронный зал был преображён.

Тысячи свечей горели в хрустальных люстрах, отражаясь в зеркалах, которыми были обвешаны стены. Мраморные колонны обвивали живые цветы, и воздух был тяжёл от их запаха — роз, лилий, жасмина. Аристократия Лунариса собралась в лучших нарядах: шёлк и бархат, золото и серебро, кружева и драгоценности. Все смотрели.

Их появление вызвало волну шепотков.

Алайя слышала их — обрывки фраз, которые долетали до неё сквозь музыку и гул голосов: «принц в синем», «командор в белом», «вы посмотрите на них», «неужели она…», «как унизительно». Она держала спину прямой, лицо непроницаемым, руку — на его локте.

Кайан, напротив, улыбался. Он улыбался той улыбкой, которая заставляла женщин краснеть, а мужчин — отводить взгляд. Он шёл медленно, давая всем рассмотреть себя. И её.

Алайя сканировала зал профессионально. Три выхода, включая главный. Окна высокие, но зарешеченные. Возвышение для музыкантов даёт хороший обзор. Две колонны, за которыми можно укрыться. Толпа слишком плотная — легко потерять из виду.

И лица. Много лиц.

Касспиан стоял в окружении северных офицеров. Он был массивен, рыжеват, с тяжёлой челюстью и взглядом, который не обещал ничего хорошего. Его мундир был украшен боевыми орденами — в отличие от Кайана, он носил свою военную карьеру как щит. Увидев брата, он не улыбнулся. Только скривил губы в подобии усмешки.

Дориан стоял в стороне, у колонны, с бокалом вина в руке. Он был красив той холодной, рассчитанной красотой, которая не оставляет следов. Узкое лицо, светлые волосы, аккуратная бородка. Он улыбался, когда они подошли, но глаза оставались пустыми.

– Командор Алайя, – Касспиан окинул её взглядом, задержавшись на открытом плече чуть дольше, чем позволял этикет. – Наслышан. Говорят, вы держите в страхе всю столицу.

Он усмехнулся.

– Надеюсь, вы справитесь с ролью няньки.

Алайя встретила его взгляд.

– Мои обязанности не включают нянченье, ваше высочество, – сказала она, и голос её был льдом. – Я защищаю.

– От кого же? – Касспиан перевёл взгляд на Кайана, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное. – От мотыльков, которые вьются вокруг него?

Кайан улыбнулся — опасной улыбкой, которая была его лучшим оружием.

– Командор защищает меня от тех, кто забывает, что я всё ещё принц, – сказал он. – Не так ли, командор?

– Так точно, ваше высочество.

Дориан выступил вперёд. Его движение было плавным, почти кошачьим. Он взял руку Алайи, поднёс к губам.

– Командор, вы сегодня неотразимы, – его голос был мягок, как шёлк. – Этот наряд… – он задержал взгляд на её открытом плече, – делает вам честь.

Алайя почувствовала, как по коже побежали мурашки. Она вынула руку из его пальцев.

– Благодарю, ваше высочество.

Кайан взял её под локоть и увёл, не прощаясь.

– Дориан слишком любезен, – шепнул он ей на ухо. – Это всегда плохой знак.

– Я заметила.

Они пошли по залу, и Кайан начал комментировать гостей. Тихим голосом, почти не разжимая губ, он рассказывал о каждом, кто попадался на пути.

– Герцог Вестон. Должен три миллиона золотом казне. Его жена спит с начальником городской стражи. Он знает, но молчит, потому что она приносит приданое.

Алайя слушала, удивляясь.

– Графиня де Монфор. Её первый муж умер при странных обстоятельствах. Второй — тоже. Третий пока жив, но она уже присматривает четвёртого. Говорят, она коллекционирует мужей, как драгоценности.

– Вы знаете всех? – спросила она тихо.

– Я знаю их слабости, – поправил он. – На балах их легче всего добыть. Люди расслабляются, пьют вино, говорят лишнее. А я слушаю.

Она посмотрела на него с новым интересом.

– Я думала, вы тратите время на другие… развлечения.

– Развлекаться можно по-разному, командор. – Он встретил её взгляд, и в его глазах плясали отблески свечей. – Некоторые коллекционируют постели. Я коллекционирую тайны. Это полезнее.

Она не нашла, что ответить.

Кайан ушёл танцевать.

Этого требовал этикет. Он должен был открыть бал с одной из знатных дам, потом пригласить ещё несколько, чтобы никто не чувствовал себя обделённым. Алайя осталась у колонны, наблюдая.

Она следила за его движениями — лёгкими, грациозными, несмотря на высокий рост. Он вёл свою партнёршу уверенно, и та смотрела на него с тем выражением, которое Алайя видела на лицах многих женщин при дворе: восхищение, смешанное со страхом. Его белые волосы мерцали в свете свечей, золотая вышивка на воротнике вспыхивала при каждом повороте. Он был прекрасен — той опасной, хищной красотой, которая заставляла людей забывать, кто он на самом деле.

Его взгляд находил её в толпе. Каждый раз, когда он поворачивался, его глаза искали её, задерживались на секунду, и уголок губ приподнимался в усмешке. Как будто он говорил: «Я здесь, но я с тобой».

Алайя стояла у колонны, держа спину прямой, и ждала. Это была её работа — ждать, наблюдать, защищать. Но внутри неё что-то шевелилось каждый раз, когда его рука скользила по талии очередной партнёрши. Она не хотела называть это чувство. Она боялась называть его.

К ней начали подходить.

Первый — молодой граф, слишком много выпивший, с глазами, которые бегали по её фигуре быстрее, чем она успевала считать. Он приблизился с той самоуверенностью, которую даёт молодость и знатное имя, и протянул руку.

– Командор, вы танцуете?

– Нет.

Он не понял. Или сделал вид, что не понял. Его рука повисла в воздухе, и он улыбнулся, обнажая зубы.

– Я настаиваю…

– Вы настаиваете? – Алайя посмотрела на него тем взглядом, который заставлял новобранцев бледнеть на плацу. – Уходите.

Он ушёл. Быстро.

Второй — офицер из гвардии Касспиана. Молодой, наглый, с улыбкой, которая обещала проблемы. Он подошёл с показной уверенностью, не скрывая, что разглядывает её открытое плечо.

– Командор, может быть, вы почтите нас…

– Я на службе.

– Принц танцует. – Он кивнул в сторону Кайана, который кружил в танце с высокой блондинкой. – Вы могли бы отдохнуть. Выглядит так, будто вам нужно расслабиться.

В его голосе было что-то, от чего пальцы Алайи сжались на рукояти меча.

– Я отдыхаю, стоя у колонны. Идите.

Он хотел возразить, открыл рот, но встретил её взгляд и передумал. Побледнел, кивнул и растворился в толпе.

Третий — старый герцог с масляными глазами и руками, которые слишком долго задержались на её талии в прошлый раз, когда они встречались при дворе. Он подошёл, опираясь на трость, и его губы растянулись в улыбке, которая должна была казаться любезной, но была только похотливой.

– Я слышал, вы теперь нянька при принце, – сказал он, приближаясь. – Должно быть, скучаете по настоящей мужской компании.

Алайя не улыбнулась. Её голос был тихим, но каждый звук врезался в тишину вокруг них.

– Я скучаю по тишине, ваша светлость. Идите, пока я не обеспечила вам вечную тишину.

Герцог побледнел, попятился и исчез в толпе быстрее, чем позволяла его трость.

Алайя снова посмотрела на Кайана. Танец закончился, и он уже приглашал новую партнёршу — высокую блондинку, которая льнула к нему так откровенно, что это было почти неприлично. Его рука лежала на её талии, и он что-то шептал ей на ухо, и она смеялась, запрокидывая голову, обнажая длинную шею.

В груди Алайи разлилось странное чувство. Горячее. Тяжёлое. Оно поднималось из глубины, сжимало горло, заставляло пальцы сжиматься в кулаки. Она не знала, как это называется.

Ревность, – подумала она, и от этого осознания стало только хуже. – Это ревность. Я ревную. К этому мальчишке, который младше меня. Младше меня на несколько лет. Который танцует с женщинами, потому что этого требует этикет. Который…

Она не закончила мысль. Потому что в этот момент перед ней вырос Дориан.

– Командор.

Её тело напряглось раньше, чем разум успел обработать угрозу. Она не слышала, как он подошёл. Не чувствовала его приближения. Он просто появился — из темноты, из толпы, из ничего, — и теперь стоял в трёх шагах, и его улыбка была вежливой, но в глазах — холод.

В его руке был бокал с вином. Тёмное, почти чёрное, оно отражало свет свечей кровавыми бликами.

– Вы выглядите уставшей, командор, – сказал Дориан, протягивая ей бокал. – Выпейте. Это лучшее вино из моих погребов. Оно поможет вам расслабиться.

Алайя смотрела на бокал. Ей не хотелось пить. Ей не хотелось ничего от него принимать. Но отказать принцу крови в публичном месте, когда он предлагает вино с такой любезной улыбкой, — значит вызвать вопросы. А вопросы на балу — это слухи. А слухи — это слабость, которую она не могла себе позволить.

– Я на службе, ваше высочество, – сказала она, надеясь, что этого достаточно.

– Один глоток не помешает службе, – Дориан не убирал руку. – Я настаиваю.

В его голосе появились стальные нотки. Он не просил. Он приказывал. И она, подчинённая императору, не могла публично ослушаться принца крови.

Она взяла бокал. Поднесла к губам. Вино пахло терпко, с нотками вишни и дуба. Ничего подозрительного. Она сделала глоток.

На вкус это было обычное вино — дорогое, выдержанное, с долгим послевкусием. Она почувствовала, как оно скользнуло в горло, тёплое, обволакивающее.

– Благодарю, ваше высочество, – сказала она, возвращая бокал.

– Выпейте до дна, – Дориан не взял бокал. – Я не привык, чтобы мои подарки не ценили.

Она сжала челюсть. Взяла бокал. Выпила.

Вино было крепким. Она чувствовала, как оно опускается в желудок, разливается теплом. Ничего необычного. Только лёгкое головокружение от выпитого на пустой желудок.

– Теперь, когда вы освежились, – Дориан протянул руку, – позвольте пригласить вас на танец.

Она смотрела на его ладонь. Белая, ухоженная, с длинными пальцами. На среднем — перстень с печаткой, золотой, с гербом империи. Она знала этот жест. Отказать ему сейчас, после того как она выпила его вино, — значит нанести публичное оскорбление. А публичное оскорбление принцу крови — это вызов. Это война. Это то, чего император не простит.

Она положила ладонь в его.

– Один танец, ваше высочество.

Его пальцы сомкнулись вокруг её руки. Сухие. Холодные. Как у змеи.

Он повёл её в круг, и Алайя почувствовала, как её тело покрывается мурашками — не от холода, не от страха, а от чего-то более древнего, что жило в глубине сознания и кричало: опасность, опасность, опасность.

Его рука легла на её талию.

И в этот момент она почувствовала, что что-то не так.

Сначала это было едва заметно — лёгкое головокружение, которое она списала на вино. Но потом голова закружилась сильнее. Кожа стала горячей. Пульс участился. Внутри разливалось странное тепло — не то, которое бывает от вина, а другое. Густое. Тягучее. Оно поднималось из живота, растекалось по груди, по рукам, по ногам.

Что это? – подумала она. – Вино? Нет. Я пила вино. Но это не…

Запах Дориана ударил в ноздри.

Она не заметила его раньше — может быть, потому что была сосредоточена на вине, может быть, потому что он нанёс его так, чтобы подействовать не сразу. Но теперь она чувствовала его — травяной, сладковато-пряный, с тяжёлыми цветочными нотами. Он обволакивал, проникал в лёгкие, опускался куда-то в грудь, в живот, в самую глубину, где она прятала все свои страхи.

Запах был слишком густым. Слишком приторным. Он смешивался с вином, которое всё ещё горело в её желудке, и от этого жар становился только сильнее.

Они двинулись в танце. Дориан вёл уверенно, его рука на её талии была твёрдой, но не грубой. Он не смотрел на неё — он смотрел сквозь неё, куда-то в зал, и улыбался той улыбкой, которая не касалась глаз.

– Вы сегодня самая красивая женщина на балу, – сказал он, и его губы почти коснулись её уха. – Жаль, что вы тратите свою преданность на младшего брата.

Алайя чувствовала, как запах проникает в неё. С каждым вдохом он становился сильнее, гуще, тяжелее. Он не был похож на обычный парфюм — он был живым, он двигался по её телу, спускался по горлу в грудь, разливался по животу, и там, внизу, начинал что-то разжигать.

Она сжала челюсть.

– Я трачу свою преданность на императора, ваше высочество.

– Император болен. – Он повернул её, и ткань её наряда задела его колено. Запах усилился. – Скоро вам придётся выбирать.

– Я уже сделала свой выбор.

– Посмотрим.

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то холодное.

Они кружились в танце, и Алайя чувствовала, как тело начинает жить своей жизнью. Кожа стала слишком чувствительной. Каждое прикосновение ткани, каждый сквозняк отзывались дрожью. Его рука на её талии казалась огнём. Ей хотелось оттолкнуть его, сбежать, вырваться из этого сладкого, душного плена.

Но она танцевала. Держала спину прямой, лицо — непроницаемым. Не показывала, что происходит внутри.

Держись, – приказала она себе. – Ты не можешь сейчас развалиться. Ты не можешь показать слабость. Не ему. Никому.

Но жар становился невыносимым.

Она чувствовала, как кровь пульсирует в висках, в запястьях, в груди. Внутри всё плавилось, превращаясь в что-то тягучее, горячее, незнакомое. Её дыхание сбилось. Ноги стали ватными. Мир вокруг начал расплываться.

– Вы плохо себя чувствуете, командор? – голос Дориана донёсся будто издалека. – Позвольте, я провожу вас.

Его рука на её талии сжалась крепче. Он повёл её не в центр зала, а к выходу — к боковой галерее, где было меньше света, меньше людей, где никто не увидел бы, как она шатается.

Алайя попыталась вырваться. Попыталась сказать, что всё в порядке, что она справится. Но язык не слушался. Тело не слушалось. Она чувствовала, как он увлекает её прочь, и внутри нарастала паника.

Нет, – думала она. – Только не это. Только не здесь. Только не с ним.

Она сделала шаг, второй. Ноги подкашивались. Дориан поддерживал её, и его рука на её талии была единственным, что удерживало её от падения.

– Тише, командор, – шепнул он ей на ухо. – Я позабочусь о вас.

Она хотела ударить его. Хотела выхватить меч. Хотела закричать. Но тело не слушалось, и только одна мысль пульсировала в голове, горячая и отчаянная: Кайан. Где Кайан?

И вдруг — сильная рука схватила её за запястье.

– Отпусти её.

Голос Кайана был низким, хриплым, и в нём звучала такая ярость, что Алайя никогда раньше не слышала.

Дориан остановился. Его рука на её талии не ослабла.

– Брат, – сказал он с той же ледяной вежливостью. – Командору стало дурно. Я провожаю её.

– Я сам провожу. – Кайан рванул её к себе, и Алайя почувствовала, как его рука обвивает её талию, прижимает к его телу. – Убирайся.

Дориан не двинулся. Его глаза сузились.

– Ты забываешься, младший брат. Я старше. Я имею право…

– Ты имеешь право убраться, пока я не забыл, что ты мой брат, – голос Кайана был тихим, но в нём было что-то такое, от чего даже Дориан побледнел. – Убирайся. Сейчас.

Дориан смотрел на него несколько секунд. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая не касалась глаз.

– Хорошо, – сказал он. – Я ухожу. Но запомни, брат: командор сама выбрала выпить моё вино. Она сама приняла мой подарок. – Он перевёл взгляд на Алайю, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. – Надеюсь, вы хорошо проведёте остаток вечера, командор.

Он развернулся и ушёл, растворяясь в толпе.

Алайя стояла, опираясь на Кайана, и чувствовала, как мир качается. Внутри всё горело. Кожа горела. Каждое его прикосновение отзывалось огнём.

– Что он сделал? – спросил Кайан, и голос его был резок. – Что он тебе дал?

– Вино, – выдохнула она. – Он заставил меня выпить вино… а потом… запах…

Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Вдох. Выдох. Но его близость делала только хуже.

– Нам нужно уйти, – сказал Кайан. – Сейчас.

Он взял её за руку и повёл прочь из зала. Она шла, стараясь не шататься, стараясь дышать ровно, стараясь не думать о том, как его рука сжимает её руку, и как её тело хочет прижаться к нему, и как это желание пугает её больше, чем любой яд.

Она знала теперь: Дориан не просто побрызгался афродизиаком. Он дал ей вино, которое усилило действие. Он хотел, чтобы она потеряла контроль. Хотел, чтобы она упала в его руках. Хотел, чтобы она стала слабой.

Но Кайан вырвал её. Кайан пришёл.

И это было страшнее, чем если бы она осталась с Дорианом.

Потому что теперь она была с ним. И её тело горело. И она не знала, сможет ли удержать контроль.

Они шли по коридорам быстро, почти бегом. Кайан тащил её за руку, и Алайя не сопротивлялась — не потому, что хотела идти, а потому, что ноги почти не слушались. Каждый шаг давался с трудом. Тело горело, мысли путались, и она чувствовала, как контроль ускользает сквозь пальцы — как песок, как вода, как что-то, чего она никогда не умела удерживать.

Она не помнила, как они вышли из зала. Помнила только его руку на своей талии, его голос, прорывающийся сквозь шум в ушах: «Отпусти её». Помнила, как Дориан улыбнулся, как его пальцы соскользнули с её талии, и как она едва не упала, потому что больше не на что было опереться.

Теперь она опиралась на Кайана. Точнее, он держал её, прижимая к себе, и она чувствовала его тепло даже через ткань наряда, чувствовала его дыхание, его запах — розы и горькие травы, — и это было неправильно, это было опасно, это было то, чего она должна была избегать.

Но она не могла.

– Что он тебе дал? – спросил Кайан, не глядя на неё. – Что он сделал?

– Вино, – выдохнула она. – Он заставил меня выпить вино… и запах… он побрызгался чем-то…

Её голос прервался. Слова путались, расплывались, и она не была уверена, что говорит вслух, а что — только в голове.

– Афродизиак, – сказал Кайан, и в его голосе зазвучала ненависть. – Сволочь.

Она хотела ответить, но в этот момент ноги подкосились. Кайан успел подхватить её, и она повисла на его руках, тяжело дыша.

– Я не могу… – прошептала она. – Я не могу идти.

– Я донесу.

Он подхватил её на руки — легко, как будто она ничего не весила, — и понёс. Она хотела возразить, хотела сказать, что командор личной гвардии не носят на руках, как беспомощную девчонку. Но язык не слушался, и единственное, что она могла, — это прижаться лицом к его шее и чувствовать, как бьётся его пульс.

Быстро, – подумала она. – Его сердце бьётся так же быстро, как моё.

Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, минуты. Может быть, часы. Она потеряла счёт времени, когда он нёс её по коридорам, когда открывал дверь, когда вносил в комнату.

Она почувствовала, как её опускают на что-то мягкое. Кровать. Его кровать. Запах роз и горьких трав был здесь везде — в подушках, в одеяле, в воздухе.

– Алайя, – его голос был близко. – Алайя, ты меня слышишь?

Она открыла глаза. Он стоял на коленях перед кроватью, его лицо было в дюйме от её, и в его глазах была тревога. И ещё что-то. Что-то, от чего у неё перехватывало дыхание.

– Я слышу, – прошептала она.

– Что ты чувствуешь?

Она закрыла глаза. Что она чувствует? Она чувствовала жар. Огонь, который разливался по телу, плавил кости, затуманивал разум. Она чувствовала его близость — такой близкий, что могла бы протянуть руку и коснуться. Она чувствовала страх.

Не перед Дорианом. Не перед его ядом.

Перед собой.

– Дориан… – начала она, и голос её был чужим, надломленным. – Дориан хотел меня изнасиловать?

Кайан замер.

Она открыла глаза и посмотрела на него. Его лицо было белым, руки сжаты в кулаки, в глазах — что-то тёмное, что она не могла прочитать.

– Алайя…

– Ответь мне, – она схватила его за руку, впиваясь ногтями в кожу. – Он хотел… меня… изнасиловать?

Кайан молчал. Его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего её сердце сжалось.

– Да, – сказал он наконец. Голос его был низким, хриплым, сломанным. – Да, он хотел.

Она закрыла глаза.

Он хотел меня изнасиловать, – думала она, и эта мысль была почему-то не самой страшной. – Он напоил меня, надышал ядом, хотел утащить в темноту, и я ничего не могла сделать. Я, Железная Командор. Я, которая прошла три войны. Я, которая убивала сотни. Я была беспомощна.

Она открыла глаза. Посмотрела на Кайана. Он всё ещё стоял на коленях перед кроватью, и его лицо было так близко, что она видела каждую ресницу, каждую тень на его скулах.

– Ты глупый мальчишка, – выдохнула она.

Он не ответил. Только смотрел на неё.

– Защищать тебя… – её голос дрожал, и она не могла это остановить. – Спать с тобой в одной комнате… мыться с тобой…

Она говорила, и слова лились сами, без контроля, без фильтра. Яд развязывал язык, плавил броню, за которой она пряталась годами.

– Ты ломаешь меня, – прошептала она. – Твоя близость. Твои руки. Твои глаза, которые смотрят на меня как на женщину. Ты ломаешь мою броню.

Кайан не двигался. Его лицо было неподвижно, но в глазах — в этих небесно-голубых глазах — она видела что-то, от чего внутри всё переворачивалось.

– Как нож в спину, – продолжила она, и слёзы — впервые за много лет — выступили на её ресницах. – Ты входишь в меня… в мою жизнь… и ломаешь всё, что я строила годами. Мою броню. Мою стену. Мою… меня.

Она замолчала. Сил не было. Язык не слушался. Тело не слушалось. Она чувствовала, как её руки скользят по его плечам, как она тянет его к себе, как её пальцы запутываются в его белых волосах.

– Алайя, – его голос был хриплым, почти незнакомым.

– Я боюсь тебя, – прошептала она. – Я боюсь не Дориана. Не его яда. Я боюсь тебя. Потому что ты… ты видишь во мне женщину. Потому что ты младше меня. Потому что ты только достиг совершеннолетия. Потому что я… – её голос сорвался. – Потому что моё тело реагирует на тебя так, как не должно.

Она уже не контролировала себя. Она висела на его руках, прижимаясь к нему, и чувствовала, как её тело дрожит, как кожа горит, как мысли путаются, и единственное, что осталось, — это его близость, его тепло, его запах.

– Я не знаю, что это, – прошептала она в его шею. – Я не знаю, что со мной.

Кайан обнял её. Его руки сомкнулись вокруг её спины, прижимая к себе, и она почувствовала, как его сердце бьётся — так же быстро, как её.

– Я знаю, – ответил он, и его голос был тихим, почти неслышным. – Ты просто устала быть сильной.

– Я не умею быть слабой.

– Не надо, – он обнял её крепче. – Не надо быть слабой. Просто будь здесь. Со мной.

Она лежала в его объятиях, и запах Дориана постепенно уходил, вытесняемый другим — его запахом. Розы и горькие травы. Запахом, который она узнавала раньше, чем видела его лицо. Запахом, который теперь въедался в её кожу, в её волосы, в её лёгкие.

И это было страшнее афродизиака.

Потому что этот запах она хотела чувствовать. Не по принуждению. По своей воле.

– Ты глупый мальчишка, – повторила она, и в голосе не было злости. Только усталость. Только что-то, что она боялась назвать.

– Знаю, – ответил он, и она почувствовала, как его губы коснулись её волос. – Я глупый мальчишка, который не умеет отступать.

– Почему? – прошептала она. – Почему ты не отступаешь?

Он помолчал. Его пальцы гладили её спину, и этот ритм успокаивал, усыплял, заставлял тело расслабляться, хотя разум кричал, что это опасно.

– Потому что ты единственная, кто не смотрит на меня как на монстра, – сказал он тихо. – Или как на игрушку. Ты смотришь на меня как на человека. Даже когда пытаешься делать вид, что я для тебя никто.

– Ты для меня никто, – прошептала она, но пальцы её сжались на его плечах.

– Лжёшь, – он улыбнулся, и она почувствовала эту улыбку в своих волосах. – Ты всегда лжёшь, когда боишься.

– Я не боюсь.

– Боишься, – он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. – Ты боишься меня. Ты боишься того, что чувствуешь. Ты боишься, потому что я младше. Потому что я мальчишка. Потому что я смотрю на тебя и вижу женщину, а ты не знаешь, что с этим делать.

Она смотрела на него. В его глазах не было насмешки. Только правда. Только то, что она не хотела признавать.

– И что мне с этим делать? – спросила она, и голос её был тихим, почти детским.

– Ничего, – он снова прижал её к себе. – Просто будь здесь. Со мной. Не думай о том, что будет завтра.

Она закрыла глаза. Слёзы высохли, но дрожь не прошла. Она прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают её, как его дыхание смешивается с её дыханием, как их тела находят друг друга в темноте.

Они лежали на кровати, и она не помнила, как оказалась под одеялом. Не помнила, как её руки обвились вокруг его шеи, как его пальцы запутались в её волосах. Она помнила только тепло. Только его близость. Только то, что впервые за много лет она позволила себе упасть.

– Кайан, – прошептала она.

– Мм?

– Ты опасен.

Он усмехнулся.

– Знаю.

– Ты боишься меня? – спросила она.

Он помолчал. Его пальцы замерли на её затылке.

– Больше, чем чего-либо в этом мире, – ответил он. – Потому что ты можешь сломать меня одним взглядом. И я даже не буду против.

Она хотела сказать что-то ещё, но слова не шли. Веки тяжелели, тело проваливалось в темноту, и последнее, что она почувствовала, — его губы на своём виске и его руки, которые обнимали её так крепко, как будто он боялся, что она исчезнет.

– Спи, – прошептал он. – Я здесь. Я никуда не уйду.

Она закрыла глаза.

В комнате было тихо. Только ветер шумел за окнами, только их дыхание сливалось в один ритм, только два сердца бились в темноте.

И в этой тишине Алайя впервые за много лет позволила себе провалиться в сон, не борясь с ним, не контролируя, не держа руку на мече.

Она спала в его объятиях, и трещина в её броне росла.

Но впервые она не хотела её заделывать.

Она очнулась на его кровати, и первое, что осознала, — это тишина.

Не та тишина, которая бывает в казармах, наполненная чужим дыханием и далёкими голосами. Другая. Глубокая. Она лежала в ней, как на дне колодца, и над ней было только небо — его глаза, его лицо, его руки, которые держали её, не отпуская.

Жар спал.

Не ушёл — он всё ещё жил где-то в глубине, в костях, в сплетениях нервов, но уже не жёг, не лишал воли. Он стал чем-то фоновым, терпимым, как старая рана перед дождём. Она могла думать. Могла дышать. Могла чувствовать его — так близко, что граница между её телом и его телом казалась условностью.

Она лежала, прижавшись к его груди, и слышала, как бьётся его сердце. Ритм был ровным, но не спокойным — в нём слышалось напряжение, которое он не мог скрыть даже во сне. Его пальцы всё ещё были запутаны в её волосах, хотя она не помнила, когда это случилось. Его другая рука лежала на её пояснице, тяжелая, тёплая, и под этой тяжестью она чувствовала себя… защищённой.

Она пошевелилась, и он замер.

Не проснулся — она видела по дыханию, что он спит, — но его тело отреагировало раньше, чем сознание. Мышцы напряглись, пальцы сжались, и на секунду она почувствовала, как он притягивает её ближе, как будто боялся, что она исчезнет.

Она не исчезла.

Она лежала, вглядываясь в его лицо. В темноте оно было почти неразличимо — только контуры: скулы, подбородок, пряди белых волос, разметавшиеся по подушке. Он выглядел младше, когда спал. Не принц, не стратег, не развратник — просто мальчишка с лицом, которое могло принадлежать ангелу, если бы ангелы умели так сжимать челюсть во сне, как будто даже в глубине сознания они с кем-то сражались.

Она осторожно коснулась его лица.

Кончиками пальцев провела по линии скулы, по краю губ, по подбородку, где пробивалась лёгкая щетина. Кожа была тёплой, гладкой, и под её пальцами он вздохнул — глубже, спокойнее, как будто это прикосновение отпустило что-то, что сжимало его изнутри.

Она не знала, зачем делает это. Не знала, что ищет. Может быть, убеждалась, что он настоящий. Что эта ночь — не продолжение бреда, не новый виток жара, который плавил её сознание. Он был здесь. Твёрдый, живой, тёплый.

Она скользнула ниже, к его шее.

Запах роз и горьких трав ударил в ноздри, и она замерла, ожидая, что жар вернётся. Но нет. Только тепло. Только ощущение, что она наконец может дышать полной грудью.

Её губы коснулись его шеи.

Не поцелуй — скорее прикосновение, проверка. Она хотела понять, что осталось от того огня, который пожирал её часы назад. Ничего. Только тихая, глубокая тяга, которая не обжигала, а тянула куда-то вниз, в живот, в самую середину, где она прятала всё, что не умела называть.

Он не проснулся.

Она прижалась губами к его шее, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Ритмично, сильно. Жизнь. Просто жизнь. Она прижималась снова и снова, оставляя дорожку из едва ощутимых прикосновений — от ямки у основания шеи до плеча, открытого сбившейся рубашкой.

Её пальцы нащупали край ткани, и она потянула, обнажая ключицу. Кожа там была бледной, почти светящейся в темноте, и она провела по ней губами, чувствуя, как он вздохнул во сне.

Она замерла.

Он не проснулся, но что-то изменилось. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Рука на её пояснице сжалась, прижимая ближе. Она чувствовала его тепло через ткань своей одежды — он всё ещё был в рубашке, она — в наряде, который так и не сняла, и эти слои ткани казались сейчас насмешкой.

Она прижалась щекой к его груди.

Сердце билось громко, отчётливо. Бум-бум. Бум-бум. Она считала удары, и каждый отдавался в её собственном теле, как эхо. Она чувствовала, как его рёбра расширяются при вдохе, как мышцы живота напрягаются и расслабляются. Под её ухом он был живым, настоящим, и это было больше, чем она могла вынести.

Её губы снова нашли его шею.

Она целовала медленно, не торопясь, не требуя ответа. Просто водила губами по горячей коже, чувствуя, как его пульс ускоряется под её губами, как его дыхание становится прерывистым, как пальцы на её спине впиваются в ткань наряда.

Он не просыпался.

Или притворялся, что спит. Она не знала. Не хотела знать. Потому что если бы он открыл глаза, если бы посмотрел на неё, если бы сказал хоть слово — она не знала, что бы сделала.

Она целовала его плечо. Кожа там была гладкой, безупречной, как и на всей его груди, которую она видела в первую ночь, когда он стоял перед ней в одной рубашке, а потом без неё. Ни одного шрама. Ни одной отметины. Тело воина, но без следов его войн — странное, почти неестественное совершенство.

Она провела по этой гладкой коже губами, медленно, чувствуя, как его тело дрожит под этим прикосновением. Под её губами не было истории, вырезанной на теле. Только чистота, которой она не понимала. Только тепло, которое хотела чувствовать снова и снова.

Она чувствовала его.

Всё. Как напряжены мышцы его ног, переплетённых с её ногами под одеялом. Как его рука на её спине дрожит от усилия не сжать сильнее. Как его дыхание замирает, когда её губы находят особенно чувствительное место на шее, у самого уха.

Он не спал.

Она знала это. Знала по тому, как его сердце колотилось, как его пальцы впивались в её спину, как его тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть. Он не спал, и он не двигался. Он лежал, позволяя ей делать то, что она делала, и не отвечал.

Она подняла голову, посмотрела на него.

В темноте его глаза были открыты. Они смотрели на неё — небесно-голубые, почти белые в свете луны, пробивающейся сквозь щель в шторах. В них не было насмешки. Не было игры. Только то, что она боялась назвать.

– Ты не спишь, – сказала она, и её голос был хриплым.

– Нет.

– С самого начала?

– Да.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Расстояние между их лицами было в ладонь, и она чувствовала его дыхание на своих губах.

– Почему ты не… – начала она.

– Потому что, – перебил он, и голос его был низким, почти незнакомым, – если я отвечу, я не смогу остановиться.

Она замерла. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

– Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, – продолжил он, и его голос дрогнул. – Я чувствую это с тобой. С первой ночи, когда ты села в это кресло и смотрела на меня как на пустое место. Я чувствую это каждую секунду, когда ты рядом. И если я сейчас…

Он замолчал. Его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном.

– Если я сейчас поцелую тебя, – сказал он наконец, – я не смогу остановиться. И я не хочу, чтобы ты проснулась утром и возненавидела меня за это.

Она смотрела на него. В его глазах была правда — такая чистая, такая обнажённая, что у неё перехватило дыхание.

– Я не возненавижу, – прошептала она.

– Ты не знаешь, что скажешь утром, – ответил он. – Сейчас ты не в себе. А я не хочу быть тем, кто воспользуется этим.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что она в себе, что она знает, что делает, что она хочет этого — хочет его, хочет его губ, его рук, его тела. Но слова не шли. Потому что он был прав. Она не знала, что скажет утром.

Она опустила голову. Её лоб упёрся в его плечо, и она замерла, чувствуя, как его руки обнимают её — крепко, но осторожно, как будто она была из стекла, которое могло разбиться в любой момент.

– Ты глупый мальчишка, – прошептала она.

– Знаю.

– Ты отказываешься от того, чего хочешь.

– Я отказываюсь от того, что может тебя сломать, – поправил он.

Она не ответила. Только прижалась к нему, чувствуя, как его пальцы гладят её спину. Этот ритм — медленный, успокаивающий — был единственным, что удерживало её на грани.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила она.

– Что?

– Что угодно. Чтобы я не думала.

Он помолчал. Его рука замерла на её пояснице.

– Когда мне было десять, я сбежал из дворца, – сказал он.– Надел одежду слуги и вышел через кухонные ворота. Я хотел увидеть город. Настоящий город, не тот, который показывают из окон кареты.

Она слушала. Его голос был ровным, спокойным, и этот ритм — как его пальцы на её спине — уводил куда-то, где не было жара, не было страха, не было ничего, кроме звука.

– Я заблудился через час, – продолжил он. – Оказался в квартале, где торгуют рыбой. Вонь стояла такая, что глаза слезились. И там была старуха, которая торговала пирожками. Она посмотрела на меня, на мои руки — они были чистыми, не как у местных — и сказала: «Ты не отсюда, мальчик. Убирайся, пока тебя не ограбили».

– И ты ушёл?

– Нет. Я купил у неё пирожок. Самый дешёвый. Он был с рыбой и картошкой, и он был самым вкусным, что я ел в жизни. Я сидел на ящике, смотрел на грязную улицу и думал: «Здесь люди живут. Не во дворце. Здесь».

Она чувствовала, как его голос вибрирует в груди, как его сердце бьётся ровно, спокойно. Она прижалась к нему, и впервые за всю ночь её тело перестало дрожать.

– А потом? – спросила она.

– Потом меня нашли, – он усмехнулся. – Отец был в ярости. Меня заперли в комнате на неделю. А я всё думал о той старухе. О её руках — чёрных от сажи и муки. О её голосе — хриплом, как у вороны. Она была настоящей. А вокруг все были… фальшивыми.

Она подняла голову, посмотрела на него.

– А я? – спросила она. – Я настоящая?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

– Ты самая настоящая, – сказал он. – Это пугает меня больше всего.

Она хотела сказать что-то ещё, но слова не шли. Веки тяжелели, тело проваливалось в темноту, и последнее, что она почувствовала, — его губы на своём виске и его голос, шепчущий что-то, что она не могла разобрать.

Она спала. И сквозь сон чувствовала его — его тепло, его запах, его руки, которые держали её всю ночь.

Она просыпалась несколько раз. Каждый раз — от того, что тело требовало его близости, что её губы сами находили его кожу, что её пальцы запутывались в его волосах.

И каждый раз он был там. Его руки успокаивали, гладили, держали. Его голос шептал что-то — она не понимала слова, только ритм, только то, что он был рядом.

Под утро жар спал окончательно.

Она открыла глаза и увидела, как первые лучи солнца пробиваются сквозь шторы, ложатся золотыми полосами на его лицо. Он спал. По-настоящему спал — дыхание было глубоким, ровным, лицо расслабленным. Его руки всё ещё обнимали её, но уже не с той напряжённой осторожностью, а спокойно, уверенно, как будто она всегда была здесь.

Она не двигалась. Она лежала, прижимаясь к нему, и смотрела, как свет ползёт по его скулам, по губам, по белым волосам, разметавшимся по подушке.

В её броне была трещина.

Она знала это. Чувствовала, как холодный воздух утра проникает туда, куда никогда не должен был проникать. Как её сердце бьётся не ровно, как учили, а сбивчиво, бешено. Как её тело помнит каждое его прикосновение, каждое слово, каждый взгляд.

Она провела пальцами по его щеке. Он не проснулся. Только прижался щекой к её ладони во сне, как кот, ищущий тепло.

Она закрыла глаза.

Утро наступило. Но она не спешила вставать. Не спешила возвращаться в броню.

Она осталась. В его руках. В его кровати. В его запахе.

Хотя бы ещё на несколько минут.

Глава 4. Утро после

Алайя проснулась рывком — как от удара. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, и секунду она не понимала, где находится. Потом пришло осознание: она на его кровати. На его подушке. Её рука лежит на его груди, и она чувствует, как под её пальцами ровно, глубоко бьётся его сердце.

Он спит.

Она замерла, прислушиваясь к его дыханию. Ровное, спокойное, безмятежное. Белые волосы разметались по подушке, лицо расслаблено, губы чуть приоткрыты. Во сне он выглядел младше. Не принц, не стратег, не развратник — просто мальчишка с лицом, которое могло принадлежать ангелу.

Она скользнула с кровати бесшумно, как тень. Меч на поясе, плащ на плечах. Она смотрела на него секунду, потом отвернулась.

Ей нужно переодеться. Парадный белый костюм, в котором она была на балу, валялся на полу — мятый, пропитанный запахом вина, Дориана, страха. Она не могла в нём оставаться. Не могла чувствовать этот запах на своей коже.

Она прошла в гардеробную.

Большая комната с высокими зеркалами, рядами одежды, которая пахла им — розами и горькими травами. Она сняла плащ, повесила на крючок. Расстегнула корсет-панцирь — он упал на пол с глухим стуком, и в тишине этот звук показался оглушительным. Сняла рубашку.

Осталась в нижнем белье — простом, чёрном, без украшений.

Она посмотрела в зеркало.

На неё смотрела женщина, которую она знала всю жизнь. Белые пряди падали на лицо, волосы растрепались после ночи. На предплечьях — тонкие белые линии, как росчерки пера, следы от мечей и кинжалов, которые она встречала своей кожей. На правом плече — глубокий, рваный шрам, память о битве под Кровавым перевалом, когда вражеский клинок едва не отрубил ей руку. На животе — длинный, белый шрам от рёбер до талии, похожий на молнию, застывшую на коже. От него шёл другой — от рёбер к ключице, уходящий под бюстгальтер, исчезающий там, где билось сердце. На спине, которую она не видела, но чувствовала, — старые, ровные полосы от пыток в четырнадцать лет. Две недели в плену. Две недели, когда её учили, что тело может болеть, но не сдаваться.

Она стояла перед зеркалом, и её пальцы коснулись шрама на животе — машинально, привычно. Она не думала о них. Они были частью её. Как меч, как плащ, как холод в глазах. Карта её жизни, вырезанная на коже.

Она не знала, что Кайан проснулся.

Он открыл глаза, когда её тепло исчезло. Пустота там, где минуту назад было её тело, разбудила его раньше, чем любой звук. Он сел на кровати, огляделся. Её не было в комнате.

А потом он увидел свет в гардеробной.

Он встал. Прошёл к двери. Заглянул внутрь.

И замер.

Она стояла перед зеркалом в одном белье. Чёрное на белой коже. Волосы распущены, падают на плечи, закрывают часть спины. И шрамы.

Они были везде. На руках — тонкие линии, как карта боёв, которые она вела. На плече — глубокий, рваный след от меча, который едва не стал последним. На животе — длинный, белый, от рёбер до талии, похожий на удар молнии. На груди — другой, уходящий под ткань, исчезающий там, где должно быть самое уязвимое место. На спине, которую он видел краем, — ровные, правильные полосы, как будто кто-то вырезал на её коже линии.

Она была прекрасна. Не той холодной, недосягаемой красотой, которую он видел в форме. Другой. Живой. Настоящей. Её тело было летописью, вырезанной на коже. Каждая линия рассказывала историю. Каждый шрам был свидетелем.

Он не мог отвести взгляд.

Внутри него поднималось что-то — не жалость, не восхищение. Что-то более древнее, более тёмное. Его дыхание сбилось. Пальцы сжались в кулаки. Он хотел подойти. Провести пальцами по каждому шраму. Узнать историю каждого. Потому что эти шрамы делали её не просто женщиной — они делали её равной. Сильной. Живой.

Он понял, что смотрит слишком долго, когда она повернулась.

Их взгляды встретились в зеркале.

Алайя замерла. Её лицо осталось непроницаемым, но он видел, как её пальцы, лежащие на животе, дрогнули.

– Ты… – начала она.

– Я проснулся, – сказал он, и голос его был хриплым. – Тебя не было рядом.

Она смотрела на него в зеркале. Он стоял в дверях гардеробной, в одной рубашке, спутанные волосы падали на лицо. И в его глазах было что-то, от чего её сердце пропустило удар.

Она отвернулась. Надела тренировочную одежду быстро, резко, не глядя на него. Штаны, туника, наручи. Меч на пояс.

– У меня тренировка, – сказала она, проходя мимо него.

– Я иду с тобой.

Она остановилась. Обернулась.

– Приказ отца, – напомнил он, и в его голосе снова появилась знакомая усмешка. – Я должен быть с тобой везде.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом развернулась и вышла.

Он пошёл следом.

Плац Личной Гвардии был пуст в этот ранний час. Только несколько офицеров тренировались в дальнем конце, но они быстро закончили и ушли, заметив, кто вышел на круг. Утренний туман ещё висел над камнем, делая очертания размытыми, а звуки — приглушёнными. Воздух был холодным, влажным, и каждый вдох отдавался в лёгких свежестью, которая ещё не успела прогреться солнцем.

Алайя стояла в центре плаца, закрыв глаза. Она чувствовала под ногами холодный камень, слышала, как ветер шевелит туман, как где-то далеко перекликается стража. Внутри неё всё ещё жила дрожь после ночи — не та, что была от афродизиака, а другая. Глубокая. Она не хотела называть её. Не хотела признавать.

Она открыла глаза. Подошла к стойке с оружием, взяла деревянный меч. Взвесила в руке — привычный вес, привычная форма. Начала разминку. Выпады, круговые движения, наклоны. Каждое движение было точным, выверенным до миллиметра. Она пыталась вытрясти из тела остатки ночи — жар, дрожь, его взгляд в зеркале. С каждым выпадом, с каждым поворотом она чувствовала, как мышцы просыпаются, как тело вспоминает, что оно умеет. Что оно сильное. Что оно контролирует.

Кайан появился через десять минут.

Она услышала его раньше, чем увидела — шаги по камню, уверенные, неспешные. Он вышел из тумана, и она невольно задержала на нём взгляд. В тренировочной одежде — белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные штаны, волосы собраны в низкий хвост. Без украшений, без вычурности он выглядел моложе. И опаснее. Рубашка облегала широкие плечи, открывала предплечья, и она заметила, как двигаются мышцы под кожей — плавно, с силой, которую он не показывал на балах.

Он подошёл к стойке с оружием, взял меч. Выходил на круг.

– Покажешь, чему научилась за три войны? – спросил он, и в голосе его была усмешка.

Она смотрела на него. В её взгляде — предупреждение.

– Я не буду сдерживаться.

– Я и не просил.

Он поднял меч, встал в стойку. Классическая академическая стойка — ноги на ширине плеч, меч вертикально, левая рука сзади для баланса. Правильно. Красиво. Мёртво.

Она не сдвинулась с места.

– Ты первый, – сказала она.

Первый бой.

Он атаковал.

Его удар был быстрым, точным — идеальный выпад, которому учили в академии. Она ушла в сторону, даже не поднимая меча. Он развернулся, нанёс второй — рубящий, сбоку. Она отступила на шаг. Третий — колющий, в корпус. Она парировала, чувствуя, как дерево встречается с деревом, и отскочила назад.

– Ты будешь защищаться? – спросил он, разворачиваясь для новой атаки.

– Я смотрю, – ответила она.

Он атаковал снова. Серия ударов — быстрых, чётких, выученных до автоматизма. В его технике было всё, чему учили в академии: правильная работа ног, правильный угол атаки, правильное дыхание. Она уходила от ударов, не вступая в бой. Наблюдала.

Он был хорош. Лучший на курсе, как он сказал. Но его техника была мертва. Он делал то, чему его учили, не чувствуя, что нужно здесь и сейчас. Он сражался с воображаемым противником, а не с ней.

Когда он нанёс седьмой удар — рубящий, сверху, с разворота, — она ушла вниз, пропуская его инерцию, и в тот момент, когда он перенёс вес на левую ногу, ударила. Коротко, точно, по внутренней стороне запястья.

Меч вылетел из его руки, звякнул о камень. Он остался стоять с пустыми руками, глядя на неё с недоумением.

– Ты… – начал он.

– Твоя техника идеальна, – сказала она. – Но она мертва. Ты делаешь то, чему тебя учили. Не то, что нужно здесь и сейчас.

Он нахмурился. Поднял меч.

– Ещё.

Второй бой

Он атаковал первым, но теперь осторожнее, изучая её. Она сменила стойку — перешла на левую руку. Он заметил это, его взгляд скользнул по её руке, оценивая.

Он ждал правой. Она дала ему левую.

Его защита была построена на том, что удар придёт с привычной стороны. Когда её меч вынырнул слева, он не успел перестроиться. Она обошла его защиту, и через минуту его меч снова был на земле.

– Ты сменила руку, – сказал он, тяжело дыша.

– Да.

– Почему?

– Потому что ты ждал правую.

Он смотрел на неё. В его глазах — не злость. Изучение.

– Ты читаешь меня, – сказал он.

– Да.

– Как?

– Ты смотришь на мою стойку, на мою руку, на мой меч. Я смотрю на тебя. На твои глаза. На твои плечи. На то, как ты дышишь. Ты показываешь, что будешь делать, за секунду до того, как сделаешь.

Он замолчал. Обдумывал.

– Ещё.

Третий бой

Теперь он не атаковал сразу. Он стоял, смотрел на неё, пытался прочитать. Она дала ему время. Стояла неподвижно, меч опущен, лицо спокойно.

Он двинулся первым — но не так, как раньше. Его удар был медленнее, он пробовал, проверял. Она парировала легко, не вкладывая силы. Он отступил, обошёл сбоку — она развернулась, встречая его меч своим. Дерево стукнуло о дерево, и она почувствовала его силу. Он был сильнее. Намного.

Он использовал это.

Следующий удар был тяжёлым, он вложил в него весь вес. Она не стала блокировать — ушла в сторону, и его меч прорезал воздух там, где она была секунду назад. Он развернулся, ударил снова. Она снова ушла. Он давил, пытался продавить её защиту, загнать в угол.

Она позволила ему думать, что он преуспевает.

Она отступала, отступала, пока её спина не упёрлась в ограждение. Он занёс меч для финального удара — и в этот момент она ушла вниз, проскользнула под его рукой, и её меч упёрся ему в спину.

– Ты использовал силу, – сказала она, – и забыл о равновесии.

Он замер. Медленно опустил меч.

– Ты позволила мне загнать себя.

– Да.

– Чтобы я потерял бдительность.

– Да.

Он повернулся. Смотрел на неё.

– Ты всегда так дерёшься?

– Я дерусь так, чтобы победить. – Она отступила, подняла меч. – Ещё?

Он поднял свой.

– Ещё.

Они сходились снова и снова.

На четвёртом он попытался использовать её же тактику — заманить, заставить ошибиться. Она увидела это за три шага и обернула его манёвр против него. Он оказался на земле, глядя на неё снизу вверх.

– Ты пытаешься делать то, что делаю я, – сказала она. – Не надо. Делай то, что умеешь ты.

На пятом он вернулся к своей силе, но теперь не забывал о равновесии. Он давил, она уходила, он сокращал расстояние, она находила бреши. Бой затянулся. Он держался дольше, чем в прошлые разы. Его удары стали не тяжелее, а точнее. Он начал чувствовать.

Она победила, но в этот раз ей пришлось приложить усилие.

– Лучше, – сказала она.

– Но недостаточно, – ответил он, поднимаясь.

– Недостаточно.

На шестом он попробовал неожиданное. Когда она атаковала, он не стал защищаться — шагнул вперёд, сокращая расстояние, и попытался захватить её руку. Это был не академический приём. Это было что-то уличное, грубое, но эффективное.

Она едва успела уйти. Его пальцы скользнули по её предплечью, и на секунду она почувствовала его хватку — сильную, горячую. Она вывернулась, отступила, сердце забилось быстрее.

– Откуда это? – спросила она.

– Уличные драки, – он усмехнулся. – В академии такому не учат.

– Хорошо. – Она подняла меч. – Используй это.

Он использовал. В его движениях появилось что-то новое — не правильное, не красивое, но живое. Он переставал думать. Начинал чувствовать.

Седьмой бой

Это был самый долгий бой.

Они кружили по плацу, и туман уже рассеялся, солнце поднялось высоко, заливая камни жёлтым светом. Кайан атаковал первым — неожиданно, резко, без замаха. Она парировала, ответила, он ушёл. Он использовал силу, она — скорость. Он пробовал захваты, она ускользала. Он давил, она находила лазейки.

В какой-то момент он прижал её к ограждению. Его меч скрестился с её, их лица были в дюйме друг от друга. Она чувствовала его дыхание — сбитое, горячее. Видела, как капли пота стекают по его вискам. В его глазах не было злости. Был азарт. Было что-то ещё, от чего её сердце пропустило удар.

– Ты пропустила удар, – сказал он, и голос его был хриплым.

– Ты не попал.

– В следующий раз попаду.

Она выскользнула из-под его руки, ушла в сторону, и через секунду её меч уже был у его горла.

Он замер. Смотрел на неё.

Она смотрела на него.

Они стояли так несколько секунд — она с мечом у его горла, он с пустыми руками, оба тяжело дышат. Потом она опустила меч.

– Хватит на сегодня, – сказала она.

Он не двигался. Смотрел на неё.

– Ты училась у лучших, – сказал он.

– Я училась у тех, кто хотел меня убить, – поправила она. – Это лучшие учителя.

Он усмехнулся. Поднял свой меч, отнёс к стойке. Она стояла, глядя ему в спину, и чувствовала, как дрожат её руки. Не от усталости.

Он вернулся. Остановился рядом. Его рубашка промокла насквозь, волосы выбились из хвоста, падали на лицо. Но в глазах — не злость. Что-то другое. Что-то, от чего она захотела отступить.

– Ты так и не рассказала, откуда они, – сказал он.

Она знала, о чём он. О шрамах.

– Не твоё дело.

– Ты моё дело, – ответил он. – С того момента, как отец приставил тебя ко мне.

Она смотрела на него. Ветер шевелил его волосы, и белые пряди падали на лицо. Она видела, как он тяжело дышит, как мышцы его рук ещё напряжены после боя, как на скуле проступила краснота от удара, который она едва сдержала.

– Я была в плену, – сказала она. – В четырнадцать. Две недели. Меня пытали, чтобы узнать планы обороны. Я не сказала ни слова.

Он замер. Его лицо стало серьёзным.

– Те, что на спине, – добавила она. – Остальные — война.

Он молчал. Смотрел на неё. В его глазах не было жалости. Не было того, что она боялась увидеть. Было что-то другое. Что-то, что заставило её сердце биться быстрее.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– За то, что рассказала.

Она не нашлась, что ответить. Повернулась и пошла к казармам.

Он пошёл следом.

Женское отделение душевых в казармах Личной Гвардии было местом, где Алайя чувствовала себя в безопасности. Не потому, что здесь её никто не видел — здесь её видели редко, потому что она приходила сюда в те часы, когда другие женщины были на постах или на тренировках. Она любила эту тишину, этот полумрак, этот запах сырости и мыла, который не имел ничего общего с дворцовыми ароматами.

Она толкнула дверь, и та открылась с тихим скрипом.

Внутри было пусто. Три ряда душевых кабинок, выложенных серой плиткой, тянулись вдоль стены. В дальнем конце — деревянные скамьи для одежды, на них — несколько забытых полотенец. Вентиляция гудела где-то под потолком, и этот ровный, монотонный звук успокаивал.

Она прошла к дальней скамье. Положила меч — рядом, чтобы можно было схватить за секунду. Начала расстёгивать форму.

Движения были быстрыми, отточенными, не требующими мысли. Пальцы знали, где крючки, где пряжки, где завязки. Сначала плащ — он упал на скамью тяжёлой тканью. Потом корсет-панцирь — она расстегнула его одним движением, и он соскользнул с плеч с глухим стуком кожи о дерево. Туника последовала за ним, поднявшись над головой, открывая живот, грудь, плечи.

Она осталась в нижнем белье. Простом. Чёрном. Без украшений.

Она не смотрела в зеркало — его здесь не было. Она знала своё тело, как знала оружие: каждый шрам, каждую мышцу, каждую кость. Ей не нужно было смотреть, чтобы помнить.

Она сняла бельё.

Ткань скользнула по коже, и она осталась совсем одна. Кожа покрылась мурашками от холодного воздуха, но она не обратила на это внимания. Она не замечала холода. Не замечала себя. Тело было инструментом, и она не позволяла себе думать о нём иначе.

Она прошла к душевой кабинке — третьей от входа, той, где вода была самой холодной. Повернула вентиль. Вода хлынула с силой, ударила по плиточному полу, разбилась на тысячи брызг. Она ждала, пока струя станет ровной, потом шагнула под неё.

Холод обжёг. Она любила это чувство — когда тело сжимается, мышцы сокращаются, дыхание перехватывает на секунду. Это было похоже на удар. На пробуждение. На жизнь.

Она закрыла глаза, подставила лицо под струи, и вода потекла по её телу.

Она не слышала, как открылась дверь.

Кайан вошёл в женское отделение душевых так, как будто имел на это право. Потому что имел. Приказ отца не оставлял места для сомнений: она должна быть с ним везде. Значит, и он будет с ней везде. Даже здесь. Даже сейчас.

Он закрыл за собой дверь и замер.

Она стояла под водой в третьей кабинке, спиной к нему. Он видел её всю — от мокрых волос, прилипших к спине, до пят, на которых собиралась вода. Она была обнажена. Совсем. Без формы, без брони, без того холодного панциря, который носила днём.

Его дыхание перехватило.

Он стоял у входа, тяжело дыша после тренировки, чувствуя, как рубашка прилипла к телу, как волосы лезут в глаза. Пот смешивался с водой, которая ещё не успела высохнуть на коже. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

Она не обернулась.

Он сделал шаг вперёд. Потом второй.

– Мне тоже надо помыться, – сказал он, и голос его был хриплым, не таким, как обычно.

Она не ответила. Даже не показала, что слышит.

Он прошёл к соседней скамье, положил свой меч. Начал раздеваться. Пальцы дрожали — он не знал, от усталости или от того, что происходило внутри него. Он стянул рубашку через голову, бросил на скамью. Снял штаны. Остался один.

Воздух был холодным, но его тело горело.

Он посмотрел на неё. Она стояла под водой, и он видел её спину — прямую, сильную, покрытую шрамами. Вода стекала по её позвонкам, по лопаткам, по рёбрам, обрисовывая каждую кость, каждую мышцу. Он смотрел, как капли собираются в ложбинке позвоночника, как они текут ниже, к ягодицам, где вода задерживается дольше всего.

– Душевых здесь несколько, – сказал он, и голос его был громче, чем он хотел. – Приказ отца был в том, что я должен быть с тобой везде. Абсолютно везде. И мне всё равно, женское это отделение или нет.

Она не обернулась.

Он прошёл к самой дальней кабинке — той, что у стены, в конце ряда. Повернул вентиль. Вода ударила холодная, и он вздрогнул, но не отступил. Он встал под струи, чувствуя, как они бьют по его груди, по плечам, по животу.

– Я не буду смотреть, – сказал он.

Он смотрел.

Он стоял под водой, смотрел на плитку перед собой, на трещину в углу, на кафель, который давно пора менять. Он смотрел куда угодно, только не туда.

Но взгляд возвращался.

Она стояла в трёх кабинках от него, и он видел её профиль — чёткий, резкий, как у статуи, которую высекали из камня годами. Вода лилась сверху, разбиваясь о её макушку, растекаясь по волосам. Тёмные пряди, смешанные с белыми, тяжёлыми прядями падали на спину, закрывая часть шрамов, но не все.

Он смотрел, и в голове не было ни одной мысли, кроме одной: она.

Вода стекала по её затылку, по шее, по плечам. Он видел, как капли собираются в ямочках над ключицами, наполняя их, прежде чем перелиться через край и потечь ниже. По лопаткам, по позвоночнику, по ложбинке между ягодицами. Каждая капля рисовала карту её тела, и он следил за каждой, не в силах оторваться.

Она стояла неподвижно, подставив спину под струи, и он мог разглядеть каждую деталь. Как вода задерживается в ямочках над ягодицами, образуя маленькие озёра, прежде чем сорваться ниже. Как она стекает по округлостям, медленно, мучительно медленно, повторяя каждый изгиб. Как внизу, там, где ягодицы смыкаются, она исчезает в ложбинке, и он не может видеть, куда она течёт дальше, но может представить.

Он представил. И его тело отозвалось.

Член шевельнулся, налился тяжестью, коснулся внутренней стороны бедра. Он не мог это контролировать. Не хотел. Он стоял под холодной водой, но она не помогала. Внутри него всё горело.

И тогда она повернулась.

Медленно. Очень медленно.

Она поворачивалась к нему всем телом, не спеша, как будто у неё было всё время мира. Сначала плечи, потом грудь, потом живот, потом бёдра. Каждая часть её тела открывалась ему последовательно, как страницы книги, которую он так хотел прочитать.

Она встала к нему лицом. Полностью открытая. Полностью обнажённая. Вода лилась на неё сверху, стекала по лицу, по шее, по груди, по животу, по бёдрам, между ног. Капли задерживались на сосках — тёмных, заострённых от холода, — висели на них, тяжелели, прежде чем сорваться вниз. Он смотрел, как одна из них падает, и его взгляд провожал её вниз, на живот, где она оставила влажную дорожку.

Она открыла глаза.

И посмотрела на него.

Прямо. В упор. Её льдисто-голубые глаза были холодными, спокойными, и в них не было ничего, что он мог бы прочесть. Ни смущения. Ни желания. Ни даже любопытства.

Она смотрела на него так, как смотрела на врага перед боем — оценивая, изучая, взвешивая.

А потом её взгляд скользнул вниз.

По его лицу, по шее, по груди, по животу. И остановилась там, где его тело предавало его. Член стоял твёрдый, прижатый к животу, пульсирующий в такт сердцу. Вода стекала по нему, но не охлаждала. Ничего не охлаждало.

Она смотрела на его член несколько секунд. Потом подняла глаза, встретилась с ним взглядом.

– Нравится? – спросила она.

Её голос был ровным, спокойным, без единой нотки смущения. Она говорила так, как будто спрашивала о погоде или о результатах утренней тренировки.

Он не нашёлся, что ответить.

– Я спрашиваю, – она сделала шаг к краю своей кабинки, и вода с её тела качнулась, заструилась по-новому, открывая ему ещё больше, – нравится тебе то, что ты видишь?

– Ты… – начал он, и голос его сел.

– Я что? – Она склонила голову, и белые пряди мокрых волос упали на лицо, обрамляя его, как раму вокруг картины. – Я стою перед тобой голая. Ты смотрел на меня всё это время. Я хочу знать, стоило ли оно того.

Он сглотнул. В горле пересохло.

– Ты знаешь, что стоило.

– Знаю? – Она подняла бровь, и в этом жесте было что-то вызывающее, почти насмешливое. – Откуда мне знать? Ты молчишь. Ты покраснел. Ты стоишь под водой, которая, кажется, совсем не помогает. – Её взгляд снова скользнул вниз, к его члену. – Я вижу, что тебе понравилось. Но я хочу услышать.

Она провела рукой по своему животу. Медленно. Очень медленно. Пальцы скользили по мокрой коже, от пупка вниз, к линии волос, и он смотрел, затаив дыхание. Она остановилась у самого края, там, где тёмные волосы начинали свой треугольник, и её пальцы замерли.

– Ты хочешь, чтобы я коснулась себя? – спросила она. – Прямо сейчас? Здесь?

Он не мог говорить. Только смотрел.

Она убрала руку. Улыбнулась — холодно, едва заметно.

– Не сегодня, принц.

Она повернулась к нему боком. Теперь он видел её профиль, изгиб груди, линию талии, округлость ягодиц. Она подняла руки, заправила мокрые волосы за уши, и это движение заставило её грудь качнуться, подняться, напрячься. Соски снова оказались на виду, твёрдые, мокрые, блестящие.

Она медленно провела руками по плечам, по груди. Пальцы скользили по мокрой коже, и он смотрел, как они обводят округлости, как задерживаются на сосках, сжимают их, тянут. Она делала это медленно, нарочито, и её лицо оставалось спокойным, холодным, как будто она не чувствовала ничего.

– Ты смотришь, – сказала она. – Ты смотришь, и твой член становится ещё твёрже.

Она была права. Он чувствовал, как кровь приливает к низу живота, как член пульсирует, упирается в живот, требуя прикосновения. Он сжал кулаки, чтобы не коснуться себя.

Она опустила руки на бёдра. Провела ладонями по внешней стороне, потом по внутренней, и он видел, как её пальцы скользят по коже, как они приближаются к тому месту, которое он так хотел увидеть раскрытым.

– Ты хочешь посмотреть туда? – спросила она, и её голос был всё таким же ровным, спокойным. – Хочешь увидеть, что скрыто между моих ног?

Он не мог ответить. Только кивнул.

Она раздвинула ноги чуть шире.

Вода текла по её лобку, по тёмным волосам, мокрым, прилипшим к коже. Она задерживалась там, в этом треугольнике, а потом стекала ниже, в ложбинку, которая была прикрыта складками кожи. Он видел вход. Видел, как вода собирается у него, как капли задерживаются, прежде чем исчезнуть внутри.

Она стояла так несколько секунд, позволяя ему смотреть. Потом сдвинула ноги, закрываясь.

– Достаточно, – сказала она.

Он выдохнул. Не заметил, что задерживал дыхание.

– Ты хочешь меня, – сказала она. Это был не вопрос.

– Да.

– Ты хочешь меня с того момента, как я вошла в твою жизнь.

– Да.

– Ты хочешь меня даже сейчас, когда я стою перед тобой голая и холодная, и ты знаешь, что я не дам тебе ничего.

– Да.

Она смотрела на него. В её глазах не было торжества. Не было насмешки. Было что-то другое — что-то, что он не мог прочитать.

– Это глупо, – сказала она.

– Знаю.

– Ты глупый мальчишка.

– Знаю.

Она повернулась к нему спиной. Вода стекала по её позвонкам, по лопаткам, по ягодицам. Она наклонилась, чтобы намылить ноги, и он увидел, как её ягодицы поднялись, округлились, как вода потекла по ложбинке между ними, собираясь там, где её тело раскрывалось. Она задержалась в этой позе на несколько секунд, позволяя ему видеть всё.

Потом выпрямилась. Обернулась.

– Ты дрожишь, – сказала она.

Он не заметил, пока она не сказала. Его руки дрожали. Всё тело дрожало — от напряжения, от желания, от невозможности коснуться её.

– Это не холод, – сказала она. – Ты дрожишь от того, что хочешь меня.

– Да, – выдохнул он.

Она подошла к краю своей кабинки. Теперь их разделяло два шага. Он видел каждую каплю на её теле, каждый шрам, каждый изгиб. Видел, как её грудь поднимается и опускается с дыханием, как соски всё ещё твёрдые, как вода собирается в ложбинке между ними, прежде чем потечь вниз. Видел, как её живот напрягается, когда она делает вдох, как шрам блестит, как вода стекает по нему, собираясь в пупке. Видел треугольник волос внизу, мокрых, прилипших к коже, и то, что скрыто под ними.

– Что ты будешь делать с этим? – спросила она. – С тем, что ты хочешь меня? С тем, что я знаю об этом? С тем, что я могу использовать это против тебя в любой момент?

Он смотрел на неё. Вода стекала с его тела, холодная, но он не чувствовал холода. Только жар. Только её.

– Ничего, – сказал он. – Я ничего не буду с этим делать. Я просто буду ждать.

– Ждать чего?

– Когда ты перестанешь бояться.

Она замерла. Её лицо осталось непроницаемым, но он видел, как дрогнули её пальцы, лежащие на бедре.

– Я не боюсь, – сказала она.

– Боишься. – Он сделал шаг вперёд, к краю своей кабинки. Вода всё ещё лилась на него, холодная, но он не чувствовал ничего, кроме неё. – Ты боишься не Дориана. Не заговора. Не войны. Ты боишься того, что чувствуешь ко мне. Потому что если ты позволишь себе это, ты потеряешь контроль. А без контроля ты не знаешь, кто ты.

Она смотрела на него. В её глазах что-то мелькнуло — вспышка, которая погасла быстрее, чем он успел её поймать.

– Ты говоришь слишком много, принц, – сказала она. – Для того, кто стоит с твёрдым членом и дрожит от одного моего взгляда.

Она сделала шаг к нему.

Теперь их разделял один шаг. Один шаг мокрого пола, воды, воздуха, который стал густым, тяжёлым, как перед грозой. Она протянула руку. Медленно. Очень медленно. Её пальцы приближались к его груди, и он замер, не дыша.

Она коснулась его.

Пальцем. Одним пальцем. Провела по его груди, по влажной коже, по мышцам, которые напряглись от её прикосновения. Он смотрел на её руку, на то, как её палец скользит по его телу, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

Она опустила руку ниже. По животу, по напряжённым мышцам, по дорожке волос, которая вела вниз. Он смотрел, как её палец приближается к его члену, и не мог дышать.

Она остановилась в дюйме от него.

– Я могу коснуться тебя, – сказала она. – Могу взять тебя в руку. Могу заставить тебя кончить здесь, под водой, стоя на коленях передо мной.

Он смотрел на неё. Вода лилась на его лицо, на плечи, на грудь. Он чувствовал её пальцы так близко, что кожа горела.

– Но я не сделаю этого, – сказала она. – Потому что если я коснусь тебя, ты получишь то, что хочешь. А я не даю того, что хотят.

Она убрала руку. Шагнула назад.

Он выдохнул. Не заметил, что снова задерживал дыхание.

Она стояла перед ним, обнажённая, мокрая, и смотрела на него сверху вниз, хотя он был выше. В ней было что-то такое, что заставляло его чувствовать себя маленьким. Уязвимым. Открытым.

– Ты хочешь меня, – сказала она. – Ты хочешь меня так, что готов упасть на колени. Но я не дам тебе ничего. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда, если ты не докажешь, что достоин.

– Как? – спросил он, и голос его был хриплым, чужим. – Как мне доказать?

– Ты узнаешь, – сказала она. – Если будешь достаточно умён.

Она отвернулась. Встала под воду, закрыла глаза, подставила лицо под струи. Вода текла по её телу, по груди, по животу, по бёдрам, между ног. Она мылась так, как будто его не было рядом. Как будто ничего не произошло.

Он стоял в своей кабинке, смотрел на неё, и не мог двинуться. Член всё ещё был твёрдым, пульсировал в такт сердцу. Вода стекала по нему, но не помогала. Ничто не помогало.

Она открыла глаза. Посмотрела на него через плечо.

– Ты так и будешь стоять? – спросила она. – Или всё-таки помоешься?

Он смотрел на неё. Она стояла под водой, спокойная, холодная, равнодушная, и в этом было что-то, что заводило его больше, чем любое прикосновение.

Он закрыл глаза. Взял мыло. Начал мыться.

Но он чувствовал её взгляд. Чувствовал, как она смотрит на него — на его руки, на его грудь, на его член, который всё ещё стоял, не желая успокаиваться. Он знал, что она смотрит. И это было хуже всего.

Он открыл глаза. Она отвернулась. Мылась, не глядя на него.

– Алайя, – сказал он.

– Что?

– Ты жестока.

– Я честна, – поправила она. – Ты хотел смотреть. Ты смотрел. Ты получил то, что хотел.

– Я получил не то, что хотел.

Она обернулась. Посмотрела на него долгим взглядом.

– А что ты хотел?

Он молчал. Смотрел на неё. Вода стекала по её телу, по груди, по животу, по бёдрам. Она стояла перед ним, обнажённая, и ждала ответа.

– Я хотел тебя, – сказал он. – Я хочу тебя. Всю. Не только твоё тело. Тебя.

Она смотрела на него. В её глазах что-то мелькнуло — то, что он не смог прочитать.

– Тогда мойся, – сказала она. – И мы пойдём работать.

Она отвернулась. Встала под воду, закрыла глаза.

Он смотрел на неё несколько секунд. Потом закрыл глаза и продолжил мыться.

Вода лилась. Холодная. Но он не чувствовал холода. Только жар. Только её.

Вода перестала литься.

Звук вентиля, повернутого до упора, прозвучал в тишине душевой как выстрел. Тишина навалилась сразу — тяжёлая, густая, нарушаемая только каплями, которые всё ещё срывались с её тела и падали на плиточный пол с тихим, мерным звуком. Капля. Пауза. Капля.

Она выключила воду первой.

Он услышал этот звук и открыл глаза. Она стояла под пустыми леечками, и последние струйки воды стекали по её телу — с плеч, с груди, с пальцев рук, с кончиков волос. Капли собирались на её сосках, дрожали там секунду, прежде чем сорваться вниз. На животе вода задерживалась в ложбинке пупка, наполняя его, переливаясь через край, стекая по длинному белому шраму к линии волос. Там, внизу, на тёмных мокрых волосах, капли собирались дольше всего, тяжелели, падали на пол, разбиваясь о плитку.

Она стояла неподвижно, лицом к нему, и смотрела.

Не отводила взгляда. Не спешила уйти. Стояла мокрая, обнажённая, и вода стекала с неё, и она позволяла ему видеть это. Всё. Каждую каплю. Каждый дюйм.

Он не мог двинуться. Не мог отвести глаз. Его член всё ещё был твёрдым, пульсировал в такт сердцу, и вода, которая продолжала литься на него, не помогала. Ничего не помогала.

Она сделала шаг к краю своей кабинки.

Медленно. Очень медленно. Её бёдра двигались плавно, мышцы перекатывались под кожей, и вода, оставшаяся на теле, качнулась, заструилась по-новому. Капля с её левого соска сорвалась, упала на живот, оставила влажную дорожку, стекла к пупку, смешалась с той водой, что уже была там, перелилась через край, потекла вниз, к тёмным волосам, и он следил за ней, не в силах оторваться.

Она вышла из кабинки.

Шаг. Второй. Она шла к скамье, и он смотрел на её спину — на позвонки, которые выступали под кожей, на лопатки, на ложбину позвоночника, по которой стекали последние капли, на ягодицы, которые двигались при каждом шаге, округлые, упругие, мокрые, с влажным блеском в самом низу, там, где вода собиралась дольше всего.

Она не оборачивалась. Не смотрела на него. Шла медленно, не спеша, как будто знала, что он смотрит. Как будто хотела, чтобы он смотрел.

Он выключил воду.

Звук вентиля прозвучал глухо, и тишина стала полной. Только капли. Только его дыхание. Только её шаги по мокрому полу.

Он стоял в своей кабинке, смотрел на неё, и не мог двинуться. Член всё ещё стоял, пульсировал, упирался в живот. Он не пытался это скрыть. Не мог.

Она дошла до скамьи. Остановилась. Взяла полотенце — большое, грубое, армейское. Развернула его. И медленно, очень медленно начала вытираться.

Сначала плечи. Она провела полотенцем по левому плечу, потом по правому, и он видел, как ткань впитывает воду, как кожа становится матовой, но всё ещё блестит в свете ламп. Потом руки — от плеч до запястий, медленно, тщательно, каждое движение было плавным, текучим.

Потом грудь.

Она подняла руки, провела полотенцем под грудью, собирая воду, которая скопилась там. Грудь качнулась, поднялась, и он видел, как соски — всё ещё твёрдые от холода, от воды, от чего-то ещё — касаются ткани, как полотенце впитывает влагу, как они становятся ещё более заметными, ещё более твёрдыми.

Она задержала полотенце на груди дольше, чем нужно. Провела им по округлостям, обводя их, повторяя форму. Он смотрел, как ткань скользит по её коже, как грудь двигается под ней, как соски трутся о грубое полотно.

Она опустила руки. Взяла край полотенца, провела им по животу. По длинному белому шраму, который блестел ещё влажный. По пупку, где вода всё ещё собиралась маленькой лужицей. По линии волос, где ткань задержалась на секунду, прежде чем двинуться дальше.

Она вытирала ноги. Сначала левую — подняла, поставила на скамью, провела полотенцем от бедра до щиколотки. Он видел, как её ягодица напряглась, когда она перенесла вес, как мышца сократилась, округлилась, как ложбинка между ними стала глубже. Потом правую.

Она выпрямилась. Полотенце повисло в её руке.

И она повернулась к нему.

Лицом. Полностью. Она стояла перед ним, ещё влажная, с полотенцем в руке, и смотрела на него. На его лицо. На его грудь. На его живот. На его член, который всё ещё стоял твёрдый, пульсирующий, мокрый.

Она смотрела долго. Не отводила взгляда. Он чувствовал её взгляд на своей коже, на своём члене, и это было хуже любого прикосновения. Потому что она не касалась. Только смотрела.

– Ты так и будешь стоять там? – спросила она.

Её голос был ровным, спокойным, как будто ничего не произошло. Как будто она не стояла перед ним голая минуту назад. Как будто его член не стоял твёрдый, пульсирующий, мокрый, на виду.

Он не мог ответить. Только смотрел на неё.

Она бросила полотенце на скамью. Взяла бельё — чёрное, простое, без украшений. Надела его медленно, не спеша. Сначала трусы — наклонилась, натянула на бёдра, и он видел, как ткань скользит по её ягодицам, как они округляются под ней, как ложбинка между ними исчезает под тканью. Потом бюстгальтер — застегнула спереди, поправила, и её грудь легла в чашки, соски скрылись под тканью.

Он смотрел, как одежда возвращается на её тело. Как шрамы исчезают под тканью. Как броня возвращается на место.

Она надела тунику. Штаны. Наручи. Меч на пояс. Плащ на плечи.

Каждый предмет одежды был слоем брони, который она натягивала на себя, и он смотрел, как она закрывается от него. Как становится снова Командором. Холодной. Недосягаемой.

Она была готова. Стояла у скамьи, одетая, с мечом на поясе, с плащом на плечах, с волосами, которые всё ещё были влажными, но уже убраны. Она не смотрела на него. Ждала.

Он вышел из кабинки.

Шаги по мокрому полу были громкими в тишине. Он прошёл к скамье, взял полотенце. Вытерся — быстро, резко, не глядя на себя. Член всё ещё был полувозбуждённым, не успокоился до конца. Он натянул штаны — с трудом, ткань была тесной, мешала. Рубашку на плечи. Сапоги. Волосы откинул назад — мокрые, тяжёлые, они падали на лицо, но он не обращал на них внимания.

Он подошёл к ней. Остановился рядом.

– Я готов, – сказал он, и голос его был ровным, но она, должно быть, слышала, как тяжело он дышит.

– Идём, – сказала она, не глядя на него, и открыла дверь.

Они вышли в коридор.

В казармах было тихо. Только где-то далеко слышались голоса, шаги, лязг оружия. Она шла впереди, он — на шаг позади. Между ними было расстояние, которое можно было измерить в шагах, но то, что произошло в душевой, висело между ними, как стена, которую ни один из них не знал, как разрушить.

Она не оборачивалась. Не смотрела на него. Шла прямо, спина прямая, плечи расправлены, шаг чеканный, военный.

Он смотрел на её спину, на её плечи, на то, как двигаются мышцы под формой. И думал о том, как вода стекала по её телу. Как она стояла перед ним, открытая, обнажённая, и говорила с ним холодным голосом, который заводил его больше, чем любая ласка. Как её пальцы скользили по её собственной коже, и она не позволяла себе показать, что чувствует что-то.

Она была холодна. Абсолютно холодна. И это было самым возбуждающим, что он когда-либо испытывал.

Они дошли до его покоев. Она открыла дверь, пропустила его вперёд. Он вошёл, она следом. Дверь закрылась за ними с глухим стуком, и они снова остались вдвоём в этой комнате, которая пахла им — розами и горькими травами — и теперь ещё и влажными волосами, мылом, её холодом.

Она прошла к своему креслу. Села. Положила меч на колени. Спина прямая, взгляд устремлён в одну точку на стене. Она не смотрела на него.

Он стоял у двери, смотрел на неё.

– Алайя, – сказал он.

– Что? – Её голос был ровным, спокойным.

– Ты сделала это нарочно.

Она не ответила.

– В душевой, – продолжил он. – Ты стояла передо мной голая. Ты поворачивалась, чтобы я видел. Ты касалась себя. Ты говорила со мной так, чтобы я не мог забыть ни одного слова. Ты сделала это нарочно.

Она подняла на него глаза. В них не было ничего, что он мог бы прочитать.

– Я мылась, – сказала она. – Ты пришёл следом. Я не обязана скрываться в собственном отделении.

– Ты могла отвернуться.

– Зачем? – Её голос стал чуть холоднее. – Ты уже всё видел.

Он подошёл ближе. Остановился в шаге от её кресла.

– Ты знала, что я смотрю.

– Да.

– Ты знала, что это делает со мной.

– Да.

– Ты знала, что я не смогу отвести взгляд.

Она смотрела на него. В её глазах — лёд.

– Ты хотел смотреть, – сказала она. – Ты смотрел. Ты получил то, что хотел.

– Я получил не то, что хотел.

Она не ответила.

Он опустился на корточки перед её креслом. Теперь их лица были на одном уровне. Он видел каждую черту — чёткие скулы, льдисто-голубые глаза, белые пряди, выбившиеся из причёски, влажные ещё.

– Чего ты хотел? – спросила она.

Он смотрел на неё. Влага с его волос падала на лицо, стекала по щекам, но он не замечал. Он видел только её.

– Я хотел узнать, – сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, – чувствуешь ли ты то же, что и я.

– И что ты увидел?

– Твои руки дрожали.

Она не отвела взгляда.

– Это был холод.

– Нет, – он покачал головой. – Это не холод. Ты чувствуешь. Ты просто не хочешь себе в этом признаться.

Она смотрела на него долгим взглядом. Её лицо было непроницаемо, но он видел, как её пальцы, лежащие на рукояти меча, чуть сжались.

– Ты говоришь слишком много, принц, – сказала она. – Для того, кто только что стоял под душем с твёрдым членом и дрожал от одного моего взгляда.

Он не отступил.

– Да, – сказал он. – Я дрожал. Я дрожу сейчас. Я хочу тебя так, что это сводит меня с ума. Я готов стоять на коленях перед тобой. Я готов ждать. Но не говори мне, что ты ничего не чувствуешь. Потому что я видел твои руки. Я видел, как они дрожали.

Она смотрела на него. В её глазах что-то мелькнуло — вспышка, которую он не успел поймать.

– Ты хочешь знать, что я чувствую? – спросила она.

– Да.

Она встала. Он поднялся следом. Она стояла перед ним, и между ними было расстояние в ладонь. Он чувствовал её запах — мыло, вода, что-то ещё, что было только её.

– Я чувствую, – сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, – что ты опасен для меня. Не потому, что ты можешь причинить мне боль. А потому, что ты можешь заставить меня забыть, кто я. А я не могу себе этого позволить.

Он смотрел на неё. В её словах была правда — такая чистая, такая обнажённая, как она сама минуту назад в душевой.

– Я не хочу, чтобы ты забывала, кто ты, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты была собой. Рядом со мной.

Она смотрела на него долгим взглядом.

– Ты думаешь, это так просто? – спросила она. – Быть собой рядом с тобой?

– А что сложного?

– Всё, – сказала она. – Ты смотришь на меня так, как не смотрел никто. Ты видишь во мне женщину. Ты хочешь меня. А я… – она замолчала, сжала челюсть.

– Что ты?

– Я не знаю, как на это отвечать, – сказала она, и в голосе её впервые прозвучало что-то, кроме холода. Растерянность. Почти уязвимость. – Я училась убивать, командовать, выживать. Я не училась… этому.

– Этому никто не учится, – сказал он.

– Я не знаю, что делать с тем, что ты заставляешь меня чувствовать.

Он смотрел на неё. В её глазах — не лёд. Что-то другое. Что-то, что она прятала так долго, что сама забыла, как это называется.

– А что ты чувствуешь? – спросил он.

Она молчала. Смотрела на него. Потом медленно, очень медленно подняла руку. Её пальцы коснулись его щеки.

Он замер.

Её прикосновение было лёгким, почти невесомым. Пальцы скользнули по его скуле, по краю губ, по подбородку. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается, как член снова наливается тяжестью в штанах.

Она смотрела на свои пальцы, на его лицо, на то, как он замер под её прикосновением.

– Я чувствую, – сказала она, и голос её был тихим, почти неслышным, – что когда ты рядом, я перестаю контролировать себя. Что моё тело живёт своей жизнью. Что я хочу… – она замолчала.

– Что ты хочешь? – спросил он, и голос его был хриплым, сломанным.

Она подняла глаза. Встретилась с ним взглядом.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, – сказала она.

Он не двинулся.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, – повторила она, – и я хочу знать, смогу ли я остановиться.

Он смотрел на неё. Его сердце колотилось так сильно, что он чувствовал каждый удар в горле, в груди, в пульсирующем члене.

– А если не сможешь? – спросил он.

Она молчала. Её пальцы всё ещё лежали на его щеке.

– Тогда, – сказала она, – ты узнаешь, что я чувствую на самом деле.

Он наклонился.

Медленно. Очень медленно. Давая ей время отстраниться, остановить его, сказать «нет».

Она не отстранилась. Не остановила его. Её пальцы скользнули с его щеки на затылок, запутались в мокрых волосах.

Он коснулся её губ.

Сначала это было лёгкое прикосновение — проверка, вопрос, разрешение. Её губы были тёплыми, мягкими, и он чувствовал, как они дрожат под его губами. Так же, как дрожали её руки в душевой.

Она ответила.

Её пальцы сжались на его затылке, притягивая ближе. Её губы раскрылись под его губами, и он почувствовал её дыхание, её вкус, её.

Он обнял её. Руки скользнули по её спине, прижимая к себе, и он чувствовал её тело — твёрдое, напряжённое, но податливое. Она прижалась к нему, и он почувствовал, как её грудь касается его груди, как её бёдра прижимаются к его бёдрам, как она вся — такая холодная, такая недосягаемая — тает в его руках.

Она отстранилась первой.

Её дыхание было сбито, губы припухли, в глазах — что-то, что он видел впервые. Не лёд. Не броню. Что-то живое, настоящее, обнажённое.

– Ну? – спросил он, и голос его был хриплым.

Она смотрела на него. Её пальцы всё ещё лежали на его затылке.

– Я не знаю, – сказала она. – Я не знаю, смогу ли остановиться.

Он прижал её к себе крепче. Она не сопротивлялась.

– Тогда не останавливайся, – сказал он.

Она смотрела на него. В её глазах — буря, которую она пыталась сдержать.

– Я не могу, – сказала она. – Не сейчас. Не здесь.

– Почему?

– Потому что если я начну, я не смогу вернуться. – Её голос дрогнул. – А мне нужно вернуться. Завтра совет. Касспиан. Дориан. Император. Я не могу… потерять контроль.

Он смотрел на неё. Понимал. Знал, что она права.

– Тогда подожди, – сказал он. – Я подожду.

Она смотрела на него долгим взглядом. Потом медленно убрала руки с его затылка. Шагнула назад.

– Ты глупый мальчишка, – сказала она, и в голосе её не было злости. Только что-то, что он не мог назвать.

– Знаю.

Она села в кресло. Взяла меч на колени. Спина прямая, взгляд устремлён в одну точку на стене.

Но её пальцы, лежащие на рукояти, не были сжаты. Они лежали расслабленно, спокойно.

Он сел напротив неё. Смотрел на неё.

– Алайя, – сказал он.

– Что?

– Ты будешь спать в кресле?

– Да.

– Могу подвинуться.

Она подняла на него глаза. В них не было льда.

– Не стоит, – повторила она в очередной раз.

Но в её голосе не было той стали, что раньше. Было что-то другое. Что-то, что заставило его сердце биться быстрее.

Он улыбнулся.

– Спокойной ночи, командор.

Она смотрела на него секунду. Потом отвернулась к окну.

– Спокойной ночи, ваше высочество.

Он лёг на кровать. Смотрел на её силуэт в темноте. Она сидела в кресле, прямая, неподвижная.

Но он знал. Она не спала. Так же, как не спал он.

Они оба думали о поцелуе. О её руках на его затылке. О её губах под его губами. О том, что будет дальше.

– Алайя?

– Что?

– Я хочу поцеловать тебя снова.

Она смотрела на него. Он лежал на кровати, повернув голову к ней, и в его глазах было что-то, от чего её сердце пропустило удар.

– Не сегодня, – сказала она.

– Завтра?

Она не ответила.

Он улыбнулся. Закрыл глаза.

– Тогда я буду ждать завтра.

Она смотрела на него. Его дыхание становилось глубже, ровнее. Он засыпал.

Она сидела в кресле, слушая, как он дышит. Мысли путались, веки тяжелели, но она не спала. Она ждала. Чего-то. Она не знала чего.

Прошёл час. Может быть, больше. Она потеряла счёт времени.

Кайан спал. Его дыхание было глубоким, беззащитным. Он лежал на спине, раскинув руки, и в лунном свете его лицо казалось почти детским.

И вдруг она услышала шорох.

Тихий. Почти неслышный. Звук, который не принадлежал этой комнате, этому ветру, этой ночи.

Она не открыла глаза. Не изменила дыхания. Её тело оставалось расслабленным, прижатым к спинке кресла, но сознание проснулось мгновенно — как хищник, который чувствует добычу за сотню шагов.

Она слушала.

Шорох повторился. Теперь ближе. С балкона. Ткань плаща трется о каменную балюстраду. Пальцы скользят по стеклу, нащупывают ручку.

Кайан спал. Она слышала его дыхание — глубокое, ровное, беззащитное. Он не слышал. Не чувствовал.

Она не шевелилась.

Стеклянная дверь открылась медленно, осторожно. Каждое движение было выверено, каждая секунда — просчитана. Тот, кто был там, знал своё дело. Петли скрипнули — едва слышно, но она слышала.

Шаги. Лёгкие, крадущиеся. Сначала одна нога, потом вторая. Тело, скользнувшее в комнату, бесшумное, как тень.

Она не открывала глаз. Она видела его своим слухом, своим обонянием, своей кожей. Запах улицы, пота, дешёвого табака. Тяжёлые шаги, которые он пытался сделать лёгкими. Дыхание, которое он пытался сдержать.

Он шёл к кровати. К Кайану.

Она считала шаги. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

Он остановился у края кровати. Она чувствовала его — тень над спящим принцем, тяжесть его взгляда, его дыхание, которое стало тише, осторожнее.

Он ждал. Секунду. Две. Проверял, спит ли Кайан.

Кайан дышал ровно, глубоко. Алайя не изменила ритм своего дыхания. Её тело оставалось расслабленным, прижатым к креслу. Она спала. Они оба спали.

Мужчина сделал последний шаг.

Она услышала, как его рука поднялась. Услышала, как пальцы сжали рукоять ножа. Услышала тихий шелест ткани, когда он занёс клинок для удара.

Он готовился воткнуть нож в Кайана.

Она открыла глаза.

Вскочила с кресла бесшумно, как пантера. Меч вылетел из ножен — сталь сверкнула в лунном свете. Три шага — и она уже за спиной злоумышленника.

Он успел обернуться. Она увидела его лицо — обычное, незнакомое, с резкими чертами и глубоко посаженными глазами. В его руке блеснул нож.

Она ударила первой.

Клинок обрушился на его запястье — не лезвием, плашмя, но силы было достаточно. Кость хрустнула — сухо, громко в тишине. Нож выпал, звякнул об пол, отскочил в сторону. Мужчина зашипел от боли, но не закричал. Профессионал.

Она не дала ему времени. Второй удар — ногой в колено. Нога подогнулась, он начал падать. Третий — она схватила его за горло, рванула вниз. Они упали на пол, она сверху, колено в грудь, меч у горла.

В комнате зажёгся свет.

Кайан уже сидел на кровати. В его руке был кинжал — тот, что он держал под подушкой. Его лицо было спокойным, но в глазах — холодная ярость. Он смотрел на злоумышленника, на нож, который лежал на полу, на Алайю, которая прижимала человека к каменным плитам.

– Жив? – спросил он.

– Да, – ответила она, не отрывая взгляда от мужчины.

Алайя смотрела на его лицо. Обычное. Слишком обычное. Такие лица быстро забываются. Такие лица идеально подходят для убийц. На запястье, там, где её удар сломал кость, виднелась татуировка. Северная волна. Люди Касспиана.

– Кто послал? – спросила она.

Мужчина молчал. Смотрел на неё с ненавистью. Его дыхание было тяжёлым — колено на груди мешало дышать, но он не просил пощады.

– Я спросила ещё раз, – Алайя надавила сильнее, и он захрипел. – Кто?

– Касспиан, – выплюнул он, и на губах выступила кровь — он прокусил губу от боли. – Он хочет, чтобы вы знали. Что никто из вас не в безопасности. Ни принц. Ни его… – он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мерзкое, – шлюха.

Алайя не изменила лица. Только нажала сильнее, и его хрип стал громче.

– Не убивай, – голос Кайана был спокоен, но в нём слышалась сталь. – Он нам нужен.

Она смотрела на Кайана. Он уже стоял рядом, смотрел на злоумышленника сверху вниз. В его глазах — холод. Такой же, как у неё.

– Ты слышал? – сказал он, и голос его был низким, опасным. – Твой хозяин хочет, чтобы мы знали. Значит, он готов к войне.

Мужчина усмехнулся, но в его глазах был страх. Он пытался скрыть его, но она видела — зрачки расширены, дыхание сбито, пальцы дрожат.

– Война уже началась, принц, – сказал он. – Вы просто не знаете.

Алайя затянула узел на его запястьях, подняла с пола. Он был тяжёлым, но она держала его без усилий. Она смотрела на Кайана.

– Что с ним делать?

Кайан смотрел на мужчину долгим взглядом. Тот стоял, прижимая сломанную руку к груди, и смотрел на принца с ненавистью и чем-то ещё — может быть, уважением.

– Отведи в подвалы, – сказал Кайан. – Допроси. Узнай всё, что сможешь. Имена, адреса, места встреч. Всё.

– А потом? – спросила Алайя.

Кайан сделал паузу. Его взгляд стал жёстче.

– Потом пусть расскажет Касспиану, что мы готовы.

Мужчина усмехнулся, но в его глазах появилось уважение.

– Ты не так прост, как кажешься, принц.

– Я никогда не был простым, – ответил Кайан. – Уведите его.

Алайя вывела мужчину из комнаты. В коридоре она передала его стражникам — двое здоровых парней в форме Личной Гвардии взяли его под руки. Она отдала приказы коротко, чётко: допросить с пристрастием, но не убивать. Выяснить всё, что связано с заговором. И доложить ей лично, даже если это будет посреди ночи.

Стражники кивнули, уволокли мужчину вниз, в подвалы.

Она вернулась в комнату.

Кайан стоял у балконной двери, смотрел в темноту. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Он смотрел туда, откуда пришёл убийца, и в его позе было что-то, что она редко видела в нём — не злость, не страх. Решимость.

Она подошла.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Да. – Он не оборачивался. – Он назвал тебя шлюхой!

– Это не важно.

– Для меня важно.

Она молчала. Ветер шевелил его волосы — белые пряди падали на лицо, и он не убирал их.

– Касспиан перешёл черту, – сказал он. – Он послал убийцу не просто убить меня. Он послал его оскорбить тебя! Показать, что мы не в безопасности даже здесь!

– Я знаю.

Он повернулся. Смотрел на неё. В его глазах была не только решимость. Было что-то ещё — что-то, что она видела сегодня, когда он смотрел на её обнажённое тело в душевой, когда целовал её после. Желание. И страх. Не перед Касспианом. Не перед Дорианом. Перед ней.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал он. – Снова.

– Это моя работа.

– Нет. – Он шагнул к ней. – Ты спасла меня. Не принца. Меня.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё.

– Я не хочу, чтобы это была только работа, – сказал он.

– А что ты хочешь?

Он не ответил. Он взял её за руку. Пальцы переплёл с её пальцами.

– Я хочу, чтобы ты осталась, – сказал он. – Не как командор. Как ты.

Она смотрела на их переплетённые руки. Потом подняла глаза.

– Я здесь, – сказала она. –Я никуда не ушла.

Он улыбнулся. Потянул её к кровати.

– Иди сюда.

Она пошла. Он лёг, она рядом. Под одеяло. Он обнял её, прижал к себе. Её голова лежала на его плече, её рука — на его груди. Он гладил её по спине, медленно, успокаивающе.

– Алайя? – сказал он.

– Мм?

– Ты боишься завтрашнего дня?

Она помолчала.

– Нет, – сказала она. – Я боюсь не завтрашнего дня.

– А чего?

Она подняла голову, посмотрела на него. В темноте его глаза казались почти белыми — небесно-голубые, светлые, как лёд на солнце.

– Я боюсь, – сказала она, и голос её был тихим, – что однажды ты перестанешь быть мальчишкой. И тогда я не смогу защищать тебя.

– Почему?

– Потому что тогда мне придётся защищать себя.

Он смотрел на неё. В его глазах что-то мелькнуло — понимание? Узнавание?

– Ты боишься, что я стану мужчиной, – сказал он. – И тогда ты перестанешь быть командиром.

Она не ответила.

– Алайя, – он коснулся её щеки. – Ты всегда будешь командиром. Для меня. Для всех. Но ты можешь быть и кем-то ещё.

– Кем?

– Мной, – сказал он. – Со мной.

Она смотрела на него долгим взглядом.

– Ты говоришь слишком много, – сказала она.

– Я всегда говорю много.

– Сегодня больше.

Он улыбнулся. Притянул её к себе, поцеловал в лоб.

– Спи, – сказал он. – Я здесь. Я никуда не уйду.

Она закрыла глаза. Тело тяжелело, мысли путались, и впервые за долгое время она позволила себе провалиться в сон, не борясь с ним, не контролируя, не держа руку на мече.

Она спала.

И сквозь сон чувствовала его — его тепло, его запах, его руки, которые держали её всю ночь. Она просыпалась несколько раз. Каждый раз — от того, что его дыхание было близко, что его рука лежала на её спине, что его сердце билось в такт её сердцу.

И каждый раз он был там. Не спящий. Ждущий.

– Спи, – шептал он. – Я здесь.

И она засыпала снова.

Под утро, когда небо за окнами начало светлеть, она проснулась окончательно. Он спал. По-настоящему спал — дыхание ровное, лицо расслабленное, одна рука под головой, другая — на её руке, лежащей на его груди.

Она не двигалась. Смотрела на него. На белые волосы, разметавшиеся по подушке. На длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. На губы, чуть приоткрытые, как у ребёнка.

Он был красив. Слишком красив. Слишком молод. Слишком опасен.

Она осторожно высвободила руку. Он не проснулся. Она села на кровати, посмотрела на него ещё секунду, потом встала.

Прошла к балкону. Открыла дверь, вышла.

Утро было холодным, влажным. Туман стелился по саду, и деревья казались призраками в сером свете. Она оперлась на перила, смотрела вниз, на пустые дорожки, на черепичные крыши, на далёкие стены, за которыми спал город.

В её броне была трещина. Она знала это. Чувствовала, как холодный воздух проникает туда, куда не должен был проникать. Как её сердце бьётся не ровно, как учили, а сбивчиво, бешено. Как её тело помнит каждое его прикосновение, каждое слово, каждый взгляд.

Она закрыла глаза.

Что ты делаешь со мной? – подумала она. – Что ты делаешь с тем, кем я была?

Ответа не было. Только ветер. Только холод. Только трещина, которая росла с каждым днём, с каждым часом, с каждым его взглядом.

Она открыла глаза. Повернулась. Он спал на кровати, залитый утренним светом, и был прекрасен — как ангел, который спустился с небес, чтобы разрушить её жизнь.

Она вернулась в комнату. Села в кресло. Взяла меч на колени.

Она ждала. Когда он проснётся, когда начнётся новый день, когда придёт время идти на совет, где её броня понадобится снова.

Но трещина оставалась.

И она не знала, сможет ли её заделать.

Глава 5. Военный совет

Рассвет только начинал золотить шпили Лунариса, когда Алайя открыла глаза.

Она лежала на его кровати. На его подушке. Его рука всё ещё была на её спине, пальцы замерли во сне, но тяжесть их была приятной, успокаивающей. Она не помнила, когда уснула. Помнила только, как он говорил что-то о завтрашнем дне, как его голос становился тише, глубже, как она провалилась в темноту, чувствуя его дыхание на своей шее.

Она не позволила себе остаться.

Она встала бесшумно, как тень. Меч на пояс. Форма — она надевала её так быстро, что мысли не успевали проснуться. Волосы собрала в привычную причёску, белые пряди заправила за уши. В зеркале на неё смотрела командор. Не женщина, которая провела ночь в объятиях принца. Не женщина, которая целовала его так, что у неё самой перехватывало дыхание.

Командор.

Она села в кресло у двери, положила меч на колени. Спина прямая, дыхание ровное. Ждала.

Кайан проснулся через час. Она слышала, как изменилось его дыхание — стало более осознанным, более живым. Он не открывал глаз. Лежал, слушая тишину, и она знала, что он проверяет, здесь ли она. В кресле ли. На своём ли месте.

Он открыл глаза, повернул голову. Увидел её. Улыбнулся — той улыбкой, которую она видела только тогда, когда он думал, что она не смотрит.

– Доброе утро, командор.

– Доброе утро, ваше высочество.

Он сел на кровати, потянулся. Рубашка задралась, открывая живот, и она отвела взгляд. Не потому, что не хотела видеть. Потому что хотела слишком сильно.

– Ты спала в кресле? – спросил он.

– Да.

– Всю ночь?

– Да.

Он смотрел на неё. Знал, что она лжёт. Она знала, что он знает. Но они оба молчали. Не время.

– Сегодня совет, – сказала она, меняя тему. – Ты готов?

Он потянулся к столику, взял графин с водой. Налил себе, выпил залпом.

– Насколько можно быть готовым к тому, что старший брат будет пытаться унизить тебя перед всей армией?

– Ты не дашь ему этого сделать.

Он поставил графин. Посмотрел на неё.

– Ты так уверена?

– Я уверена, что ты умнее его. – Она встала, подошла к столу, где лежали карты. – Касспиан будет говорить о войне. О славе. О том, что северные земли нужно вернуть любой ценой. Он будет говорить о цифрах. О полках. О стратегии, которая стоила жизни тысячам солдат в прошлую войну.

Кайан подошёл, встал рядом. Смотрел, как её палец скользит по карте, отмечая позиции, которые она знала наизусть.

– Он будет давить на то, что ты молод. Что ты не был на войне. Что ты не нюхал пороха. – Она подняла на него глаза. – Но ты был там, где он не был. Ты был в южных королевствах. Ты видел дипломатию. Ты знаешь, что война — это не только мечи.

– Он, как всегда, будет ругаться.

– А ты боишься?

– Нет.

Она смотрела на него. В его глазах не было игры. Была готовность.

– Касспиан всегда проигрывал мне в стратегических спорах, – сказала она. – Я была на передовой. Он был в тылу. Я видела, как умирают солдаты. Он видел цифры в донесениях.

– И поэтому ты лучшая.

– Я лучшая, потому что я считаю потери. – Её голос стал твёрже. – В моём батальоне за три войны погибло меньше двадцати человек. В его армии — тысячи.

Кайан смотрел на неё. В её глазах был холод, который она носила как броню. Но он знал, что под этой броней.

– Он будет говорить, что я ничего не понимаю в войне, – сказал он.

– А ты скажи, что война — это не только мечи. Это люди. Это дети, которые остаются без отцов. Это деревни, которые сжигают дотла. Это сёла, которые никогда не восстановятся.

Он кивнул. Запоминал.

– Он скажет, что я трус.

– А ты скажи, что трус — тот, кто посылает солдат на смерть, не задумываясь о цене. Тот, кто сидит в штабе, пока другие умирают.

– Он скажет, что я хочу отдать северные земли.

– А ты скажи, что ты хочешь сохранить жизни. Что земли можно вернуть дипломатией. Что войны без потерь не бывает, но можно воевать так, чтобы потери были минимальными.

Кайан слушал. Запоминал. Она учила его не воевать. Она учила его побеждать.

– Он предложит передать командование ему, – сказал он.

– А ты предложи передать командование мне. – Она посмотрела на него в упор. – Он не сможет спорить. Потому что мои результаты говорят сами за себя.

Кайан усмехнулся.

– Ты хочешь командовать армией?

– Я хочу, чтобы солдаты возвращались домой живыми. – Она отвернулась, свернула карту. – Если для этого нужно командовать армией — я буду командовать. Если для этого нужно, чтобы командовал он — я промолчу. Но я не промолчу, когда он будет говорить о войне как об игре.

Он смотрел на неё. В ней было что-то, что заставляло его сердце биться быстрее. Не только красота. Не только сила. Что-то ещё.

– Алайя, – сказал он.

– Что?

– Спасибо.

Она не ответила. Подошла к нему, поправила воротник его рубашки. Движение было механическим, почти бессознательным. Но когда её пальцы коснулись его шеи, она замерла.

Он замер.

Их взгляды встретились. Расстояние было в ладонь. Она чувствовала его дыхание на своих губах. Он чувствовал её тепло.

– Не сейчас, – сказала она.

– Знаю.

Она убрала руки. Отошла.

– Одевайся. Нас ждут.

Он оделся. Она стояла у двери, ждала. Когда он был готов, открыла дверь.

– Идём.

Они вышли в коридор. Она шла впереди, он — на шаг позади. Между ними было расстояние, которое можно было измерить в шагах. Но то, что произошло ночью, висело между ними, как стена, которую ни один из них не знал, как разрушить.

Они оба знали: сегодняшний день изменит всё.

Малый тронный зал был холодным, как могила.

Чёрный мрамор стен отражал свет свечей, превращая его в тусклое, болезненное мерцание. Высокие окна с витражами пропускали серый утренний свет, который падал на длинный стол, за которым сидели высшие офицеры империи. Командующие фронтами. Начальники штабов. Ветераны, чьи лица были изрезаны шрамами, а глаза — войной.

Во главе стола, в кресле с высокой спинкой, сидел император Эдвард IV. Он был бледен, под глазами залегли тени, руки дрожали, опираясь на рукоять меча. Но взгляд его был острым, цепким. Он смотрел на своих сыновей, и в этом взгляде было что-то, от чего даже старые генералы опускали глаза.

Касспиан занял место справа от императора. Он был массивен, рыжеват, с тяжёлой челюстью и взглядом, который не обещал ничего хорошего. Его мундир был украшен боевыми орденами — он носил свою военную карьеру как щит. Рядом с ним сидели его офицеры — северные волки, как их называли в армии. Жестокие, преданные, готовые на всё.

Дориан стоял в стороне, у колонны. Он не участвовал в совете — он наблюдал. Его лицо было спокойным, но глаза бегали от одного брата к другому, оценивая, взвешивая, просчитывая.

Кайан вошёл в зал, когда все уже были на местах.

Он был в парадной форме — тёмно-синий мундир с золотым шитьём, высокие сапоги, меч на поясе. Волосы собраны в низкий хвост. Он выглядел молодым. Слишком молодым. Слишком красивым. Слишком похожим на мать.

Алайя шла за ним.

Она была в своей парадной форме — чёрный плащ, корсет-панцирь, перчатки-гаунты. Меч на поясе. Белые пряди обрамляли лицо. Она не смотрела ни на кого, кроме Кайана. Её задача была не участвовать в совете. Её задача была защищать.

Шепотки пробежали по залу.

«Принц привёл свою няньку».
«Говорят, она спит в его комнате».
«Неужели он настолько беспомощен?»

Кайан не обратил внимания. Он прошёл к своему месту — слева от императора. Алайя встала у стены, за его спиной. Рука на мече. Взгляд — на зал.

Касспиан усмехнулся, когда Кайан сел.

– Я рад, что ты почтил нас своим присутствием, брат. Я думал, ты предпочтёшь остаться в своих покоях. С женщинами.

В зале послышались смешки.

Кайан не ответил. Смотрел на императора.

Эдвард поднял руку. Смешки смолкли.

– Начнём, – сказал император. – Касспиан, ты созвал этот совет. Говори.

Касспиан встал. Развернул карту на столе.

– Угроза на северных границах, – сказал он. – Дикари снова активизировались. Они жгут деревни, угоняют скот, убивают пограничников. Я предлагаю нанести упреждающий удар. Собрать армию, перейти границу и разбить их лагеря. Раз и навсегда.

Он говорил уверенно, громко. Его офицеры кивали. Он был в своей стихии.

– Я уже подготовил план, – продолжил Касспиан. – Десять тысяч солдат. Три колонны. Удар с флангов и в центр. За две недели мы очистим северные земли.

Он сел. Посмотрел на Кайана.

– Что скажешь, брат?

Кайан встал.

В зале стало тихо. Он чувствовал на себе десятки взглядов — офицеров, генералов, братьев. Отца. И её взгляд — за спиной, у стены. Он знал, что она смотрит. Знал, что она верит. Это было важнее всего.

Он был спокоен. Алайя видела, как напряжены его плечи, как пальцы сжаты в кулаки, но голос был ровным, почти ленивым. Он научился этому у неё — показывать спокойствие, когда внутри всё кипит.

– Десять тысяч солдат, – сказал он. – Три колонны. Удар с флангов и в центр.

Он обвёл взглядом зал, задержался на лицах офицеров, которые сидели рядом с Касспианом. Северные волки. Они смотрели на него с презрением. Он запоминал их лица.

– Сколько, по-твоему, мы потеряем? – спросил он.

Касспиан усмехнулся. Откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Его поза была расслабленной, но Алайя видела, как напряглись его плечи. Он не ожидал, что Кайан будет спорить.

– Война без потерь не бывает, – сказал он.

– Я спрашиваю цифру.

Касспиан помолчал. Его офицеры переглянулись.

– Тысяча, – сказал он. – Может быть, две.

– Две тысячи, – Кайан медленно произнёс это число, давая ему повиснуть в воздухе. – Две тысячи человек.

Он повернулся к ветеранам, сидящим за столом. Их лица были изрезаны шрамами, глаза — войной. Они знали цену каждой тысячи.

– Две тысячи семей, которые получат похоронки, – продолжил Кайан. – Две тысячи детей, которые останутся без отцов. Две тысячи матерей, которые будут ждать сыновей, которые не вернутся. Две тысячи вдов, которые будут проклинать день, когда их мужья взяли в руки меч.

В зале стало тихо. Слишком тихо. Алайя чувствовала, как напряжение растёт, как воздух становится густым, тяжёлым.

Касспиан встал. Его стул отодвинулся с резким скрипом.

– Ты предлагаешь сидеть и ждать, пока они вырежут всех на границе? – его голос был громким, он бил по стенам, как молот. – Ты ничего не понимаешь в войне, мальчишка. Ты даже меч держать не умеешь.

– Я умею держать меч, – голос Кайана был спокойным, но в нём появилась сталь. – Но война — это не только мечи. Это люди. Это жизни. Это цена, которую ты готов заплатить.

Он развернул свою карту — ту, что готовил с Алайей. Бумага была старой, потрёпанной, с пометками на полях. Он разложил её поверх карты Касспиана, и зал ахнул. На карте Кайана были отмечены не только позиции войск — на ней были деревни, дороги, реки, болота. На ней были люди.

– Твой план провалится, – сказал Кайан, водя пальцем по карте. – Твои колонны будут отрезаны от снабжения. Здесь, на северо-востоке, у тебя узкий проход между горами. Дикари знают эти тропы лучше, чем мы. Они заманят тебя туда, и ты потеряешь не две тысячи. Ты потеряешь всех.

Касспиан побагровел. Его кулаки сжались.

– Откуда ты знаешь? – прошипел он. – Ты не был на войне. Ты не нюхал пороха. Ты сидел в своих южных дворцах и учился танцевать.

– Я учился дипломатии, – ответил Кайан. – Я учился договариваться. Я учился сохранять жизни. А ты, брат, учился только убивать.

В зале стало так тихо, что Алайя слышала, как потрескивают свечи в люстрах. Офицеры замерли, не зная, на чью сторону встать. Ветераны смотрели на Кайана с новым выражением — не с презрением, а с интересом.

Кайан сделал шаг вперёд. Теперь он стоял напротив Касспиана, разделённый только столом.

– Я предлагаю другое, – сказал он. – Не войну. Переговоры.

– Переговоры? – Касспиан рассмеялся, но смех его был нервным, срывающимся. – Договориться с дикарями? Ты глупее, чем я думал.

– Северные земли можно вернуть дипломатией, – Кайан не отступил. – У нас есть рычаги давления. Торговля. Ресурсы. Золото. Они не хотят войны. Они хотят есть. Они хотят, чтобы их дети не умирали с голоду. Мы можем дать им это.

– И что? – Касспиан склонил голову, и в его глазах зажёгся опасный огонь. – Мы будем платить дань дикарям? Мы будем кормить тех, кто режет наших пограничников?

– Мы будем торговать с ними, – поправил Кайан. – Мы будем строить дороги. Мы будем открывать рынки. Мы сделаем так, чтобы война стала для них невыгодной.

– Ты наивный дурак, – Касспиан шагнул к нему, и теперь их разделяло только полстола. – Они возьмут наши деньги, наши припасы, а потом придут снова. С мечами. С топорами. С огнём.

– А ты возьмёшь мечи, – Кайан не отступил. – Ты пойдёшь на них с десятью тысячами. Ты потеряешь половину. Ты вернёшься с победой, которую никто не заметит, потому что деревни будут сожжены, поля — вытоптаны, а семьи — уничтожены. И через десять лет они придут снова. Потому что война не решает ничего. Она только откладывает проблемы.

Касспиан ударил кулаком по столу. Карты подскочили, карандаш покатился на пол.

– Ты смеешь учить меня войне? – заорал он. – Ты, который ни разу не держал меч в настоящем бою? Ты, который прятался за юбками дипломатов, пока мы сражались?

– Я не прятался, – голос Кайана стал тише, но в нём появилось что-то, от чего Алайя выпрямилась в кресле. – Я учился. Я смотрел. Я слушал. Я запоминал. А ты? Ты сражался. Ты терял людей. Ты возвращался с пустыми руками и говорил, что это победа.

Касспиан побледнел. Его губы сжались в тонкую линию.

– Если ты такой знаток войны, – Кайан сделал шаг вперёд, обходя стол, – почему в твоей армии потери всегда выше, чем в других?

Касспиан замер. Его офицеры опустили глаза.

– Я скажу почему, – Кайан не ждал ответа. – Потому что ты не слушаешь никого. Потому что ты думаешь, что ты самый умный. Потому что для тебя война — это игра, а солдаты — пешки.

– Как ты смеешь…

– Я смею, потому что я видел донесения. – Кайан подошёл к карте, ткнул пальцем в восточный фланг. – Здесь, на северном фланге, у тебя слабое место. Ты это знаешь. Все это знают. Но ты не хочешь признавать, потому что признать ошибку для тебя — слабость.

Касспиан смотрел на карту. Его лицо было каменным.

– Здесь, в центре, у тебя нет резервов, – продолжал Кайан. – Если первый удар не пройдёт, ты не сможешь перегруппироваться. Твоя армия рассыплется. А здесь, на западном фланге, твои линии снабжения проходят через болота. Один дождь — и твоя армия останется без еды, без оружия, без подкреплений.

Касспиан молчал. Его пальцы дрожали.

– Я предлагаю передать командование тому, кто умеет воевать, – сказал Кайан. – Тому, у кого за три войны потери не превысили двадцати человек.

Он повернулся к Алайе.

– Командору Алайе.

В зале воцарилась тишина. Все взгляды обратились к ней. Она стояла у стены, спина прямая, лицо непроницаемое. Рука на мече. Белые пряди обрамляют лицо. Она не смотрела ни на кого, кроме Кайана.

Касспиан перевёл взгляд с Кайана на Алайю. Его глаза сузились.

– Алайя? – переспросил он, и в голосе его появилась насмешка. – Эта девка, которая спит с тобой? Которая командует батальоном горничных?

Алайя не изменила лица. Но Кайан почувствовал, как внутри него закипает ярость.

– Она командовала батальоном на Кровавом перевале, – его голос стал твёрже, опаснее. – Она выиграла битву, когда твои генералы бежали. Она спасла больше солдат, чем ты видел за всю свою карьеру.

– Она подговорила тебя? – Касспиан перевёл взгляд на Кайана. – Она воздействует на тебя. Ты просто повторяешь её слова.

– Я повторяю факты.

– Ты повторяешь то, что она вложила в твою глупую голову! – Касспиан ударил кулаком по столу. – Ты даже не способен думать сам! Ты — марионетка. Она дёргает за ниточки, а ты танцуешь! Через секс она договорилась?! Через кровать!?

– А ты способен думать сам? – Кайан не отступил. – Ты способен посмотреть правде в глаза? Ты теряешь людей, потому что не слушаешь никого. Потому что думаешь, что ты самый умный. Потому что для тебя война — это игра, а солдаты — пешки.

– Как ты смеешь! – Касспиан рванулся вперёд, но его офицеры схватили его за руки.

– Я смею, потому что я видел, что ты делаешь, – Кайан стоял неподвижно, глядя брату в глаза. – Я видел донесения. Я видел цифры. Я видел, как ты теряешь людей, потому что не хочешь ждать, не хочешь советоваться, не хочешь признавать, что ты не бог войны. Ты — человек. И ты ошибаешься. Как все.

– Я не ошибаюсь!

– Ты ошибаешься сейчас. – Кайан шагнул к нему. – Твой план провалится. Ты потеряешь людей. Ты вернёшься с пустыми руками. И будешь говорить, что это победа. Потому что для тебя важно не победить. Для тебя важно быть правым.

Касспиан рванулся вперёд. Офицеры едва удержали его.

– Я убью тебя! – заорал он. – Я убью тебя, щенок!

Алайя сделала шаг к Кайану, готовясь к возможному нападению.

– Убьёшь? – Кайан не отступил. – Убьёшь брата на военном совете? При отце? При генералах? Ты готов на это?

Касспиан замер. Его грудь тяжело вздымалась, лицо было багровым, кулаки сжаты. Но он молчал.

– Ты не убьёшь, – сказал Кайан. – Потому что ты трус. Не перед врагом. Перед правдой.

Он смотрел на брата, и в его глазах не было страха. Была усталость. Была решимость. Было что-то, что делало его старше своих лет.

Касспиан побагровел. Его кулаки сжались.

– Ты…

– Я что? – Кайан смотрел на него в упор. – Я говорю правду. Ты не умеешь воевать. Ты умеешь только терять людей.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. В зале было так тихо, что Алайя слышала, как бьётся её сердце.

Касспиан смотрел на Кайана, и в его глазах горело что-то, что не имело ничего общего с братской враждой. Это была ненависть. Глубокая, давняя, выкормленная годами унижений, которые он сам себе придумал.

– Ты, – произнёс он, и голос его был низким, вибрирующим, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. – Ты, выродок.

Он оттолкнул руки офицеров, удерживающих его, и шагнул к Кайану. Теперь их разделял только край стола.

– Ты пришёл сюда с картами, которые рисовала твоя шлюха! – Касспиан перевёл взгляд на Алайю, и в его глазах было столько презрения, что воздух вокруг, казалось, заледенел. – Ты повторяешь её слова, как попугай. Ты позволяешь бабе указывать тебе, что говорить. Ты… – он замялся, подбирая слово, и его губы скривились в усмешке, – ты позволяешь ей водить себя за член!

В зале послышались приглушённые смешки. Офицеры Касспиана переглядывались, кто-то качал головой, кто-то отвёл взгляд.

Алайя стояла за спиной Кайана, на полшага левее. Её лицо было непроницаемо, как каменная маска. В её глазах не было ничего — ни гнева, ни боли, ни обиды. Только лёд. Абсолютный, бесконечный лёд. Слова Касспиана не достигли её — они разбились об эту стену, не оставив даже царапины.

Но её меч был уже наполовину вынут из ножен.

Лезвие блеснуло в свете свечей, отражая холодный огонь. Она не сделала ни одного лишнего движения. Её пальцы лежали на рукояти, не сжимаясь, не дрожа. Меч был готов. Она была готова. Если Касспиан сделает ещё один шаг, если его рука поднимется на принца, сталь войдёт в его горло раньше, чем он успеет выдохнуть.

Кайан знал это. Он чувствовал её присутствие за спиной, чувствовал её готовность, её сталь. Он не оборачивался. Не нуждался. Он знал, что она там.

Касспиан не заметил. Или не придал значения. Он видел только Кайана — мальчишку, который посмел перечить ему.

– Тебе нечего сказать? – Касспиан повысил голос. – Ты привёл сюда свою подстилку, чтобы она думала за тебя, говорила за тебя, а теперь ты молчишь? Где твои слова, мальчишка? Где твоя хвалёная дипломатия?

Он обошёл стол. Его сапоги гулко стучали по каменному полу, и каждый шаг отдавался в тишине зала.

Лезвие меча Алайи выдвинулось ещё на палец. Бесшумно. Плавно. Как дыхание.

– Посмотрите на него, – Касспиан обвёл рукой зал, указывая на Кайана. – Посмотрите на принца, который не может связать двух слов без подсказки. Который притащил на военный совет бабу, чтобы она подсказывала ему, что говорить. Который…

– Ты закончил? – голос Кайана был спокойным, почти ленивым. Он скрестил руки на груди и смотрел на брата сверху вниз, хотя Касспиан был выше. В нём было что-то, что заставляло людей замолкать. Не угроза. Не сила. Уверенность.

Касспиан замер.

– Я не закончу, пока ты не уберёшься отсюда со своей…

– С моей кем? – Кайан перебил его, и в голосе впервые появилась сталь. – С командором Личной Гвардии Императора? С женщиной, которая выиграла три войны, пока ты проигрывал одну за другой? С лучшим военным стратегом империи, который спас больше жизней, чем ты потерял?

Касспиан побагровел.

– Она шлюха, – выплюнул он. – Она спит с тобой. Все знают. Она получила свой пост в твоей постели.

Алайя не шелохнулась. Её лицо оставалось каменным. В её глазах не дрогнуло ни одной мысли. Касспиан мог называть её как угодно — эти слова не имели для неё значения. Она слышала их всю жизнь. От отца. От офицеров. От врагов. Они были пустыми, как шелуха.

Но меч в её руке был острым, как никогда.

– Она получила свой пост на поле боя, – голос Кайана стал твёрже. – Она получила его, когда командовала левым флангом на Кровавом перевале. Когда твои генералы бежали, она осталась. Когда твои солдаты падали, она шла вперёд. Когда ты сидел в штабе и писал донесения о том, что «ситуация под контролем», она вытаскивала раненых из-под обстрела.

Он сделал шаг к брату. Лезвие меча Алайи скользнуло ещё на дюйм из ножен. Она не смотрела на Касспиана. Она смотрела на его руки. На его плечи. На каждое движение, которое он мог сделать. Она была готова.

– Ты знаешь, сколько людей она спасла? – Кайан не отступал. – Ты знаешь, сколько матерей благодарят её имя? Ты знаешь, сколько солдат готовы умереть за неё, потому что она никогда не бросала их?

Касспиан молчал. Его кулаки были сжаты, лицо перекошено от ярости.

– А ты? – Кайан повысил голос. – Сколько солдат готовы умереть за тебя? Те, кто идёт за тобой, идут не потому, что любят тебя. Они идут, потому что боятся. Потому что ты сожжёшь их деревни, если они откажутся. Потому что ты бросишь их семьи в тюрьму, если они ослушаются. Ты командуешь страхом. Она командует уважением.

– Ты смеешь сравнивать меня с этой…

– С этой женщиной, которая сильнее тебя, умнее тебя, лучше тебя? – Кайан шагнул вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу. – Да, я смею. Потому что это правда. И ты знаешь это. Ты знаешь это с того дня, как она разбила твой план на Кровавом перевале. Ты знаешь это с того дня, как отец назначил её командором. Ты знаешь это каждую ночь, когда просыпаешься в холодном поту, потому что понимаешь — она сделала то, что ты не смог.

Касспиан рванулся вперёд.

В тот же миг меч Алайи вышел из ножен.

Лезвие блеснуло в свете свечей, описало короткую дугу и замерло у горла Касспиана. Сталь коснулась кожи — там, где билась жилка. Не порезала. Не надавила. Просто обозначила границу, за которую нельзя переступать.

В зале воцарилась мёртвая тишина.

Никто не видел, как она двинулась. Никто не слышал, как сталь покинула ножны. Она просто оказалась там — между Касспианом и Кайаном, с мечом у горла старшего принца. Её лицо было спокойным, глаза — льдисто-голубыми, холодными, ничего не выражающими. Она смотрела на Касспиана, и в её взгляде не было ни угрозы, ни вызова. Только спокойная, абсолютная готовность.

Касспиан замер. Его кулак, занесённый для удара, так и остался в воздухе.

– Руку убрал, – сказала Алайя. Её голос был ровным, спокойным. Она не спрашивала. Не просила.

Касспиан медленно опустил руку.

– Меч, – добавила она.

Он не двинулся. Смотрел на неё с ненавистью, но не отводил взгляда от лезвия у своего горла.

– Я сказала — меч, – повторила Алайя. В её голосе не было угрозы. Была констатация факта.

Касспиан разжал пальцы. Меч, который он не успел обнажить, остался в ножнах.

Алайя не убрала лезвие. Она ждала. Смотрела на Касспиана, и в её глазах не было ничего — ни гнева, ни торжества, ни даже презрения. Только лёд.

– Касспиан! – голос императора прозвучал как удар хлыста.

Все замерли.

Эдвард IV поднялся. Он опирался на меч, как на трость, и Алайя видела, как дрожат его руки. Но взгляд его был острым, цепким, и в нём было столько власти, что Касспиан, не удержавшись, сделал шаг назад.

Алайя опустила меч. Медленно. Не спеша. Лезвие скользнуло в ножны с тихим, едва слышным звоном. Она отступила на своё место — за спину Кайана, на полшага левее. Рука на рукояти. Глаза — на зал.

Император медленно обошёл стол. Его шаги были тяжёлыми, неверными, но никто не осмелился предложить ему помощь. Он остановился между сыновьями.

– Ты, – сказал он, глядя на Касспиана. – Ты забыл, где находишься.

– Отец, он…

– Молчи. – Голос императора был слабым, но в нём было столько силы, что Касспиан закрыл рот. – Ты пришёл сюда с планом, который провалится. Ты оскорбил командора монй Личной Гвардии. Ты поднял руку на младшего брата. На военном совете. При мне. При генералах.

Касспиан опустил глаза.

– Ты думаешь, я не знаю, почему ты это делаешь? – Император подошёл ближе. – Ты боишься. Ты боишься, что мальчишка, которого ты считал слабым, окажется сильнее. Ты боишься, что он отнимет у тебя то, что ты считаешь своим. Ты боишься, что правда, которую он говорит, станет явью для всех.

Касспиан молчал. Его лицо было белым, как мел.

– А правда в том, – император повысил голос, и в нём зазвучала былая власть, – что ты не умеешь воевать. Ты умеешь нападать. Ты умеешь убивать. Ты умеешь терять людей. Но ты не умеешь воевать. Потому что война — это не только мечи. Это стратегия. Это дипломатия. Это умение сохранять жизни.

Он повернулся к Кайану.

– Твой план, – сказал он. – Ты показал бреши в его обороне. Ты показал слабые места. Ты привёл цифры. Ты доказал, что он ошибается.

Кайан склонил голову.

– Я сделал то, что должен был, отец.

– Ты сделал больше. – Император посмотрел на карты, разложенные на столе. – Ты показал, что умеешь думать. Что умеешь видеть дальше своего носа. Что умеешь считать не только врагов, но и своих.

Он перевёл взгляд на Алайю. Она стояла за спиной Кайана, рука на мече, лицо непроницаемое. Он смотрел на неё долго, пристально, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать.

– Командор, – сказал он. – Ты учила его этому?

– Я показала ему карты, ваше величество. – Её голос был ровным, спокойным. – Остальное он сделал сам.

– Он сделал сам, – повторил император. Усмехнулся. – Он сделал сам.

Он вернулся к своему креслу. Сел тяжело, опираясь на подлокотники. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым.

– Касспиан, – сказал он. – Ты оставишь свой план. Кайан представит свой через три дня. Ты его обсудишь. Без ругани. Без оскорблений. Без попыток ударить брата на совете.

Касспиан молчал. Его челюсть была сжата, кулаки дрожали.

– Ты понял меня? – голос императора стал жёстче.

– Да, отец, – выдавил Касспиан.

– Тогда свободен.

Касспиан развернулся и вышел. Его сапоги гулко стучали по каменному полу, и этот звук отдавался в тишине зала, как похоронный марш.

Офицеры начали расходиться. Кто-то смотрел на Кайана с уважением, кто-то — с опаской. Ветераны кивали ему, проходя мимо. Алайя стояла за спиной Кайана, не двигаясь.

Когда зал опустел, император подозвал их.

– Кайан, Алайя, – сказал он. – Подойдите.

Они подошли. Кайан — вперёд. Алайя — на шаг позади, как и положено телохранителю. Император смотрел на них долгим взглядом. Потом перевёл глаза на карту, которую разложил Кайан.

– Ты молодец, – сказал он. – Сегодня ты доказал, что я не ошибся в тебе.

Кайан склонил голову.

– Благодарю, отец.

– Не благодари. – Император поднял на него глаза. – Ты доказал, что умеешь думать. Но ты должен доказать больше. Ты должен доказать, что умеешь побеждать.

– Я сделаю всё, что в моих силах.

– Ты сделаешь больше. – Император перевёл взгляд на Алайю. – Командор, ты научила его тому, что я не смог. За это я благодарен.

– Я сделала свою работу, ваше величество.

– Ты сделала больше. – Император усмехнулся. – Я видел, как он защищал тебя. Я видел, как он смотрит на тебя. И я видел твой меч у горла моего сына.

Алайя не ответила.

Император посмотрел на Кайана.

– Ты должен доказать свою правоту, – сказал он. – Если всё получится… – он замолчал, кашлянул, – если всё получится, ты станешь следующим императором.

Кайан замер.

– Отец…

– Тише. – Император поднял руку. – Никто не должен знать. Ни Касспиан. Ни Дориан. Никто. Это останется между нами троими.

Кайан смотрел на отца. В его глазах была благодарность и страх.

– Я не подведу, – сказал он.

– Я знаю. – Император откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. – Теперь идите. Мне нужно отдохнуть.

Они вышли в коридор.

В коридоре их ждал Дориан.

Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрел, как они выходят. Его лицо было спокойным, но в глазах — что-то холодное, оценивающее. Он ждал. Он всегда ждал. Пальцы его левой руки медленно перебирали цепочку на шее — золотую, тонкую, с маленьким кулоном в виде змеи, свернувшейся кольцом. Он делал это всегда, когда был доволен. А сегодня он был очень доволен.

– Алайя, – сказал он, когда она поравнялась с ним. Его голос был мягким, вкрадчивым, как шёлк, обёрнутый вокруг лезвия. – Поздравляю. Вы сегодня блестяще выглядели.

Она остановилась. Кайан замер рядом, его плечи напряглись, но он не сделал ни шага. Ещё не сделал.

– Благодарю, ваше высочество, – ответила Алайя, и голос её был ровным, спокойным.

Дориан отлепился от подоконника. Его движение было плавным, текучим, как у змеи, которая разворачивает кольца. Он подошёл ближе. Слишком близко. Алайя чувствовала его запах — сандал и табак, безликий, холодный, но сегодня в нём было что-то ещё. Что-то, что заставило её внутренности сжаться.

– Вы сегодня были великолепны, – повторил он, и его голос стал тише, интимнее. – Я всегда знал, что вы не просто нянька. В вас есть что-то… особенное.

Его рука поднялась. Пальцы коснулись белой пряди, выбившейся из её причёски. Он провёл по ней медленно, почти нежно, как любовник, изучающий тело своей женщины.

– Эти волосы, – сказал он. – Они как молнии. Как вы сами. Холодная. Опасная. Красивая.

Алайя не отстранилась. Не показала, что его прикосновение вызывает у неё отвращение. Она смотрела на него холодным взглядом, и в её глазах не было ничего, что он мог бы прочесть.

Дориан улыбнулся. Ему нравилось, когда она молчала. Ему нравилось, когда она не отстранялась. Он воспринимал это как разрешение.

Его пальцы скользнули с пряди на шею. Кончики пальцев коснулись кожи там, где заканчивался воротник её формы. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение.

– Вы даже не представляете, – прошептал он, наклоняясь к её уху, – как я хочу узнать вас ближе.

Кайан стоял в двух шагах. Он видел всё. Видел, как пальцы Дориана скользят по её волосам. Видел, как они спускаются на шею. Видел, как Дориан наклоняется к ней, почти касаясь губами её уха.

Внутри него что-то оборвалось.

– Я часто думал о вас, – продолжал Дориан, и его пальцы уже не скользили — они гладили. Медленно, настойчиво, собственнически. – О том, какая вы под этой формой. О том, какие звуки вы издаёте, когда…

Его пальцы замерли у её ключицы. Он ждал. Проверял, как далеко может зайти.

– Когда вас касаются, – закончил он, и в голосе его появилась хрипотца. – Когда вас целуют. Когда вас…

Он не успел закончить.

Кайан рванулся вперёд, как зверь, сорвавшийся с цепи. Он схватил Дориана за плечо, рванул назад, отшвырнув его от Алайи. Дориан ударился спиной о колонну, охнул, но не успел опомниться — Кайан уже стоял между ним и Алайей, заслоняя её собой.

Дориан усмехнулся, поправляя воротник.

– Я просто говорил комплименты, брат. Неужели ты ревнуешь?

Кайан не ответил.

Он развернулся к Алайе, схватил её за талию, рванул на себя, и прежде чем она успела понять, что происходит, его рука скользнула ей под колени, подхватывая её тело. Он поднял её на руки — легко, как будто она ничего не весила. Её ноги оторвались от пола, и она вскрикнула — коротко, сдавленно, но он не услышал. Его челюсть была сжата, глаза горели, и он не видел ничего, кроме коридора, который вел к его покоям.

– Кайан! – её голос был резким. – Поставь меня! Это приказ!

Он не слышал.

Он шёл быстро, широкими шагами, прижимая её к себе так крепко, что она чувствовала, как бьётся его сердце — бешено, как у загнанного зверя. Её пальцы вцепились в его рубашку, пытаясь оттолкнуться, но он только сжал её крепче, не позволяя двинуться.

– Кайан, чёрт тебя возьми, поставь меня!

Слуги шарахались в стороны, офицеры замирали с открытыми ртами, шёпот летел за ними, как ветер. Кто-то улыбался, кто-то качал головой, кто-то уже бежал докладывать императору. Кайан не видел никого. Не слышал никого. Он видел только коридор. Только дверь своих покоев. Только её — в своих руках.

Алайя ударила его кулаком в грудь — раз, другой. Он не остановился. Она вцепилась ему в волосы, рванула, заставляя поднять голову. Он даже не поморщился. Его взгляд был устремлён вперёд, в нём не было ничего, кроме тёмной, всепоглощающей решимости.

Он влетел в свои покои, захлопнул дверь ногой. Удар был таким сильным, что картины на стенах качнулись. В тишине комнаты её дыхание и его дыхание звучали оглушительно — сбитые, тяжёлые, горячие.

Он не опустил её на пол. Он пронёс её через комнату, прижимая к себе, и её тело билось в его руках, пытаясь вырваться. Её пальцы царапали его плечи, оставляя красные полосы на коже. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только её.

Он прижал её к двери.

Спиной. Плотно. Так, чтобы она не могла двинуться. Её лопатки ударились о дерево, и она выдохнула — не то стон, не то проклятие. Он навис над ней, его тело прижимало её к двери, не оставляя пространства для манёвра. Она была зажата между ним и деревом, и каждый её рывок только прижимала её крепче.

Она подняла руку, чтобы ударить, но он перехватил её запястье. Сжал. Её пальцы дрогнули, разжались.

Он прижал её руку к двери над её головой.

Вторая рука всё ещё была на её талии, пальцы впивались в ткань формы, чувствуя под ней её тело — твёрдое, напряжённое, горячее. Она рванулась, попыталась высвободиться, но он навалился всем весом, и её сопротивление разбилось о его силу.

Она была сильной. Но сейчас он был сильнее.

Его взгляд скользнул по её лицу — по сжатым губам, по расширенным зрачкам, по белым прядям, выбившимся из причёски. Она смотрела на него с вызовом, но в её глазах не было страха. Было что-то другое. Что-то, что заставило его кровь закипеть.

Он прижал ладонь к её глазам.

Её ресницы дрогнули под его пальцами. Она моргнула — раз, другой. Он чувствовал, как они скользят по его ладони, как она пытается открыть глаза, но он не позволял. Он хотел, чтобы она чувствовала только его. Чтобы видела только его. Чтобы знала, чья она.

Её губы приоткрылись, чтобы сказать что-то — приказ, проклятие, его имя. Он не дал ей произнести ни слова.

Он впился в её губы.

Это не было поцелуем. Это было завоеванием. Его губы накрыли её грубо, жадно, не спрашивая разрешения. Он целовал её так, как хотел целовать с того самого момента, как увидел пальцы Дориана на её шее. С яростью. С ревностью. С отчаянием, которое жгло изнутри.

Она попыталась отвернуться, но его пальцы на её затылке держали крепко, не позволяя двинуться. Она попыталась сжать губы, но он провёл языком по ним, надавил, заставляя раскрыться. Она не поддавалась. Он сжал её челюсть пальцами, и её губы приоткрылись — нехотя, с сопротивлением, но приоткрылись.

Он скользнул внутрь.

Её вкус был острым, горьковатым, как железо и соль. Он пил его, как воду в пустыне, чувствуя, как его тело отвечает на каждый её вздох, на каждое движение её языка. Она не отвечала. Не помогала. Но и не отталкивала больше.

Она замерла.

Его рука скользнула с её талии к поясу штанов. Пальцы нащупали пряжку, рванули — ткань поддалась, и он почувствовал под пальцами её кожу. Горячую. Гладкую. Живую.

Она дёрнулась, но он не позволил. Его пальцы скользнули по её животу, вверх, к груди, нащупывая края кителя. Крючки поддавались один за другим, и ткань распахивалась, открывая его взгляду её тело — сначала ключицы, потом грудь, обтянутую чёрной тканью белья, потом живот, с длинным белым шрамом, который он видел в душевой и не мог забыть.

Он оторвался от её губ. Тяжело дыша, смотрел на неё.

Она была прекрасна.

Её волосы растрепались, белые пряди падали на лицо, губы были красными, припухшими от его поцелуев. Грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью, и он видел, как её соски напряглись, проступили сквозь чёрное кружево.

Он провёл пальцами по её ключице, по краю белья, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками. Она вздохнула — тихо, почти неслышно, но он услышал.

Он хотел большего. Он хотел всю её.

Его рука опустилась ниже, к краю её штанов. Он рванул — ткань поддалась, открывая её бедра. Её ноги были сильными, гладкими, и он чувствовал, как мышцы напрягаются под его пальцами, когда она пытается сдвинуться.

Он согнул ногу в колене, заставляя её раздвинуть бёдра.

Его бедро оказалось между её ног, и он почувствовал её — горячую, влажную даже через ткань его штанов. Она вскрикнула — коротко, сдавленно, и этот звук ударил куда-то в низ живота, заставляя его член дёрнуться, налиться тяжестью.

Он прижался к ней плотнее. Его бедро надавило на её промежность, и она замерла. Её дыхание сбилось. Пальцы, которые только что царапали его плечи, теперь вцепились в его рубашку, сжимая ткань.

Он чувствовал её. Чувствовал, как её тело отзывается на его прикосновения, как её бёдра чуть раздвигаются, принимая его ногу глубже. Чувствовал, как она борется с собой — так же, как он боролся с собой. Как её тело хочет того, чего её разум не позволяет.

Он злился на себя за это возбуждение. Злился, что не может контролировать своё тело. Злился, что она делает это с ним так легко, так безжалостно. Но злость только разжигала желание, делая его член ещё твёрже, ещё более пульсирующим.

Он прижался к ней всем телом. Его член упёрся в её бедро, и она почувствовала это — он видел, как расширились её глаза, как дрогнули губы. Она знала. Она знала, что он хочет её. Что он хочет её так, что готов разорвать на ней одежду, бросить на пол, взять прямо здесь, у двери, не спрашивая разрешения.

Он наклонился к её шее.

Его губы скользнули по её коже — от ключицы до уха, медленно, собственнически. Он целовал её там, где только что были пальцы Дориана. Стирал их. Заменял своими. Его зубы сжали мочку её уха, и она вздрогнула, выгнулась, прижимаясь к нему.

Он усмехнулся. Её тело отвечало ему, даже когда разум сопротивлялся.

Его рука скользнула по её животу, пальцы нащупали край белья. Он потянул — ткань натянулась, обнажая её грудь.

Она была прекрасна.

Грудь была точёной, крепкой, с сосками тёмными, напряжёнными, которые он хотел попробовать на вкус. Он провёл пальцем по одному, и она выгнулась, издав звук, который был больше стоном, чем вздохом.

Он наклонился, прижался губами к её шее, спустился ниже, к ключице, к груди. Его язык скользнул по соску, и она дёрнулась, пальцы вцепились в его волосы — не отталкивая, притягивая.

Он взял её сосок в рот.

Она застонала. Громко, откровенно, не сдерживаясь. Её тело выгнулось, прижимаясь к нему, и он почувствовал, как её бедро сжало его ногу, как она начала двигаться — едва заметно, почти бессознательно, но он чувствовал каждое движение.

Его член пульсировал, твёрдый, почти болезненный. Он хотел её. Хотел войти в неё, чувствовать её вокруг себя, слышать её стоны, видеть её лицо, когда она кончает.

Он оторвался от её груди, посмотрел на неё.

Её глаза были закрыты. Его ладонь всё ещё лежала на них, не давая смотреть. Она дышала тяжело, сбито, губы приоткрыты, грудь поднимается и опускается. Её тело было открыто ему — грудь обнажена, штаны расстёгнуты, бёдра раздвинуты его ногой. Она была его. Вся. Полностью.

Он провёл рукой по её бедру, по внутренней стороне, где кожа была тоньше, горячее. Она вздрогнула, и её бёдра раздвинулись шире, пуская его пальцы ближе.

Он хотел коснуться её там. Чувствовать, какая она — влажная, горячая, готовая.

Его пальцы скользнули по краю её белья, нащупали ткань, влажную от её желания. Она замерла, когда он коснулся её.

Её дыхание остановилось.

Он чувствовал, как она дрожит под его пальцами. Как её тело напряжено, как каждая мышца готова либо сдаться, либо сломаться. Он ждал. Секунду. Другую.

Она не оттолкнула его.

Он нажал сильнее, и его пальцы проникли под ткань, касаясь её там, где она была горячей, влажной, открытой.

Она застонала. Её голова откинулась назад, ударившись о дверь, но она не заметила боли. Её пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в кожу, и она прижалась к нему, двигаясь в такт его пальцам.

Он смотрел на неё. Её лицо было искажено — не болью, не гневом, а чем-то, что он не мог назвать. Желанием. Отчаянием. Сдачей.

Он хотел видеть её глаза. Он убрал ладонь с её лица.

Она открыла глаза.

В них не было льда. Не было гнева. Было что-то тёмное, глубокое, что затягивало его, как омут. Она смотрела на него, и в её взгляде было всё — ярость, желание, страх, надежда.

Он смотрел на неё, и его пальцы двигались внутри неё, и её тело отвечало каждому его движению. Она была его. Его женщина. Его.

Он наклонился к её губам.

– Ты моя, – прошептал он, и голос его был хриплым, сломанным. – Только моя.

Она не ответила. Но её бёдра прижались к его руке, её пальцы впились в его плечи, и она поцеловала его.

Сама.

Её губы нашли его губы, и она целовала его так же жадно, как он целовал её. Без остановок. Без раздумий. Без страха.

Он чувствовал, как её язык скользит по его губам, как её дыхание смешивается с его дыханием, как её тело тает в его руках. Он чувствовал, как его член пульсирует, прижатый к её бедру, как она двигается, как её стоны становятся громче, быстрее.

Он хотел большего. Он хотел всю её. Хотел слышать, как она кричит его имя. Хотел чувствовать, как она кончает вокруг него. Хотел войти в неё так глубоко, чтобы она никогда не забыла, чья она.

Он сжал её крепче, прижимая к двери, и его пальцы задвигались быстрее, глубже, и она застонала ему в рот, и её тело выгнулось, и её бёдра задрожали.

Он чувствовал, как она близка. Чувствовал, как её тело напрягается, как мышцы сжимаются вокруг его пальцев. Он хотел довести её до края. Хотел увидеть, как она падает. Хотел быть тем, кто поймает её.

Она смотрела на него. В её глазах не было ничего, кроме него.

Он сжал её крепче, и её тело содрогнулось, и она замерла на мгновение, а потом выдохнула — длинно, глубоко, и её руки обвились вокруг его шеи, и она прижалась к нему, и её тело дрожало, и он чувствовал, как её сердце колотится в такт его сердцу.

Он держал её. Не отпускал.

И в этой тишине, в этой темноте, в этой комнате, где не было никого, кроме них, он знал: она его. И он её. И ничто — ни Дориан, ни Касспиан, ни император, ни весь мир — не сможет это изменить.

Глава 6. Красные нити

Он не отпускал её.

Её спина всё ещё была прижата к двери, его пальцы — на её теле. Она чувствовала, как он дрожит — от ярости, от желания, от того, что случилось в коридоре. Его дыхание было тяжёлым, рваным, и она знала, что он не остановится. Не сейчас.

Она ударила его.

Кулак влетел в его плечо, потом в грудь, потом в скулу. Он даже не моргнул. Только сжал её запястья, прижал к двери над её головой. Она дёрнулась, попыталась вырваться — бесполезно.

– Пусти! – крикнула она. – Пусти, я сказала!

Он не слушал.

Его руки скользнули по её телу, стягивая китель. Ткань затрещала по швам, упала на пол. Водолазка последовала за ней. Она попыталась ударить его коленом в пах, но он перехватил её ногу, прижал к двери. Она вцепилась ему в волосы, дёрнула — он даже не поморщился.

– Не смей! – кричала она, пинаясь, царапаясь, кусаясь. – Не смей, Кайан!

Брюки он сорвал одним движением. Бельё — следом. Ткань рвалась в его руках, и она осталась совсем голой. Она попыталась прикрыться, но он перехватил её руки, прижал к двери. Её грудь была открыта, бёдра — открыты, шрамы блестели в свете свечей.

– Ты пожалеешь! – шипела она. – Клянусь, ты пожалеешь, щенок!

Он усмехнулся. Отступил на шаг. Она рванулась к двери, но он уже закрыл её на замок. Щелчок прозвучал в тишине как приговор.

Она бросилась к двери, дёрнула ручку. Бесполезно.

Он схватил её за запястье — не за руку, чуть выше, где кожа тоньше, где бился её пульс. Она вырвалась, ударила его в лицо. Его голова дёрнулась, но он не отпустил.

– Убью! – крикнула она, замахиваясь снова. – Убью, сука!

Он поймал её кулак, перехватил вторую руку, и она оказалась зажата в его хватке. Он потащил её к кровати. Она упиралась ногами в пол, цеплялась за всё, что попадалось под руку, но он был сильнее. Он дотащил её до кровати и бросил.

Она упала на шёлк, пружины скрипнули. Она попыталась встать, но он уже навис над ней, прижимая плечи к матрасу.

– Не смей! – кричала она, дрыгаясь, пинаясь, царапаясь. – Не смей, Кайан!

Он не слушал.

Он открыл ящик прикроватной тумбы. Достал моток нитей. Красных. Шёлковых. Она замерла, глядя на них. Она знала, что это. В южных странах говорили, что красные нити связывают судьбы двоих. Здесь, в империи, их делали видимыми.

– Не смей, – сказала она, и голос её дрогнул.

Он перевернул её лицом вниз. Её щека прижалась к шёлку, волосы рассыпались по подушке. Она попыталась встать на колени, но он навалился на неё всем телом, прижимая к матрасу. Он взял её руки, сложил за спиной, запястье к запястью. Она вырывалась, но он обмотал нить вокруг её рук. Красная шёлковая нить легла на её кожу, как кровь на снег. Он затянул узел — не больно, но крепко. Она дёрнулась — нить держала.

– В южных странах говорят, – его голос был низким, хриплым, – что красные нити — это нити судьбы. Двух людей связывает красная нить.

– Пошёл ты! – крикнула она, дёргаясь.

Он наклонился к её уху, его губы почти касались её кожи.

– Теперь ты связана со мной, – прошептал он. – Навсегда.

Она плюнула в его сторону. Слюна попала ему на щёку. Он медленно вытер её, посмотрел на свои пальцы, потом на неё.

– Хорошо, – сказал он. – Значит, так.

Он снял с себя одежду. Рубашка упала на пол, штаны, бельё. Он остался голым. Она не отводила взгляда. В её глазах была ненависть.

Он навис над ней. Она кричала, ругалась, проклинала его, обещала смерть, пытки, всё, что могла придумать. Он не слушал. Его тело прижалось к её спине, к её ягодицам, к её бёдрам. Его член был твёрдым, пульсирующим, упирался ей в бедро.

Она дрыгалась, пыталась сбросить его. Но её руки были связаны за спиной, и она не могла ни ударить, ни схватить, ни поцарапать. Только пиналась, только выгибалась, только кричала.

– Не смей! – кричала она. – Не смей, Кайан!

Он не слушал.

Его губы нашли её шею. Он целовал — жадно, глубоко, оставляя следы. Его язык скользил по её коже, зубы впивались в плоть, высасывая кровь к поверхности, оставляя багровые пятна. Он делал это медленно, собственнически, как зверь, метящий свою территорию. Он спустился к плечу, потом к лопатке, оставляя дорожку из засосов, каждый из которых был его меткой.

– Ты моя, – прорычал он в её кожу. – Вся моя.

Она дёргалась, но он прижимал её к матрасу всем весом. Его пальцы скользнули по её спине, по шрамам, которые он видел в душевой, по позвоночнику, по ягодицам. Он сжал её ягодицу, разминая плоть, потом шлёпнул — резко, громко. Она вздрогнула, вскрикнула.

– Не смей! – крикнула она.

Он шлёпнул снова. Сильнее. Кожа покраснела, и он погладил это место, успокаивая, прежде чем шлёпнуть по другой ягодице.

Он опустился ниже. Целовал её поясницу, копчик, ложбинку между ягодицами. Его язык скользнул по ней, и она дёрнулась, пытаясь уползти. Он держал её за бёдра, не давая двинуться.

– Не смей! – кричала она. – Не смей, Кайан!

Он не слушал.

Его пальцы скользнули по её промежности, нашли клитор, гладили — резко, грубо. Она вскрикнула, выгнулась. Он чувствовал, как её тело отвечает ему, как бы она ни сопротивлялась. Она была влажной, горячей, готовой.

– Твоё тело знает, – сказал он. – Оно знает, чьё оно.

– Пошёл ты, – выдохнула она.

Он засунул палец в её анус. Она замерла, дыхание перехватило.

– Не нравится? – спросил он.

Она не ответила. Только тяжело дышала, сжимая кулаки за спиной.

Он добавил второй палец. Она вскрикнула — от боли, от унижения. Он двигал пальцами внутри неё, растягивая, подготавливая. Она дёргалась, пиналась, пыталась вырваться. Он держал крепко.

Он убрал пальцы. Перевернул её на спину.

Теперь она смотрела на него. Её руки были связаны за спиной, грудь поднималась и опускалась, бёдра раздвинуты. Она смотрела на него с ненавистью.

Он наклонился к её груди. Его пальцы сжали её сосок, щипая, выкручивая. Она вскрикнула — от боли, от ярости. Он наклонился, взял сосок в рот, кусал, посасывал, пока она не выгнулась дугой, пытаясь оттолкнуться.

– Не трогай! – кричала она. – Не трогай!

Он не слушал. Он кусал её грудь, оставляя следы зубов на нежной коже, высасывая засосы, которые будут напоминать ей об этой ночи ещё долго. Он перешёл к другому соску, делая то же самое, и она кричала, дёргалась, но не могла остановить его.

– Твоё тело, – сказал он, отрываясь от её груди. – Моё. Всё моё. Никто не посмеет его трогать. Никто кроме меня не будет тебя трогать.

Он закрыл ей рот ладонью.

Её глаза расширились — в них вспыхнуло что-то дикое, звериное. Она попыталась укусить его, но он сжал её челюсть, пальцы вдавились в кость, не давая сомкнуть зубы. Её губы были приоткрыты, горячее дыхание обжигало его ладонь, и он чувствовал, как её пульс бьётся под его пальцами — быстро, бешено.

Он навис над ней. Его тело прижимало её к матрасу, не оставляя пространства для манёвра. Его колени раздвинули её бёдра, и она не могла сомкнуть их, как бы ни пыталась. Её ноги дёргались, пытаясь оттолкнуть его, но он был тяжелее, сильнее. Её связанные руки были зажаты между их телами, пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони.

Он смотрел на неё. На её лицо — искажённое яростью, на губы — приоткрытые, красные, на глаза — в которых горела ненависть. На слезу, которая скатилась по виску и исчезла в волосах.

Он чувствовал её. Чувствовал, как её тело напряжено, как мышцы сжаты, как она готова к сопротивлению. Чувствовал, как её сердце колотится в груди, как пульс бьётся в шее, в запястьях, в том месте между ног, где он ещё не был, но которое уже было влажным от его пальцев, от её собственного желания, которое она отрицала.

Он направил член к её входу.

Она замерла. Всё её тело замерло — как струна, натянутая до предела, готовая лопнуть. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха. Была ярость. Была ненависть. Было что-то ещё, чего он не мог прочитать.

Он нажал.

Головка члена коснулась её плоти — влажной, горячей, сжатой. Она была девственницей, и её тело не хотело пускать его. Мышцы сомкнулись, создавая барьер, который он должен был преодолеть. Он чувствовал это сопротивление — тугое, живое, естественное. Её тело говорило «нет» так же громко, как её глаза.

Он нажал сильнее.

Она дёрнулась — всем телом, отчаянно. Её ноги пинали его, пытаясь оттолкнуть, её связанные руки толкали его грудь, но он был тяжелее. Он прижался к ней всем весом, вдавливая её в матрас, и её попытки вырваться только раздвигали её бёдра шире, открывая ему доступ.

Он вошёл.

Резко. Грубо. Без подготовки.

Барьер сдался не сразу — он чувствовал, как его член раздвигает её плоть, как она сопротивляется, как мышцы сжимаются, пытаясь вытолкнуть его. Было больно — ему, сквозь пульсацию желания, он чувствовал, как туго, как горячо, как её тело сжимается вокруг него, не пуская. Но он вошёл. До конца. В одно движение.

Она вскрикнула в его ладонь.

Звук был приглушённым, но он услышал всё — боль, шок, ярость. Её тело выгнулось дугой, спина оторвалась от матраса, плечи вдавились в шёлк, голова запрокинулась. Её пальцы за спиной сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя кровавые полумесяцы.

Он чувствовал, как её кровь смазывает его член, как она обволакивает его, горячая, липкая. Он чувствовал, как её тело сжимается вокруг него — туго, пульсирующе, каждое движение отдавалось в нём, заставляя его сдерживаться, чтобы не кончить сразу.

Она смотрела на него.

Сквозь боль, сквозь слёзы, которые текли по её щекам, она смотрела на него. В её глазах была ненависть. Чистая, белая, обжигающая. Она не плакала — не позволяла себе, — но слёзы текли, и она не могла их остановить.

Он убрал ладонь с её рта.

Она не кричала. Только тяжело дышала, глядя на него, и её губы дрожали.

– Ты… – начала она, и голос её сорвался.

Он начал двигаться.

Медленно. Глубоко. Он чувствовал, как его член скользит в ней, как её тело постепенно раскрывается ему, как сопротивление сменяется чем-то другим. Она была тугая, горячая, влажная от крови и её собственного сока, и каждый его толчок заставлял её вздрагивать, сжиматься, выгибаться.

Она не сдавалась.

Она дёргалась, пытаясь сбросить его. Её ноги пинали его бёдра, её связанные руки толкали его грудь, её пальцы царапали его кожу, где доставали. Она пыталась укусить его, когда он наклонялся к её лицу. Она выплёвывала проклятия, угрозы, обещания смерти.

– Убью! – кричала она. – Убью, сука!

Он не слушал.

Он ускорился. Его бёдра били по её ягодицам с глухим, влажным звуком, и каждый удар отдавался в её теле, в её криках. Он смотрел, как её грудь ходит ходуном, как соски — твёрдые, красные от его укусов — подскакивают при каждом толчке. Он смотрел на её лицо — искажённое болью, яростью, чем-то ещё, что она пыталась скрыть.

Он схватил её за горло.

Пальцы сомкнулись вокруг её шеи — не сжимая, просто держа. Она замерла. Её дыхание перехватило, глаза расширились, но она не переставала смотреть на него.

– Не двигайся, – сказал он.

Она дёрнулась. Он сжал пальцы — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Она замерла.

Он трахал её. Медленно, глубоко, чувствуя, как её тело раскрывается ему, как оно начинает поддаваться, как её бёдра начинают двигаться в такт его толчкам — не помогая, но и не сопротивляясь.

Она ненавидела себя за это. Он видел это в её глазах. Она ненавидела себя за то, что её тело отвечает ему, за то, что влагалище сжимается вокруг его члена, за то, что дыхание сбивается, за то, что внизу живота разливается тепло, которое она не могла контролировать.

Он отпустил её горло. Провёл рукой по её телу — по шее, по ключице, по груди. Его пальцы нашли сосок, сжали, выкрутили. Она вскрикнула — не от боли, от чего-то другого.

– Чувствуешь? – спросил он. – Чувствуешь, как твоё тело хочет меня?

Она не ответила. Она смотрела на него, и в её глазах была ненависть — к нему, к себе, к тому, что происходило.

Он ускорился. Его член скользил в ней легко, её тело приняло его, сжималось в такт толчкам, и он чувствовал, как она приближается к краю, как её пульс учащается, как дыхание становится прерывистым.

Он наклонился к её уху.

– Ты моя, – прошептал он. – Скажи это.

– Нет, – выдохнула она.

Он ускорился. Грубо. Жёстко. Каждый толчок заставлял её вскрикивать, сжиматься вокруг него, и он чувствовал, как она близка.

– Скажи.

– Нет.

Он вошёл в неё так глубоко, как мог. Она выгнулась, её губы приоткрылись, глаза закрылись. Её тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг его члена, и он почувствовал, как она кончает — нехотя, с ненавистью, но кончает.

Он смотрел на неё. На её лицо — расслабленное на мгновение, потерявшее маску ярости. На губы — приоткрытые, красные. На слёзы, которые текли по её щекам.

Он кончил в неё.

Резко. Глубоко. Его тело напряглось, пальцы впились в её бёдра, и он замер, чувствуя, как пульсация захлёстывает его, как его сперма заполняет её, как её тело сжимается вокруг него, принимая всё.

Она смотрела на него.

Сквозь боль, сквозь ненависть, сквозь унижение она смотрела на него. Её губы дрожали, слёзы текли, но она не плакала.

Он не отпускал её взгляда.

– Теперь ты моя, – сказал он. – Навсегда.

Она молчала. Только смотрела на него. Слёзы текли по её щекам.

Он не остановился.

Он вышел из неё.

Его член был мокрым от её крови и её сока, пульсировал, всё ещё твёрдый, готовый. Она лежала на спине, тяжело дыша, её грудь поднималась и опускалась, бёдра были раздвинуты, между ними — красное на бледной коже, смешанное с белым. Её руки всё ещё были связаны за спиной, пальцы сжаты в кулаки, ногти впились в ладони. Она смотрела на него, и в её глазах была ненависть. Чистая, белая, обжигающая.

Он не дал ей времени опомниться.

Он поднялся с кровати, схватил её за бёдра, подтащил к краю. Её тело скользнуло по шёлку, голова мотнулась, волосы рассыпались по подушке. Она попыталась отползти, но он держал крепко. Его пальцы впивались в её кожу, оставляя синяки.

– Не смей! – крикнула она, дрыгаясь. – Не смей, Кайан!

Он не слушал.

Он приподнял её таз, заставляя выгнуться. Её лицо уткнулось в подушку, связанные руки были прижаты к спине, ягодицы подняты, открывая ему всё. Она была влажной, раскрытой, её плоть блестела в свете свечей — смесь его семени и её крови.

Он схватил её за волосы.

Пальцы запутались в чёрных и белых прядях, намотали на кулак, потянули. Её голова запрокинулась, спина выгнулась ещё сильнее, и она вскрикнула — от боли, от унижения.

– Пусти! – кричала она. – Пусти, сука!

Он не слушал. Он пристроился сзади, член упёрся в её влажную плоть, скользнул по входу, дразня. Она дёргалась, пыталась уползти, но он держал её за волосы и за бедро, не давая двинуться.

– Не двигайся, – сказал он.

– Пошёл ты! – выплюнула она.

Он вошёл.

Резко. Грубо. Глубже, чем в первый раз. Её тело уже не было девственным, но она всё ещё была тугой, горячей, и каждый миллиметр его члена она чувствовала — он видел это по тому, как её спина выгнулась, как пальцы сжались в кулаки, как она закусила губу, чтобы не закричать.

Она вскрикнула. Не сдержалась.

Он замер на секунду, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как её тело принимает его, пульсирует, дышит. Потом начал двигаться.

Медленно сначала. Каждый толчок был глубоким, размеренным. Он тянул её за волосы, запрокидывая голову всё выше, и она была открыта ему — вся, от шеи до ягодиц. Он смотрел, как его член входит в неё и выходит, влажный, блестящий. Смотрел, как её плоть обхватывает его, как она сжимается, не желая отпускать.

Она не сдавалась.

Она дёргалась, пыталась сбросить его. Её ноги пинали его бёдра, её связанные руки толкали его грудь, где доставали. Она выкрикивала проклятия, угрозы, обещания смерти.

– Убью! – кричала она, и голос её срывался. – Убью, сука!

Он ускорился.

Его бёдра били по её ягодицам с глухим, влажным звуком. Её тело подскакивало при каждом толчке, грудь ходила ходуном, волосы, которые он держал, натягивались, как струны. Она вскрикивала, задыхалась, но не переставала бороться.

Он отпустил её волосы.

Она попыталась уползти, но он навалился на неё всем телом, прижимая к матрасу. Его рука скользнула по её спине, по шрамам, по ягодицам. Он шлёпнул её — резко, громко. Она вздрогнула.

– Не трогай! – крикнула она.

Он шлёпнул снова. По другой ягодице. Потом по промежности, и она вскрикнула, выгнулась, и он вошёл глубже.

Его рука скользнула под неё, нащупала грудь. Он сжал её, грубо, собственнически, щипая сосок, выкручивая. Она дёрнулась, пытаясь оттолкнуть его руку, но он не отпускал.

– Твоё тело, – сказал он, и голос его был низким, хриплым. – Моё. Всё моё.

Она не ответила. Только тяжело дышала, сжимая кулаки за спиной.

Он ускорился. Его член скользил в ней легко, её тело приняло его, сжималось в такт толчкам. Он чувствовал, как она близка — по тому, как её дыхание сбивается, как мышцы сжимаются вокруг него, как она начинает двигаться в такт его толчкам, не помогая, но и не сопротивляясь.

Она ненавидела себя за это. Он видел это в её глазах, когда она повернула голову, чтобы посмотреть на него. В её взгляде была ярость — на него, на себя, на то, что её тело предаёт её.

Он наклонился к её уху. Его губы почти касались её кожи.

– Ты кончишь, – прошептал он. – Кончишь на моём члене, как в первый раз.

– Нет, – выдохнула она.

Он ускорился. Грубо. Жёстко. Каждый толчок заставлял её вскрикивать, сжиматься вокруг него. Его рука скользнула по её животу, вниз, к клитору. Он нашёл его, нажал, гладя в такт толчкам.

Она закричала.

Её тело выгнулось, спина оторвалась от матраса, пальцы за спиной сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Она кончала — нехотя, с ненавистью, но кончала. Её пульсация захлестнула его, сжалась вокруг его члена, и он почувствовал, как её тело сдаётся ему, как она падает в его руках.

Он кончил в неё.

С силой, глубоко, его семя выплеснулось внутрь, смешиваясь с тем, что уже было там. Его тело напряглось, пальцы впились в её бедро, и он замер, чувствуя, как пульсация захлёстывает его, как она сжимается вокруг него, принимая всё.

Она лежала, тяжело дыша. Её лицо было мокрым от слёз, волосы разметались по подушке, губы припухли, искусанные. Она смотрела на него, и в её глазах была ненависть.

Он не отпускал её.

Он вышел из неё, но не отпустил. Его пальцы всё ещё лежали на её бедре, на её спине, на её волосах. Он перевернул её на спину, навис сверху, глядя на неё.

– Ты моя, – сказал он.

Она смотрела на него. Не отвечала.

Он вошёл в неё снова. Третий раз. Медленно. Глубоко. Она не сопротивлялась — не было сил. Только смотрела на него.

Он двигался медленно, чувствуя каждое её движение. Она не помогала. Не отвечала. Только смотрела.

Он кончил в неё. Третий раз. Её тело содрогнулось, она выдохнула — длинно, глубоко.

Он не остановился.

Он сел на кровать, подтянул её к себе, посадил к себе на колени. Её связанные руки были прижаты к спине, ноги раздвинуты, грудь прижата к его груди. Он опустил её на свой член. Она вскрикнула, когда он вошёл в неё — глубже, чем раньше.

Она попыталась оттолкнуться, но он держал её за бёдра, не давая двинуться. Она била его плечами, пыталась укусить, но её руки были связаны, и она не могла ничего сделать. Только дёргалась, пиналась, кричала.

Он засунул пальцы ей в рот. Глубоко. Она подавилась, попыталась укусить. Он сжал её челюсть, не давая сомкнуть зубы.

– Соси, – приказал он.

Она не подчинялась. Он сжал её челюсть сильнее, и её губы сомкнулись вокруг его пальцев. Она сосала — нехотя, с ненавистью.

Он двигал её на своём члене. Поднимал и опускал, как куклу. Она дрыгалась, пыталась вырваться. Он шлёпал её по груди, по животу, по промежности. Каждый удар заставлял её вздрагивать, сжиматься вокруг него.

Он кончил в неё. Её тело содрогнулось, она крикнула в его пальцы.

Он вынул пальцы из её рта. Она тяжело дышала, смотрела на него.

– Ты забрал мой первый раз, – сказала она, и голос её был ровным, холодным, но слёзы текли по щекам. – Ты забрал его силой.

Он смотрел на неё. В её глазах была ненависть. Боль. Унижение.

– Твоя девственность, – сказал он, касаясь её щеки. – Моя. Твоё тело. Моё. Всё, что было твоим, теперь моё.

Он ударил её по губам. Не сильно. Предупреждающе.

– Не смей, – сказал он. – Не смей говорить, что это не моё.

Она молчала. Смотрела на него.

Он поднял её. Отнёс к столу. Положил лицом вниз. Её щека прижалась к холодному дереву, руки всё ещё были связаны за спиной.

Он пристроился сзади. Вошёл. Грубо. Быстро. Она вскрикнула, выгнулась.

Он трахал её на столе. Её тело подскакивало при каждом толчке, бумаги летели на пол. Она не сопротивлялась — не было сил. Только сжимала кулаки за спиной.

Он кончил в неё. Спермы было меньше — пятый раз за ночь.

Он поднял её. Прижал к стене. Её ноги обхватили его — инстинктивно, неосознанно. Её руки всё ещё были связаны за спиной, её грудь прижата к его груди.

Он вошёл в неё. Медленно. Глубоко. Она смотрела на него. В её глазах была усталость. Ненависть. Что-то ещё.

Он двигался медленно. Она не сопротивлялась. Только смотрела на него.

Он кончил в неё. Холостой. Последний. Его тело содрогнулось, он замер, прижимаясь лбом к её лбу.

Она смотрела на него. Не отводила взгляда.

Он отнёс её к кровати в последний раз.

Она уже не сопротивлялась — не потому, что сдалась, а потому, что в её теле не осталось сил. Он чувствовал это, когда нёс её на руках — её мышцы были расслаблены, руки безвольно свисали, голова лежала на его плече. Она не спала — её глаза были открыты, она смотрела куда-то в пустоту, и в этом взгляде не было ничего. Ни ненависти, ни ярости, ни боли. Только пустота.

Он опустил её на кровать.

Её тело упало на шёлк, как сломанная кукла. Волосы разметались по подушке, руки всё ещё были связаны за спиной, грудь тяжело вздымалась. Она не двигалась. Только дышала — часто, прерывисто.

Он лёг рядом.

Не сверху, не нависая — рядом. Повернулся на бок, посмотрел на неё. Она не смотрела на него. Она смотрела в потолок, и её лицо было неподвижным, как маска.

Он протянул руку, коснулся её щеки. Кожа была горячей, влажной от слёз, которые высохли. Она не отстранилась. Не вздрогнула. Не показала, что чувствует его прикосновение.

– Алайя, – сказал он.

Она не ответила.

Он провёл пальцами по её скуле, по губам, по подбородку. Она не двигалась. Он наклонился, поцеловал её в уголок губ. Она не ответила.

Он развязал красные нити.

Пальцы его дрожали, когда он распутывал узел, который завязал несколько часов назад. Шёлк скользил по её коже, оставляя красные полосы на запястьях. Она не пошевелилась, когда руки освободились. Они остались лежать за спиной, как будто она забыла, что может ими двигать.

Он взял её руки, осторожно вытянул вперёд. Положил перед ней. Её пальцы были холодными, неподвижными. Он сжал их, пытаясь согреть.

– Алайя, – повторил он.

Она не ответила.

Он обнял её. Прижал к себе. Её тело было тяжёлым, безжизненным, и она не прижималась в ответ. Просто лежала, чувствуя его тепло, его дыхание, его сердце, которое билось слишком быстро.

Он гладил её по спине. По шрамам, которые он целовал этой ночью. По позвоночнику, по пояснице, по ягодицам. Она не вздрагивала. Не отстранялась.

– Ты моя, – прошептал он.

Она не ответила.

Он поцеловал её в висок, в щёку, в губы. Её губы были сухими, неподвижными. Он целовал их медленно, нежно, пытаясь получить ответ. Она не отвечала.

Он прижался лбом к её лбу. Её глаза были открыты, но они не видели его. Она смотрела сквозь него, в пустоту.

– Алайя, – сказал он, и голос его дрогнул.

Она не ответила.

Он обнял её крепче. Прижал к себе так, что она не могла дышать, но она не сопротивлялась. Он чувствовал, как её сердце бьётся — медленно, ровно, как у спящего человека. Но она не спала.

Она ждала. Чего-то. Может быть, утра. Может быть, конца. Может быть, того, что он отпустит.

Он не отпускал.

Он лежал, держа её в своих объятиях, и чувствовал, как её дыхание становится глубже, ровнее. Она засыпала. Не потому, что хотела. Потому что тело больше не могло бороться.

Он смотрел на её лицо. На бледную кожу, на тени под глазами, на красные следы от его пальцев на щеке, на припухшие губы. На её шее — засосы, следы зубов. На груди — синяки, которые он оставил, когда кусал, щипал, сжимал. На бёдрах — отпечатки его пальцев, багровые, чёткие.

Она была его. Вся. Каждый дюйм её тела принадлежал ему. Он поставил на ней свои метки, как зверь, который метит свою территорию. Её девственность была его. Её первый раз был его. Её крики, её стоны, её слёзы — всё было его.

Она спала.

Её дыхание было ровным, глубоким. Её тело расслабилось, прижимаясь к нему — не потому, что она хотела, а потому, что у неё не было сил сопротивляться. Он чувствовал, как её сердце бьётся в такт его сердцу.

Он не спал. Он смотрел на неё, боясь закрыть глаза. Боялся, что если заснёт, она исчезнет. Боялся, что это был сон. Боялся, что она проснётся и уйдёт.

Она не ушла. Она спала. Её дыхание было тихим, её тело — тяжёлым, её лицо — спокойным.

Он поцеловал её в губы. Легко, почти невесомо. Она не ответила. Не проснулась.

Он закрыл глаза.

Уснул.

Она проснулась раньше него.

Рассвет только начинался. Небо за окнами было серым, золотистым. Она лежала в его объятиях, чувствуя его тепло, его дыхание на своей шее. Её тело болело — каждый мускул, каждая кость. Запястья саднили там, где были нити. Внутри была пустота.

Она смотрела на его лицо. Он спал. Во сне он выглядел младше. Не принц, не монстр — просто мальчишка с ангельским лицом.