Признание в любви с петлёй на шее.

Глава Первая «Мания».

«Вошла ты,
резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,
сказала:
«Знаете —
я выхожу замуж».
Что ж, выходите.
Ничего.
Покреплюсь.
Видите — спокоен как!
Как пульс
покойника». (с)

Владимир Маяковский.

«Будь хоть бедой в моей судьбе,
Но кто б нас не судил –
Я сам пожизненно к тебе себя приговорил». (с)

Константин Симонов.

В этот летний день заря в золотой парче пробудилась особенно рано. В небе растаяли тучки, вдалеке запели первые птицы, в воздухе запахло гречихой, мёдом и ожиданием чего-то необыкновенного, очень волнующего.

«Вот и настал день, который так долго ждали мои родители. Сегодня я выхожу замуж. За того самого «приличного молодого человека из очень знатного рода», которого до этого видела лишь один раз. Он не произвёл на меня должного впечатления; странный, слишком серьёзный, но очень красивый. Судя по всему, умный; успел рассказать мне о недавно прочитанной повести и семейных традициях других народов.
Почему-то мне кажется, что мы очень разные, и вряд ли наша семейная жизнь будет напоминать тихую гавань. Но объяснить это родителям не получится…»

– Таня, почему так долго? – дверь с громким скрипом отворилась, и на пороге возникла недовольная мама. – Ты можешь хотя бы в день собственной свадьбы быть не такой рассеянной?
Семнадцатилетняя девушка неохотно закрыла дневник и поднялась из-за стола.
Её личико было обрамлено светло-русыми волосами, большие глаза василькового цвета смотрели растерянно, даже обидчиво.
– А ну-ка, повернись! – мать с наслаждением сложила руки на груди. – Красавица! Улыбнись, не расстраивай гостей и будущего мужа.
– Чему же мне радоваться? – понуро спросила Таня в тот момент, когда родительница сильнее затянула шнуровку на её белоснежном платье. – Я его совсем не знаю…
– Ничего страшного, мы с твоим отцом тоже на свадьбе познакомились, и никогда не жалели о нашем союзе. Живём в любви и согласии.
Дочь фыркнула и потупила взор. Около двух недель назад она видела, как отец целовался с племянницей господ из соседнего поместья, её ровесницей. Но сказать об этом матери у неё не хватило духу, да и вряд ли бы та поверила.
– Оболенские принадлежат к высшей знати! – продолжила родительница. – За такой брак зубами держаться нужно! Все двери перед тобой открываются…
Таня не ответила. Накануне она читала книгу о юных балеринах и артистках театра. Девчушкам нет и двадцати, но они уже обеспечили себе безбедное будущее и увековечили свои имена для следующих поколений. Всего добились самостоятельно. А она, со своим слабым здоровьем и чересчур мягким характером, всегда будет оставаться в тени и «выезжать» на авторитете мужа.
– «Как-то всё… глупо», – подумала юная барышня, глядя на переливающуюся в солнечных лучах стеклянную дверную ручку.

***
– Примите от меня этот скромный подарок.
Мягкие ладони новоиспечённого мужа сомкнулись вокруг девичьих запястий. Золотой браслет с блестящим камушком лёг на тонкую бледную руку.
– Спасибо огромное, – пролепетала Таня, рассматривая правильные черты лица и светлые волосы юноши.
Родители не обманули, Константин оказался очень приличным и добродушным человеком. От него не исходило скрытой угрозы, он не торопил события, не заставлял невесту заливаться краской, и вообще, вёл себя так, словно они с Татьяной – всего лишь хорошие знакомые, а не люди, которым волею судеб придётся делить друг с другом ложе.
– Вам, кажется, неуютно здесь? Клянусь, я не имею никакого отношения к ватаге скоморохов и ручным медведям, – улыбнулся молодой человек. – Всё это – инициатива моих ближайших родственников.
– Знаете, – неожиданно для себя ответила девушка, – сначала я боялась, что нам будет трудно найти общий язык. Но сейчас поняла, что Вы – единственный, кто разделяет моё настроение. Неважно, что будет дальше. Но сегодня я не хочу отходить от Вас.
Родители невесты с наслаждением наблюдали за беседой. Всё складывалось наилучшим образом.
– Я же говорила, что они друг другу понравятся! – кивнула мать стоящему рядом отцу. – Танюша с утра такая невесёлая была, туча тучей, а сейчас – прямо светится!
– Дай-то бог, – просто ответил мужчина.
Ещё неделю назад, увидев заплаканное лицо дочери, он не сдержался и прикрикнул на супругу: «Что у тебя за привычка всех женить да замуж выдавать?! Это их личное дело!» Но сегодня готов был забрать свои слова обратно. Из этого союза будет толк.

***
Думы отца Татьяны оказались пророческими.
Поначалу новоявленные супруги стеснялись друг друга, предпочитали не оставаться наедине, и даже первую ночь после свадьбы провели по разным комнатам, пересчитывая подаренные деньги и обдумывая планы на дальнейшую жизнь. Чувства стали проявляться попозже, сами собой: робко, тихо, тягуче-медленно.
Константин принадлежал к породе деятельных людей. Говорил, что каждый день должен быть проведён с пользой, а уж о том, чтобы поспать днём, два часа распивать чаи или просто лежать, смотря в потолок, и речи быть не могло.
У молодого человека всё было расписано по минутам. Он вставал до восхода солнца, сразу приказывал подать завтрак, в который непременно входили фрукты и каша на молоке, так как это полезно, делал зарядку, умывался ледяной водой, проверял, всё ли в порядке в усадьбе, и не забыли ли крепостные протереть пыль и застелить кровати, после чего углублялся в чтение, изучение государственных вопросов или повторение пройденного ранее материала.
Большинство знакомых Константина уже и думать забыли об учёбе, посвятив себя семье и воспитанию детей, но молодой господин считал, что учиться нужно на протяжении всей жизни. Когда голова начинала болеть от чтения или пребывания в одном положении, он решал парочку арифметических уравнений, называя это «разгрузкой для разума».
Всё это привело к тому, что в свои семнадцать Константин стал одним из самых влиятельных и уважаемых людей в округе. Времени стало ещё меньше, месяцы проходили в разъездах и общении с представительными людьми, и он даже стал забывать о жене, которая была его полной противоположностью.
Кроткая и неуверенная в себе Татьяна производила неизгладимое впечатление на гостей усадьбы. Она была похожа на ангела, далёкого от всякой грязи и пошлости, заполонившей землю. Никогда не перечила мужу, смеялась над его шутками, многие из которых были «за гранью дозволенного», отводила взгляд, когда кто-то смотрел на неё дольше пары секунд, и разговаривала тихим голосом, похожим на шуршание осенних листьев.
Девушка была далека от точных наук, но восхищалась всем, что связано с искусством. Занималась рукоделием, вышивала платки, пелены и ковры, любила инструментальную музыку, и всякий раз при упоминании композиций гениев, вроде Моцарта, её лицо приобретало восторженно-почтительное выражение:
– Мир, в котором существует такие восхитительные, льющиеся из сердца симфонии, не может быть плохим!
При этом в быту Татьяна была дурковата и ленива; любила поспать подольше, не отчитывала девок за пыль на комодах и неубранные со стола тарелки, и считала, что постель вообще необязательно заправлять, ведь вечером опять спать ложиться.
Константин быстро смирился с привычками супруги и не считал нужным её «перевоспитывать». Достоинства Татьяны перекрывали недостатки: она верная, скромная и не задавала лишних вопросов, что ещё нужно?
По истечению двух месяцев брака молодой человек принял даже тот факт, что у них друг к другу нет никаких чувств, кроме дружеского участия. В конце концов, многие так живут. Он продолжал разъезжать по городам, помогая решать вопросы государственной важности, постоянно был в раздумьях, и жена казалась ему лишь своеобразным утолителем печали.
Стоило ему появиться на пороге, как Таня заваривала ему чай, в который добавляла «листики таёжных трав от головной боли», приносила плед, с интересом слушала о его проблемах и приключениях в пути, улыбалась и кивала головой.
Константин так привык к этому, что даже не считал нужным писать жене из поездок. Она знает, что с ним всё в порядке, разговаривать им особо не о чем, так к чему эти пустые письма?Но однажды, находясь в чужом и огромном Петербурге, молодой человек почувствовал странную тоску. Не помогали ни вкусные обеды, ни знатные люди, стремящиеся пожать ему руку, ни выигранные шахматные партии. Злясь на самого себя, он решил пораньше лечь спать, и во сне увидел задумчивую улыбку и добрые глаза супруги. Проснувшись, Константин долго не мог прийти в себя, и впервые отправил Татьяне письмо в несколько строк:

«Здравствуй, Таня. Как твои дела? Что нового дома? Я скучаю по тебе. Привезу тебе в подарок пару красивых платьев и ракушку, которую нашел около реки во время вчерашней прогулки».

Юноша не ожидал, что послание так круто всё изменит, но после того, как он вернулся домой, семейная жизнь потекла совершенно по-другому. Теперь супруги понимали, что успели полюбить друг друга, а возможно, любили ещё со дня свадьбы.
Через год Татьяна родила девочку, которую назвали Машей. Казалось, счастью молодожёнов можно было лишь позавидовать. Барыня, не так давно утверждавшая, что не видит себя в роли матери, словно переродилась и расцвела. Целыми днями от неё слышались ласковые слова в адрес мужа и дочери. А крепостные смахивали слёзы умиления и обсуждали, какой раскрасавицей вырастет девочка, ведь её родители – чистокровные аристократы с идеально правильными чертами лица. Но, увы, детская смертность в те времена была очень распространённым явлением, и Машенька умерла от детского инфекционного заболевания, не прожив и года.
Её смерть стала причиной полного душевного раздрая родителей. Татьяна около недели пролежала в бреду, смотря в одну точку и отказываясь от всякой еды, кроме кефира и чая, и после продолжала винить себя в смерти дочери: не доглядела, не оказала помощь. Доводы мужа о том, что в случившемся никто не виноват, на неё не действовали.
Куда более сдержанный и сильный духом Константин сам похоронил Машу и сделал на память о ней вклад в церковь. Горе невосполнимой утраты не отпускало молодых людей несколько месяцев, они стали часто ссориться и срываться друг на друга, но умели вовремя остановиться и попросить прощения.
Татьяна, не переставая, проклинала своё здоровье и уверяла, что никогда больше не будет рожать, дабы на свет не появилась ещё одна ослабленная кроха, однако, уже через полгода узнала о второй беременности.
Константин стремился обеспечить жене полный покой и ограждал от всех проблем. Даже девки на протяжении девяти месяцев ходили на цыпочках и разговаривали шёпотом. Сама Татьяна целыми днями молилась о здравии будущего малыша и тихо плакала.

***
Появившегося на свет мальчика назвали гордым и красивым именем – Владислав, для домашних – Владик. Татьяна решила пренебречь традициями, заявив, что сына будет воспитывать сама, не подпуская к колыбели нянек. Брать ребёнка на руки она разрешала только мужу. Константин отложил на потом все дела и некоторое время считал своим долгом проводить время с семьёй и следить за малышом, который рос не по дням, а по часам.
Кроткая, измученная страхами и сомнениями барыня временами даже не верила, что у неё мог родиться настолько сообразительный и шустрый сын. К одиннадцати месяцам он умел самостоятельно ходить и постоянно совершенствовал этот навык, уверенно поднимался по ступенькам и залезал на диван. Речь мальчика так же развивалась очень быстро: он умел произносить до двадцати слов, даже складывал их в небольшие предложения.
– Кажется, мы растим гения, – улыбалась барыня, наблюдая за сыном. – Только подумай, насколько он опережает сверстников в развитии!
Константин не разделял восторга жены. Он куда больше общался с людьми разных возрастов и социальных статусов, и давно понял, что гениев в обществе не любят и не принимают. Чаще всего завидуют и мечтают жить со свету.
Но слова Татьяны оказались пророческими. К двум годам Владик владел всеми частями речи, умел писать несколько букв и решать примеры на сложение и вычитание в пределах цифры пять. Мальчик рисовал фигуры, похожие на настоящих животных и людей, а его любимые игры усложнялись с каждым днём. Кроме того, он научился контролировать силу голоса, и если раньше ему интересно было: «Куда?» и «Где?», то сейчас самым частым вопросом стало: «А почему?»
Молодая барыня души не чаяла в сыне, то и дело кидая укоризненные взгляды на мужа, который, поняв, что самое страшное позади, вернулся к разъездам и переговорам. Дома он мог не появляться несколько дней, а то и недель, и мальчик воспринимал его как интересного, но чужого человека.
– Не могу я так! – изредка откровенничал Константин в разговорах с хорошими знакомыми. – Я человек деятельный, мне хочется с людьми общаться, видеть и заниматься чем-то новым. Не подумайте дурного, я люблю и сына, и жену, но не могу запереть себя в четырёх стенах и поставить семью на первое место. Пусть это звучит жестоко, зато правдиво.
Повзрослевший Влад вскоре сам понял характеры обоих родителей. Мама обладала всеми добродетелями, которыми славятся «лучшие женщины, жены и матери» – смирение, верность, набожность, готовность лечь костьми ради близких людей, ни дня не прожив для себя. Многие барышни даже подшучивали над её излишней скромностью, но что касается мужчин – каждый восхищался и завидовал вечно занятому господину Оболенскому.
Отец – рассудительный, целеустремлённый, общительный; неплохой человек, но совершенно не семейный. Он по-своему любил домочадцев; это выражалось во взгляде и улыбке, но его чувства и в сравнение не шли с благородной жертвенностью матери.
Мальчик бесконечно обожал родительницу, но как личность его больше интересовал папа. Мама говорила мало и только по делу, а отец знал множество увлекательных историй и любой урок мог превратить в весёлую игру.
Однако чем старше становился Влад, тем сильнее была заметна их с отцом разница в интересах и жизненных приоритетах, что нередко приводило к стычкам и спорам. Внешне мальчик был очень похож на Константина: те же светлые волосы, серые глаза, острые скулы и худощавое телосложение, но вот склад ума у него был творческий – как у мамы.
К тому же, Владик отличался крутым нравом и привычкой высказывать недовольство по любому поводу. Попытки Константина привить сыну любовь к арифметике и всякого рода научным трактатам раз за разом терпели крах. Оскорблённый Влад уходил в свою комнату, отец злился, обещая взяться за розги, мать вступалась:
– Оставь его, разве он, дурачок маленький, понимает, что говорит?
Но Константин любой ценой хотел вырастить из единственного сына «достойного человека», поэтому с шести лет почти всё время мальчика занимала учеба. Учителя недолюбливали юного барина за бесконечные каверзные вопросы и шутки, и хватались за голову всякий раз, когда он говорил: «О, в этом я уже разобрался!», «об этом я слышал», или «я читал статью на данную тему».
Учёба давалась Владу очень легко. Заумные термины отлетали у мальчика от зубов, на решение задачи, с которой не могли справиться даже ребята постарше, у него уходило пять минут. При этом на бледном лице появлялась откровенная насмешка: «Боже, это сущая ерунда! Может, начнём решать что-то посерьёзнее?»
Однако, несмотря на явные способности к точным наукам, невооружённым глазом было заметно, что всё это для мальчика неинтересно, и он бы предпочёл оказаться как можно дальше от цифровой тягомотины.
– Тяжело Вашему сыну придётся в жизни, – говорил учитель растерянной Татьяне. – Он очень умён, это правда, но отличников никто не любит, включая учителей. Нам нравится наблюдать становление личности и пожинать плоды собственных трудов, видя, как ученик из непослушного, неразумного ребёнка становится серьёзным человеком. Но не в этом случае… Скорее, наоборот, Ваш сын научит меня чему-то новому.
И гости поместья, и молодая барыня не поддерживали стремлений господина, считая, что он требует от сына слишком многого. Влад никуда не ходил и не видел ничего, кроме словарей, уравнений, чистописания, исторических дат и чернильных перьев. Но сказать об этом в лицо никто не решался. Лишь однажды дальняя родственница по фамилии Розальская, словно невзначай, бросила:
– Дети, запоем читающие книги и считающие своей обязанностью во всём превзойти сверстников, к юности становятся опустошёнными.
Старания Константина не прошли даром: к двенадцати годам сын говорил на нескольких языках, играл на клавесине и ещё парочке музыкальных инструментов, писал душещипательные повести и неоднократно обыгрывал в шахматы отца и его друзей.
Однако, сам мальчик питал жгучую страсть к рисованию. Сначала в его картинах не было ничего выдающегося – обыкновенная детская мазня. Отец морщил нос, говоря, что «эту дурь нужно выкинуть из головы», зато мама приходила в восторг. Несколько раз она осмеливалась поднять эту тему в разговорах с мужем. Что неплохо бы заменить два урока арифметики уроками рисования, если сыну это нравится, но мужчина лишь отмахивался.
Он прислушивался к близким людям, но только в том случае, если они оказывались достаточно сильными, чтобы отстоять свою точку зрения и доказать, что так будет лучше. Татьяне оставалось лишь принять позицию супруга:
– Он глава семьи, ему виднее.
– Я его воспитываю, как нужно, – часто говорил Константин. – Он уже стал гораздо покладистее. Глядишь, на моих нервах толковым человеком вырастет.
Но радоваться было рано. Вступив в непростую стадию взросления, Влад стал практически неуправляемым. Всё чаще заявлял о своих правах, к тому же, умел находить в человеческих душах самые уязвимые места, и бил по ним наотмашь, не задумываясь. Однажды он заявил, что отец «пытается отыграться на нём за свою нереализованность», и родитель впервые отвесил отпрыску звонкую оплеуху.
Сам Константин воспитывался в спартанских условиях: отец и дед били его за каждую провинность. Именно поэтому он не хотел быть похожим на них. До этого случая у него рука на сына не поднималась. И лишь когда из глаз жены брызнули слёзы, а гордый мальчишка ушёл в свою комнату, Константин заставил себя пересмотреть взгляды на воспитание наследника.
– Проблемный у нас сынок, конечно, – тем же вечером говорила успокоившаяся барыня. – Но я считаю, что дети не могут быть виноватыми. Виноваты всегда мы, взрослые. Не так воспитали, недоглядели, что-то не объяснили…
Константин на следующий день помирился с сыном и даже пообещал пригласить в усадьбу учителя рисования. Жизнь вошла в мирное русло, но, как оказалось, ненадолго.

***
Мальчик рос, превратившись из Владика в молодого аристократа Владислава Константиновича. Ему уже исполнилось тринадцать, и родители всё чаще задумывались, как сложится его судьба. Мать говорила, что ему нужно серьёзно заняться живописью, а лучше уехать куда-нибудь подальше, и пусть мотает жизнь. Мир посмотрит, людей узнает.
Отец её поддерживал, но считал, что перед этим сыну обязательно нужно жениться – в среде дворян полноценным и взрослым считался лишь семейный человек.
Юноша любил мать и уважал отца, но женитьба в его планы не входила, и он неоднократно говорил, что если и женится, то исключительно по большой любви.
В один из дней поздней осени Татьяна объявила о беременности. Её глаза светились счастьем, Константин устроил по этому поводу грандиозный пир, и лишь Влад осоловело пробормотал: «Поздравляю» и поспешил переключить внимание на что-то другое.
В нём не было ревности, он не боялся, что родители будут слишком увлечены заботами о малыше. Юноша придерживался позиции: «Если желаешь своим детям добра – оставь их в покое», и был бы рад, если бы ему дали свободу. Но, вопреки здравому смыслу, в его душу впервые закрылся необъяснимый ужас.
Родители и раньше замечали, что у сына очень хорошо развита интуиция. Если перед выходом из дома Влад говорил, что они что-то забыли, вся семья тут же начинала вспоминать, что именно. Если он заявлял, что сумка, которую отец взял в дорогу, ненадёжная и может порваться, тот прислушивался и брал другую. Его опасения никогда не были ложными. Константин посмеивался, называя сына Нострадамусом, Татьяна лишний раз убеждалась, что их мальчишка – поцелованный богом. Однако, столь сильного и беспричинного страха Владислав никогда не испытывал.
Беременность молодой барыни протекала тяжело. Она постоянно жаловалась на усталость, страдала от бессонницы и мало ела. Константин, заподозрив неладное, окружил жену врачами, травницами и повитухами. Ей делали растирания, поили настойками, обеспечивали полный покой, но это приносило лишь временный эффект. Стоило на день прервать процедуры, как самочувствие пациентки вновь ухудшалось. Ситуацию усугубляла перенесённая недавно простуда, которая чуть не перетекла в воспаление лёгких.
Атмосфера в усадьбе стала очень гнетущей. Константин был задумчив и немногословен, попытки убедить его в благоприятном исходе событий ни к чему не приводили. Набожная Татьяна решила, что прогневила бога, и принялась вышивать иконы и делать взносы в монастыри. Владислав чувствовал себя лишним и целыми днями сидел на улице – читал книги или искал птичьи перья для коллекции.
Незадолго до родов жены Константин произнёс фразу, которую молодой аристократ впоследствии с содроганием вспоминал несколько лет:
– Между нами никогда не было бурной страсти или немыслимой нежности. Обоюдная привязанность, благодарность, привычка. Но потом я понял, что эта женщина мне дороже всех на свете. Я никогда никого так не любил.
Роды начались внезапно, за пару месяцев до положенного срока. Утром Владислав заметил слёзы в глазах матери, но она сказала, что ночью читала роман о любви и предательстве:
– Конец настолько трагичный, что трудно оставаться спокойной. А сегодня перечитала и снова всплакнула.
Позавтракала кефиром и кусочком пирога, поднялась в спальню, и очень скоро по длинным коридорам усадьбы раздался её нечеловеческий крик.
Влад не помнил, как дёргал ручку двери, плакал и хватал крепостных за руки, умоляя «хоть чем-нибудь помочь маме», как девки трогали его лоб, проверяя, не поднялась ли температура, и как усаживали его на диван, поднося к губам чашку с травяным отваром.
В памяти сохранились лишь полные страха глаза отца и важное сопение седовласого доктора; он долго хлопал дверями, просил то открыть, то закрыть вентиляции, то принести кипячёной воды, то сохранять спокойствие, гремел инструментами, а стук его ботинок неприятно отдавался в голове.
Через час доктор заявил, что в одиночку не справится, и нужно посылать за напарниками; сохранить жизнь ребёнка не удалось, а роженица в крайне тяжёлом состоянии.Но помощь не понадобилась. Татьяна умерла в ту самую минуту, когда муж, наплевав на предостережения, забежал в спальню и потряс её за плечи со словами:
– Всё будет хорошо, слышишь? Только держись, прошу тебя!

***
Константин до последнего не хотел верить в скоропостижную смерть жены. Горе и шок утраты были столь велики, что он двое суток пролежал на диване, периодически погружаясь в беспокойную дрёму. Но крепостные хорошо знали господина, и были уверены, что он поправится. Куда больше их беспокоило состояние Владислава.
С юношей творилось что-то невообразимое. Сначала он разбил зеркало, усеяв осколками и залив кровью пол в гостиной. Затем собрал все имеющиеся в поместье иконы и сжёг их на заднем дворе. Свидетели говорили, что глядя на пламя, он смеялся как умалишенный. Весь оставшийся день мальчик рыдал и проклинал всё на свете. Уснул он лишь на третьи сутки, и сквозь сон ощущал, как его глядят по волосам знакомые ладони.
– Ничего, сынок, – охрипшим голосом говорил сидящий рядом отец. – Мы с тобой сильные. Выкарабкаемся. Нам теперь друг за друга держаться нужно…
На похоронах Константин держался так стойко, что каждый, имеющий отношение к его семье, грустно вздыхал и отводил взор. Не человек – глыба. Всё приближенные знали, как он заботился о жене. И одному богу известно, что сейчас творилось в его душе.
На поминках барин так же не проронил ни звука, лишь когда собравшиеся начали вспоминать покойницу хорошими словами, протолкнув ком в горле, произнёс:
– Она была… очень располагающим к себе человеком. Пусть покоится с миром.
Об этих суховатых, словно брошенных невзначай словах узнали недоброжелатели, с лёгкой руки которых по округе поползли слухи, что «господин Оболенский не очень-то расстроился, что у него жена умерла».

***
После похорон Константин, как тогда казалось, быстро успокоился. Крепостные удивлялись его хладнокровию, и лишь Влад видел, как на самом деле страдает папа. Как он временами закрывает рот ладонью, пытаясь подавить крики, как плачет по ночам, перебирая платья и украшения жены. На попытки юноши поговорить мужчина отвечал отстраненно:
– Маму помни и люби. Но ей – спать вечным сном, а нам – жить.
Но однажды, проходя мимо комнаты отца, Влад не выдержал. Распахнул двери и, услышав всхлипы, напрямую спросил:
– Скучаешь по маме? Давай вместе скучать, легче станет.
Всю ночь они просидели, предаваясь воспоминаниям, а наутро господин впрямь почувствовал себя лучше.
Первые несколько месяцев сын был для него единственной отрадой. Но время шло, Владислав взрослел, горе потери утихало, нужно было возвращаться в привычный ритм жизни, работать, заводить новые знакомства, не пропускать светские приёмы. Константин понимал, что не сможет долго возиться с юношей, мечтающим поскорее обрести независимость, и поручал заботу о нём учителям и крепостным.
И без того избалованный и своенравный Влад, почувствовав вседозволенность, превратился в умелого манипулятора, создающего конфликты на ровном месте и не умеющего держать язык за зубами.
В те редкие недели, которые отец проводил дома, ссоры становились обыденным явлением, и каждая из них была олицетворением пословицы «нашла коса на камень». Влад твёрдо стоял на своём и умел незаметно перевернуть слова отца с ног на голову, но и Константин от него не отставал.
­– Послушай, это глупо, – сказал мужчина однажды, видя, что очередная стычка ни к чему не привела. – Я даже не понимаю, из-за чего мы, прости за выражение, собачимся. Кто начинает эти перебранки? Ещё пару минут назад мы спокойно обсуждали уехавшего в Петербург господина Афанасьева, а сейчас готовы друг друга со свету сжить!
Видя, что сын не собирается идти на примирение, он продолжил:
– Почему ты ко мне так относишься? Объясни, что настолько ужасного я тебе сделал? Для столь серьёзной обиды нужны веские причины.
– Если бы Вы уделяли меньше внимания своим многочисленным знакомым и бумагам, – наконец не выдержал Влад, – и почаще бы сидели дома, говоря маме, как сильно любите и нуждаетесь в ней, возможно, она сейчас была бы жива! Нужно было быть дураком, чтобы не заметить, что в последние годы она жила в постоянном страхе за Вас!
– Ну что ты глупости болтаешь!
– Я Вам говорил, что ей нельзя рожать! Я предчувствовал что-то ужасное, но Вы от меня отмахнулись, как от назойливой мухи: а, мол, ерунда. Вот и пожинайте плоды собственной упрямости!
– Господи, да как у тебя язык поворачивается! – взмолился мужчина, почувствовав дурноту. – Вырастили на свою голову! Ты забыл, с кем говоришь? Да в случившемся никто не виноват! Даже если предположить, что я в чём-то был не прав, что мне теперь, круглосуточно изводить себя за это?
– А я бы изводил! – ещё сильнее распалился юноша. – Глаз бы не сомкнул, зная, что моей любимой женщины нет в живых!
– Какой ты ещё… ребенок. Посмотрим, как сложится твоя судьба.
Через несколько лет Константину поступило предложение о переезде в Петербург, которое он с радостью принял. Владиславу уже исполнилось шестнадцать, и пришла пора предоставить ему долгожданную свободу.
Но предварительно господин решил отыскать сыну достойную жену; пусть остепенится, детей заведёт, и в люди будет не стыдно выйти. Не век же ему идиотом быть: то мрачные картины рисовать, то с бродячими музыкантами якшаться.
Проблемный отпрыск вырос в прекрасного молодого человека. Его портило лишь худощавое телосложение и стиль одежды. Несмотря на то, что вкус у него был, Владислав наотрез отказывался надевать что-либо кроме длиннополых фраков, чёрных рубашек и таких же штанов. Лишь в исключительных случаях траурные одеяния сменялись белыми жилетами и костюмами. Но излюбленным предметом его гардероба был длинный иссиня-черный плащ, который почти путался под ногами при ходьбе. Сначала Константин презрительно морщился, но затем махнул на всё рукой; пусть носит, что хочет.
– Отец, чёрный цвет очень благороден, – сказал однажды Владислав, приметив очередной осуждающий взгляд со стороны родителя. – Он вовсе не печальный и не скучный. Это оттенок творческой интеллигенции.
Благодаря знаменитой фамилии и необычному образу, имя молодого человека быстро обросло легендами и домыслами. Некоторые бабки подозревали его в связи с чёрной магией, а когда Владислав украшал шею тяжёлыми серебряными цепями, вовсе отплёвывались и при каждом его появлении на улице спешили зайти в дом.
Кто-то говорил, что он продал душу дьяволу за свои таланты и недюжинный ум, и теперь ждёт страшного суда, барышни гадали почему он при своей красоте живёт затворником и до сих пор не женился, и на этой почве появлялись совсем глупые истории. Например, что юноша сыграл тайную свадьбу, но не прожил в браке и полугода, так как отравил быстро надоевшую супружницу.
Константин по-прежнему жил в статусе вдовца. Строил отношения с женщинами, но ни к одной из них душа не лежала настолько, чтобы вновь пойти под венец. С одной из своих подруг – Светланой, он даже познакомил сына, но Владислав воспринял это в штыки.
– Отец, неужели у Вас хватит совести сделать эту барышню своей женой? – спросил наследник, едва Светлана скрылась из виду. – Вы прожили с мамой около пятнадцати лет. Она подарила Вам трёх детей, двое из которых, к великому сожалению, умерли. И она сама не пережила последних родов. А сейчас Вы как ни в чём не бывало пойдете в церковь и будете повторять клятвы, что когда-то давали ей? Да это неслыханно! Это не просто наглость, а, не побоюсь этого слова, кощунство!
Константин заглянул в честные глаза юноши и понял – он говорит это не со зла. Он действительно так считает.
– Влад, пойми…
– Нет, это Вы поймите! Я вовсе не бред несу! Настоящая любовь бывает один раз в жизни. И она, увы, не всегда – счастливая. Но если один из вас уходит, второй не имеет права на новые отношения!
– И что же, вдовцам всю оставшуюся жизнь слёзы лить? – мужчина не смог опустить иронию.
– Как Вы однобоко мыслите! Слёзы лить – необязательно. Живи, работай, занимайся творчеством, воспитывай детей, если они есть, общайся с друзьями. Но зачем обманываться, пытаясь засунуть других людей в ту дыру, что образовалась в сердце после ухода главной любви?
– Ох, тяжело тебе в жизни будет, – отцу ничего не оставалось, кроме как сочувствующе покачать головой. – С одной стороны, хорошо, что в тебе нет подлости и хитрости. Но эта наивность и вера в какую-то неземную любовь… Ты что, в сказке живёшь? В жизни все циклично. Люди сходятся, расходятся…
– И слушать ничего не желаю! Я остаюсь при своем мнении! – крикнул сын и вышел из комнаты.

***
Кандидатка на роль жены молодого дворянина нашлась очень быстро. Вера Лебедева была дочерью известных музыкантов, играла на нескольких музыкальных инструментах, разбиралась в литературных жанрах и очень любила поэзию. По характеру она была очень похожа на покойную Татьяну: тихая, немногословная, кроткая и очень прилежная.
Юная барышня так же славилась своей красотой – среднего роста, белокурая, изящная, с огромными светло-голубыми глазами, она напоминала скорее фарфоровую куклу, чем живого человека.
Константин был в восторге от будущей невестки, Владислав же в ответ на известие о своей скорой помолвке устроил грандиозный скандал. Он хотел писать картины, работать над повестями, посещать разные города, а что до любви – она сама его найдёт, как придёт время. Брак должен строиться на глубоких, взаимных чувствах, и уж точно не на инициативе родителей. Доводы отца о том, что он сам познакомился с будущей женой незадолго до свадебной церемонии, и это не помешало им прожить в счастливом браке много лет, на юношу не действовали.
Ссора затянулась, превратившись в холодную войну. Девки страдали от приступов мигрени, появляющихся каждый раз, когда отец и сын вновь начинали кричать друг на друга. Но теперь брак нерадивого отпрыска с юной барышней стал для Константина делом принципа.
В итоге Владислав сдался, но заверил, что с этого дня их отношения с родителем испорчены окончательно и бесповоротно. Его тон был столь серьёзным и холодным, что Константин даже содрогнулся. Дав благословление на брак, он уехал в Петербург, прихватив с собой все имеющиеся деньги, но оставив сыну поместье с несколькими крепостными душами.
Свадьба пела и плясала больше трёх дней, но невооружённым глазом было заметно, что молодожёнам эта мишура доставляет только дискомфорт. Вера, как выяснилось, страдала от приступов удушья и часто падала в обмороки, поэтому рядом с ней всегда находились прислужницы, готовые оказать первую помощь. А Владислав мечтал вернуться в свою комнату и уткнуться в хорошую книгу.
Когда веселье закончилось, он решил впервые поговорить с новоиспеченной женой:
– Раз уж мы вынуждены жить под одной крышей, предлагаю узнать друг друга получше. Какое у Вас любимое литературное произведение?
Девушка потупила грустные, словно написанные берлинской лазурью, глаза:
– Я полюблю всё, что любите Вы.
В этот момент молодой человек понял, что их союз обречён.
Со временем он по-своему привязался к Вере, но это нельзя было назвать любовью. Ему нравились её платья, длинные ресницы, осанка, но он по-прежнему смотрел на неё как на куклу или искусно написанную картину, но не как на любимую и желанную женщину.
Вера продолжала обращаться к мужу исключительно на «Вы», робела, когда он заглядывал ей в лицо, и иногда плакала в подушку, проклиная дерзость родителей, связавших её судьбу с совершенно чужим ей человеком.
Чаще всего супруги находились по разным комнатам, но изредка терзаемый скукой или бессонницей Оболенский приходил к Вере, чтобы попросить её почитать вслух какую-нибудь из книг на полке. Поначалу голос девушки дрожал, а руки потели, но со временем она стала чувствовать себя увереннее и читала без запинок. Владислав, слушая монотонное бормотание, начинал засыпать, затем говорил: «Достаточно», и уходил к себе.
Юная Вера Лебедева умерла от тяжёлого воспаления лёгких через два года после своего вынужденного замужества. Она боялась врачей и до последнего отказывалась обращаться к ним, предпочитая лечить хрипы в лёгких парным коровьим молоком.
Владислав, которого не особо волновало здоровье супруги, и который относился к ней как к чему-то такому же обыденному и унылому, как падающий за окном снег или щебетание пташек, решил остаться в стороне. Он был уверен, что с девушкой ничего не случится.
И только в один из зимних дней, услышав из спальни супруги сдавленные хрипы, юноша впервые почувствовал беспокойство. Он несколько раз с силой постучал в дверь. Вера открыла через пару минут и тут же снова упала на кровать. Она была бледна, словно полотно, и совсем обессилена.
Никогда прежде не видевший людей в подобном состоянии Оболенский отшатнулся, после чего велел вознице привезти доктора, а сам подошёл к жене и впервые за два года взял её за руку. Барышня дышала через раз, глаза её были закрыты.
– «Она умирает»… – пронеслось в голове у непутёвого мужа.
Он не знал, что сказать и чем помочь. Но вместе с сожалением в его душу закралось чувство непосильной вины. Если бы он заставил её сходить к доктору, если бы не был настолько равнодушным, если бы сделал хоть что-то...
– Прости меня… – Владислав погладил волосы девушки и лёгким движением положил хрупкое тело на свои колени. – Прости.
Доктор приехал спустя час, но Вера уже не дышала. Молодой барин, так рано ставший вдовцом, не говоря ни слова, вышел из спальни, в которой, как теперь казалось, даже в воздухе витал запах смерти, и закрылся в своей комнате, где просидел весь следующий день, не выйдя даже к обеду. Он не чувствовал невосполнимой утраты, желания рыдать и биться в истерике. Им овладели лишь вина за чужую смерть и головная боль.
На следующий день состоялись похороны, которые по приказу Владислава организовали чужие люди. На них присутствовал только он сам и мать Веры.
Оболенский слышал, как девки шептались между собой, какой он бесчеловечный. Слышал, как старая кухарка в разговоре со своей помощницей назвала его «иродом, загубившим замечательную девушку». Знал, что по соседним поместьям поползли слухи о том, что с таким нравом и отношением к людям он больше никогда не женится. Но ему было всё равно.
Через два дня мучимый бессонницей юноша по привычке подошёл к спальне Веры, но тут же отпрянул. Только сейчас он понял, что ничего этого: книг, стихотворений, тихого голоса, шуршаний платьев, взгляда грустных глаз… больше не будет. Его затрясло. Тишина опустевшей усадьбы обрушилась на голову, словно большой снежный ком. Никогда больше он не заходил в эту спальню и не прикасался к книжной полке.
Эта неожиданная трагедия сделала и без того своеобразного молодого человека вращающимся в сомнительных кругах маргиналом. Он стал вести богемный образ жизни: подолгу не жил дома, заводил кратковременные романы, выпивал.
Вскоре Оболенский приказал оградить поместье огромным забором, который бы скрыл от посторонних глаз всё, что происходило за его пределами, лично проследил за установкой на двери более прочного замка, и запретил кому бы то ни было заходить в барскую спальню без стука. Нарушение этого правила, как он объяснил позже, каралось вплоть до избиения плетью, именно поэтому крепостные его ни разу не нарушили.

***
– Не беспокойтесь, ей намного лучше, – тощая женщина средних лет участливо взглянула на своего барина. Её тёмно-русая коса мёртвой змеёй лежала между лопаток, руки подрагивали.
Она испытывала странную неприязнь к этому человеку, к его безразличному взгляду и «механическим» движениям. Даже его неизменная улыбка уголками губ заставляла её покрываться мурашками.
Господин отвернулся от окна, бросив беглый взгляд на вошедшую:
– Спасибо, Зоя. Можешь быть свободна, позже я сам к ней спущусь.
Плащ иссиня-черного цвета доходил до щиколоток и шуршал при ходьбе. Белоснежная чёлка падала на глаза. Паучьи пальцы постукивали по стенам и письменному столу. Молодой человек пребывал в состоянии сильнейшего душевного замешательства. Неожиданно для себя он начал понимать, что его тянуло к этой странной девушке, которую, увы, так некстати пробрала лихорадка. Уже третий день его таинственная гостья пребывала в беспокойной дрёме, просыпаясь лишь для того, чтобы выпить травяной отвар и спросить, который час.
Смотря в одну точку, Владислав вспоминал её улыбку и нездоровый блеск в серо-зелёных глазах. Барина отвлек стук в дверь. Не изменившись в лице, он дал разрешение войти. На пороге возникла та же женщина:
– Господин, она проснулась.
– Что за своеволие? – вдруг отрезал аристократ. – Кто вам отдавал приказ тащить в моё поместье незнакомую барышню?
– Барин, это не я! – принялась оправдываться Зоя. – Во всем Тимофей, оболтус, виноват!
– Любите вы вину друг на друга перекладывать. Ладно, ступай. Сил на вас нет!
Прислужница поспешно удалилась, а Оболенский пошёл вслед за ней, спустился на первый этаж и постучал в громоздкие двери. Их открыла полнотелая крестьянка с каштановыми волосами и карими глазами, в уголках которых уже появились первые морщинки.
Владислав посмотрел на кровать. На белоснежных подушках раскинулись чёрные, как смоль, волосы, создавая невообразимый контраст. Их обладательница – юная бледнокожая девушка в ночной рубашке – лежала неподвижно и смотрела в потолок измученным взглядом.
Чернильное перо выпало из вмиг онемевших пальцев молодого аристократа.
– «И что я ей скажу?» – пронеслось у него в голове.
Гостья повернула голову и вздрогнула. Их взгляды встретились.
– Здравствуйте, – пробормотала она.
Он не знал, сколько находился в прострации, прежде чем мысли начали собираться в кучу: может, две минуты, а может, полчаса.
– Добрый день.
Девушку обуял неописуемый страх. Кто этот человек? Что она о нём знает? Где вообще находится?
– Вы в безопасности. Не волнуйтесь. Вас, кажется, Дарьей зовут?
– Да… Дарья Елагина, – пролепетала она, вспомнив, как назвала своё имя лохматому мужику в неопрятном кафтане. – Простите, а Вы…
– Владислав Оболенский. Владелец этого поместья.
Барышня огляделась вокруг. Всё очень чистенько, аккуратно, дорого. И в сравнение не идёт с тем хаосом, что творился в её усадьбе. Неужто она попала в гости к великосветской богеме?
– Как я оказалась здесь? Я кое-что помню, но очень смутно.
– Вам стало плохо прямо во время прогулки, – сочувствующе улыбнулся Владислав. – Вы упали в обморок. Поблизости был только мой возница, который и доставил Вас сюда. После доктор доложил, что у Вас случился припадок, вот и пролежали в забытье почти три дня кряду.
– Говорила мне Ефросинья, ничем хорошим эти прогулки не закончатся! – простонала Дарья. – Ради всего святого, простите за доставленные неудобства!
– Ничего страшного. Не хочу показаться навязчивым, но Вам просто необходимо перекусить.
– Да, я выйду, – кивнула девушка и убрала с лица непослушные волосы.

***
Через десять минут гостья сидела за большим столом, покрытым белой скатертью, и смотрела, как прислужницы подают ей чай в золотистой посуде.
– Простите за нетактичный вопрос, но откуда Вы приехали? – обратился к ней Владислав.
– Из деревни, – ответила девушка и потупила взор, ожидая насмешки или удивления, но на молодого человека её слова произвели прямо противоположное впечатление:
– О, чудесные места! Рай для художника или поэта. Что Вы находите более притягательным: встречу рассвета на берегу речушки, или знойный летний день на лугу, с неповторимым ароматом трав и цветов?
– «Что я нахожу более притягательным? – мысленно переспросила Дарья и тут же залилась краской от данного себе ответа: – Вас. Не видела ничего и никого притягательнее».
С сидящего напротив неё господина можно было писать иконы или портреты героев античных романов: такие выразительные глаза и правильные черты лица!
– Я что-то не то спросил? – поинтересовался собеседник, вернув её в реальность.
– Нет, всё в порядке. Я просто… думала. Знойные дни меня не привлекают. Я не люблю духоту. Да и рассветы не встречаю, предпочитаю поспать подольше. Если в чем-то и есть особая атмосфера, то в деревенской зимней ночи.
– Мне тоже нравится зима… – протянул Оболенский, но быстро осёкся: – Извините, что перебил. Продолжайте.
– Уют, таинственность, мистицизм… Так и тянет закутаться в плед, взять чашку горячего молока с мёдом и читать байки о русалках, леших и домовых. Вряд ли такой серьёзный человек, как Вы, интересуется народным фольклором, но…
– Почему же? В фольклоре есть легенды, кажущиеся мне очень интересными. Например, о том, что в ночь на Ивана Купалу можно найти цветок папоротника.
– А Вы в это верите? – глаза темноволосой красавицы загорелись азартом. Так бывало всякий раз, когда тема разговора её по-настоящему интересовала.
– Не знаю. Но в юности я написал повесть, в которой главной героине удаётся заполучить заветный цветок.
– Правда? – Дарья непроизвольно подалась вперед. – Получается, Вы писатель?
Владислав отметил, что сейчас она выглядела ещё привлекательнее. В серо-зелёных глазах плясали крохотные звёздочки, губы и щеки налились кровью, и напоминали зарю, местами освещающую мраморную кожу.
– Боже упаси! Этого звания не достоин ни я, ни большинство тех, кто пишет паршивые рассказики в захудалые газетёнки. Писатель – это гений. Тот, чьё творчество способно перевернуть взгляды на жизнь, вдохновить и поднять из могилы. И таких, увы, единицы. Все остальные – не состоявшие в творчестве бездари.
Не ожидающая столь дерзкого ответа Дарья резко отпрянула:
– Мне кажется, Вы очень придирчивы к себе.
Владислав выдержал недолгую пазу, после чего сменил тему:
– «Вы» уместно в документах. А мы, полагаю, примерно одного возраста.
Он не мог не заметить, что девушка сильно нервничала; она теребила скатерть, опускала глаза и немного заикалась. Оболенский вообще хорошо разбирался в людях, почти безошибочно и сразу угадывая их эмоциональное состояние.
– Вам снова нехорошо? – спросил он, ещё сильнее смутив свою новую знакомую.
– Мне пора возвращаться в своё поместье. Ещё раз огромное спасибо. Я живу неподалёку, думаю, мы вскоре встретимся.
– «Это маловероятно», – мысленно усмехнулся Владислав, который привык избегать приёмов и походов в гости. – Хорошо, – уже вслух произнёс он. – Я прикажу Тимофею отвезти Вас домой. Пожалуйста, берегите себя.

***
Господину не спалось, хотя часы показывали третий час ночи. Не вставая с кресла, он позвонил в лежащий на подлокотнике колокольчик, после чего в комнату вошла та же худая женщина с тёмно-русыми волосами.
– Позови ко мне Тимофея, – отдал приказ Оболенский.
Через пару минут в спальню, постучавшись, вошёл мужик средних лет в заткнутой за пояс грязной рубашке, чёрных штанах и длинных сапогах с тяжёлой подошвой. Его волосы были всклокочены, а голос груб из-за простуды.
– Вы меня звали, барин?
– Да, садись, Тимофей, – Владислав кивнул на деревянную табуретку.
Мужик, немного потупившись, сел. Он не боялся своего барина, и по его спине не бегали мурашки от ледяного взгляда серых глаз. Оболенский любил разговаривать с ним, часто звал, чтобы узнать, что он думает насчёт организованного им приёма, и не строят ли другие прислужники козней.
Тимофей служил возницей, параллельно выполнял работу по дому, но незаметно стал кем-то вроде правой руки господина, за что остальные крестьяне его недолюбливали, но он и не особо нуждался в их обществе.
Было видно, что Владислав хочет что-то спросить, но не может подобрать нужных слов. Наконец он посмотрел на слугу:
– Ты обратил внимание на нашу сегодняшнюю гостью?
– На ту, которую я отвёз в соседнее поместье? – вопросом на вопрос ответил Тимофей. – Как-то не пришлось.
– И всё же, что ты можешь о ней сказать?
Крестьянин почувствовал себя неловко. Несмотря на хорошие отношения с барином, он опасался нелестно отзываться о тех, кто бывал в этом доме. И хотя Дарья произвела на него странное впечатление, показавшись излишне нервной и дёрганной, да и во всём её образе, начиная от чёрного платья и заканчивая серо-зелёными глазами, было что-то мистическое, оттого и потенциально опасное, он ответил лишь:
– Очень приятная сударыня; скромна, обходительна.
Владислав еле заметно кивнул. После нескольких минут, проведённых в полной тишине, он велел Тимофею уйти.

***
Дарья Елагина не спала всю ночь. Преследуемая непонятными страхами и мигренью, она металась из угла в угол, как подстреленное животное. То и дело открывала и закрывала вентиляции, листала и отбрасывала от себя книги и несколько раз посылала за чаем Ефросинью – полнотелую русоволосую женщину с грубыми чертами лица.
Эта крепостная была единственной, кто помнил Дарью четырёхлетней вечно заплаканной девочкой. Ещё в то время женщина прониклась к ней состраданием, и до сих пор испытывала почти материнские чувства.
С наступлением рассвета юная барыня бросилась к письменному столу и написала в дневнике неровным почерком:

«Если бы у меня спросили, что такое эстетическое наслаждение, я бы показала портрет этого молодого человека. Он выглядит так, словно сошёл с полотна известного художника, или с театральной сцены, где играл главного героя драматической постановки, готического принца из моих сокровенных фантазий. Удивительно, но даже его имя и фамилия звучат слишком величественно и красиво…»

Через час она вышла в столовую, облачённая в праздничное платье ярко-красного цвета с чёрными вкраплениями, и с восторгом, переходящим чуть ли не в истерику, объявила, что вечером у неё состоится приём высокопоставленных особ, где особое внимание будет уделено господам из соседних поместий.
Где-то через три часа, которые, как показалось Дарье, тянулись нестерпимо долго, Ефросинья доложила, что приглашения разосланы, комнаты убраны, а стол накрыт. Девушка была рада. Ничто не могло помешать этому вечеру: ни дождь за окном, ни донимающая её мигрень.
Подойдя к огромному зеркалу в серебряной оправе, она отметила, что выглядит очень привлекательно, хоть её красота и разнилась с красотой белокурых розовощёких девчонок, смеющихся в полный рот.
Утончённые черты лица, острые скулы и бледная кожа навевали мысли о чем-то мистическом, а чёрные длинные волосы вовсе делали её похожей на ведьму. Особым изяществом отличались руки с тонкими пальцами, аккуратными ногтями и выступающими венами.
Дарья снова улыбнулась. Конечно, всё пройдет замечательно. Иначе быть не может.

***
Оболенский сидел за столом, закинув ногу на ногу, и грустил так, что воробьи за окном дохли. День не задался с самого утра, с того момента, как одна донельзя испуганная прислужница доложила ему, что висящие в коридоре картины по ночам оживают, и княгиня Гончарова, изображённая на одной из них, вчера превратилась в монстра с серой кожей и вытянутым лицом, напоминающим собачье.
Владислав не сомневался, что эти полотна, доставшиеся ему от прадеда, пережившие пожар, множество болезней, покушений на убийства и смертей, произошедших в разные периоды времени, действительно хранили в себе нехорошую энергетику. Но эти бабьи рассказы о призраках и полнолунии заставляли его испытывать головную боль. Будь на его месте кто-нибудь другой, он бы закричал или ударил кулаком по столу. Но Владислав лишь приказал больше никогда не заводить в стенах поместья подобных разговоров и велел подавать чай.
Когда часы пробили полдень, в столовую вошёл Тимофей и, подав барину небольшой свёрток, сказал, что это – приглашение на приём, который устраивает аристократка из соседнего поместья, Дарья Елагина.
Оболенский повёл бровью. Его новая знакомая не говорила о скором приёме гостей. Но так как приглашение на шесть часов вечера, времени на раздумья и сборы было более чем достаточно.
С одной стороны, благодетелю не хотелось покидать усадьбу. Но с другой, ещё при первой встрече он почувствовал интерес к этой барышне, овеянной ореолом загадочности.
К половине шестого Оболенский, решив, что он ничего не теряет и, так или иначе, сможет покинуть приём в любой момент, приказал подать к крыльцу лошадей.

***
Комната, в которую он вошёл, напоминала расписную галерею. Со всех сторон на него смотрели прекрасные дамы, позировавшие на фоне берёз, воды или за столом, юноши со шпагами, седобородые старики, чей взгляд выражал вселенскую мудрость, девочки в пышных платьях. Владислав так же обратил внимание на преобладающий на полотнах красный цвет; ярко-красные яблоки, алые гроздья рябин, пунцовые щёки детей и бордовые перчатки девушек...
Посреди комнаты стоял стол, ломившийся от разнообразных блюд и напитков. Гости, коих к удивлению Оболенского было немного, пили вино, вели разговоры и посмеивались. Молодой человек встал поодаль, пожал руки нескольким мужчинам и улыбнулся дамам. Вся эта мишура заставляла его чувствовать дискомфорт.
Девушка, которую он заметил стоящей у стены, была мало похожа на его недавнюю знакомую. Её волосы сейчас были убраны в высокую причёску, украшенную заколкой в виде розы, а платье было настолько роскошным, что от одного его вида становилось неловко. Подобранные со вкусом драгоценности переливались в мерцании свечей.
– Говорят, нельзя трогать произведения искусства, но я нарушу это правило.
Дарья вздрогнула, когда на её плечо легла прохладная ладонь:
– Простите, а Вы…
– Вы меня не узнаёте? Мы недавно с Вами виделись. Я Владислав.
– Не ожидала, что Вы придёте. Но я очень рада Вас видеть.
– Могу сказать то же самое. И да, мы договорились перейти на «ты».
Но Дарью смущала такого рода настойчивость. Согласие общаться с мужчиной в приятельском тоне словно накладывало на неё обязательства развития дальнейших отношений. А она привыкла держать дистанцию.
– Думаю, это лишнее. Мы даже не друзья…
– Как Вам будет угодно, – согласился молодой человек, прежде чем девушка закончила мысль. – Возможно, я впрямь тороплю события. Вижу, все хорошо проводят время. Вы замечательный организатор.
– А у вас здесь очень необычно. Я имею в виду Москву. Совсем иная культура.
– Это Вы ещё в Петербурге не были! Свято место творческой интеллигенции! Позже я могу рассказать об этом подробнее, а пока… Не согласитесь ли Вы потанцевать со мной?
Юная барыня едва удержалась на ногах. Она никогда не танцевала и завидовала тем, кто умел это делать. Вопрос застал бедняжку врасплох, и она бы непременно расплакалась, если бы имела возможность уединиться.
– Я Вас чем-то обидел?
– Вовсе нет. Просто я… не умею танцевать.
– Ничего страшного, – ответ ни капли не смутил Владислава. – Я Вас научу.

***
Стоящие поодаль барышни наблюдали за их танцем с нескрываемым удивлением. Раскрасневшаяся от смущения Дарья то и дело наступала на туфли партнёра, а Владислав не знал, куда деть руки, и неловко ощупывал талию новой подруги, думая, что прижав её к себе, он позволит себе лишнего.
– Фи, на ней даже нет перчаток! – скривила носик девушка в голубом платье.
– Она ему все ноги оттопчет! – кивнула барышня в белом с причёской в несколько ярусов.
– Обратите внимание, как он на неё смотрит! – зашептала ещё одна юная помещица, прикрыв рот ладонью. – Она ему точно нравится!
– Да помолчи ты! – одёрнула её мать: степенная и уже немолодая женщина. – Чего болтаешь зря? Какой там «нравится!» Неясно, что ли, что она его приворожила?
– Ой, что Вы говорите! – вмешалась в разговор дама средних лет, в избытке украшенная кольцами и браслетами. – Неужто?!
– А то! Вы повнимательнее посмотрите на неё, настоящая ведьма! Худая, как щепка, и глаза страшные, точно дьявольские...
– А вырядилась-то как!
Тем временем музыка стихла. Женщины прикусили языки. Оболенский остался доволен танцем, хотя Дарья и восприняла его благодарность как лесть.
Мужчины смотрели на светловолосого аристократа с нескрываемой завистью. До его появления каждый пытался потанцевать с хозяйкой вечера, но она вела себя отстранённо и недружелюбно. А что в итоге? Стоило этому проходимцу возникнуть на пороге, как она не только согласилась на танец, но ещё и смотрела на него, словно на идола.
– Надоело! – не выдержал один из помещиков. – Что я тут забыл? Надеялся познакомиться с миловидной дамой, а получил почти плевок в лицо. Все гостьи замужем, да и сама госпожа Елагина увлечена другим.
– Да тише! – цыкнул на него стоящий рядом парень. – Хотя барышня та ещё штучка; дёрганная, мнительная. Наверное, этот господин был первым, с кем она познакомилась по прибытию сюда, вот и старается держаться поближе к нему.
– А чему удивляться? Говорят, её отец от женихов в глухой деревне прятал.
– Что-то в ней есть. Глаза, конечно, безумные, да и одеяния отталкивающие. Но всё равно очень утончённая особа; похожа на девушек из царских семей.
Между тем Дарья не отводила восторженного взгляда от своего главного гостя.
– У меня из головы не выходят Ваши слова о книге, героиня которой находит цветок папоротника, – сказала она. – Я очень люблю мистические истории. Может, Вы разрешите…
– Понимаю, к чему Вы клоните, – перебил Владислав. – Но я никогда никому не показывал своё творчество. Мои романы и повести – это что-то очень… узконаправленное, не предназначенное для широкой публики.
Дарья вспомнила о картинах в спальне Оболенского. Одна из них изображала кота с человеческим лицом, другая – обычный, на первый взгляд, кабак, однако при ближайшем рассмотрении было заметно, что у одного из посетителей вместо ног копыта, а на оконном стекле видны кровавые отпечатки ладоней. Тогда полотна показались девушке шуткой, но сейчас она поняла, что её приятель впрямь непрост.
– Вы знаете, что такое «белый стих?» – с улыбкой спросила дворянка.
– Кажется, это стих без рифмы, но с глубоким смыслом. Драма обычно пишется именно белым пятистопным ямбом. А почему Вы спросили?
– Раньше я писала стихи, но исключительно белые. И моя тётя всегда говорила, что это бредятина, и что будет лучше, если я оставлю своё творчество в домашнем архиве.
– Мне было бы интересно послушать, – искренне заметил Владислав. Он всегда предпочитал рифмам прозу.
Гости начали расходиться. Каждый намеревался поблагодарить Дарью за вкусные закуски и приятную музыку, но девушка лишь дежурно улыбалась.
– Жаль, что мы Вас утомили, – промолвил Владислав, заметив следы усталости на прекрасном личике. – Надеюсь, мы ещё встретимся.
Юная барыня сохраняла спокойствие, но все её существо кричало, что он не должен уходить. Только не сейчас, когда её одолевали паршивое самочувствие и безумные мысли, а впереди ждала целая ночь, в которой не будет ничего, кроме ветра за окном, разбросанных книг, прибегающей по первому зову Ефросиньи и чёрной тоски.
– Простите, – сдавленно пробормотала аристократка, – понимаю, это прозвучит странно и неприлично, но я бы хотела, чтобы Вы остались. Я прочту Вам свои стихи, можем ещё поговорить о литературе. Понимаете, меня несколько дней кряду мучают дурные мысли; не дают уснуть, нагоняют страх… Я не хочу оставаться одна.
Владислав сдержал усмешку. К нему первый раз обратились со столь неоднозначной просьбой. Как Дарья себе это представляет? Он не шут, не нянька, и не привык разбавлять чужое одиночество.
Молодой человек вгляделся в лицо собеседницы. Может, ему просто попалась чересчур темпераментная дамочка, которой не впервой зазывать в свою спальню малознакомых мужчин? Но краска, заливающая щёки и плечи девушки, говорила об обратном.
Будь на месте этой темноволосой ведьмы кто-нибудь другой, Владислав бы точно не стал слушать подобную ересь. Думать нужно, что предлагаешь уважаемому помещику! Но, смотря на Дарью, он осознавал, что не сможет ей отказать, тем более, нагрубить. Поэтому он лишь кивнул, выразив немое согласие.

***
Дарья Елагина росла слабым ребёнком, подверженным самым разнообразным болезням, начиная от постоянных простуд и заканчивая приступами, напоминающими конвульсии одержимых.
Её мать, Калерия Елагина, излишне дёрганная и мнительная женщина, с такими же чёрными, длинными и постоянно спутанными волосами, имела много странных пристрастий и привычек. Например, в один день она изрезала в лохмотья все свои платья, тем самым, в прямом смысле, пустив на тряпки половину состояния.
Часто у девушки случался неконтролируемый смех, которого как огня боялись крепостные, ведь за ним почти всегда следовал прилив агрессии, во время которого она бросалась посудой, поленьями дров – всем, что под руку попадётся – в любого, кто оказался рядом.
Крепостные не имели права прятаться или давать отпор. Всё, что им оставалось, – терпеть побои и отмалчиваться, когда барыня, имевшая так же особенность быстро забывать о своих припадках, спрашивала, что с ними приключилось, и откуда на их лицах увечья.
Дочь она воспитывала в строгости и изоляции, часто, смотря ей прямо в глаза, горячо и сбивчиво шептала, что их окружают враги и что никому нельзя доверять, а мысли, какими бы они ни были, лучше хранить только в голове.
Но, несмотря на это, Даша чувствовала, что мать её любит. Она убеждалась в этом всякий раз, когда родительница гладила её по голове или, видя, что Дашенька грустит, спрашивала, что она может сделать, чтобы ей стало лучше.
– «Я нужна ей, – часто думала девчушка. – Просто она не умеет показывать свои чувства».
Отец, Григорий Елагин, такой же раздражительный и непростой человек, уделял дочери крайне мало времени, и отмахивался, если та подходила к нему с разговорами и вопросами. К жене он относился равнодушно, и каждый второй живущий неподалёку светский человек знал, что он изменял ей со множеством симпатичных (и не очень) девиц.
Зимой свои безрадостные дни Даша коротала сидя на большом подоконнике и вырисовывая пальчиком на заледеневшем окне причудливые узоры, летом, расположившись на траве, рисовала деревья и яркое солнце.
Несмотря на царящую в семье обстановку, девочка искренне любила маму и хотела стать ближе к папе. Поэтому, когда в один из первых зимних дней опечаленный отец сказал, что мамы больше нет, это стало для Дашеньки настоящим ударом, оставившем след на всей её дальнейшей жизни.
Из подслушанного разговора папы с какой-то рыжеволосой дамой она узнала, что мама отравилась и очень скоро умерла. Девчушка не знала значения ни одного из этих слов, но детскую душу сковал такой необъяснимый ужас, что она, распахнув двери своей комнаты, бросилась к папе, кинулась ему на шею и зашлась в безумном крике. Григорий очень испугался и поспешил послать за доктором.
Тот приехал через пару часов, в течении которых Даша по-прежнему висела на шее отца, плача так, что у всех, кто находился неподалёку, включая грубых мужиков-крепостных, разрывалось сердце.
Не без применения силы доктор расцепил пальчики девочки и, усадив её в таз, несколько минут поливал ледяной водой из ковшика. Даша охрипла и изнемогла от криков, но вскоре погрузилась в успокаивающую темноту, а очнулась вечером, уже завёрнутой в одеяло.

***
– Я не знаю, – говорил Григорий в соседней комнате. – Доктор сказал, что у неё психоз, ведь она была сильно привязана к матери. Но я не могу с ней столько возиться! Послал бог жёнушку. Взяла, дурная, отравилась, а нам жить с этим… Даже двадцати трёх годов не исполнилось!
Рядом, обвив его шею руками, сидела та самая рыжеволосая барышня. Её губы скользили по высоким мужским скулам.
– Ничего, любимый, – возбуждённо шептала она. – С девочкой всё будет в порядке, вот увидишь. А в случившемся с твоей женой нет ничего страшного. Только подумай, теперь мы с тобой всегда можем быть вместе...
Мужчина молчал. Для него эта женщина была лишь очередным затянувшимся увлечением, и он не собирался строить с ней ничего серьёзного. На душе у него скребли кошки.

***
На похороны Калерии, состоявшиеся через два дня после её смерти, Дашу не взяли. Сонная девочка в ночной сорочке сидела на подоконнике, смотрела на людей, собирающихся возле усадьбы, и плакала так громко и отчаянно, что у всех в ушах звенело.
Когда она начала захлёбываться от криков, к ней подошла невысокая худая девушка с россыпью веснушек на щеках и, с трудом взяв её на руки, отнесла в кровать. Там она, приговаривая: «Ох, божечки!» и «Что делать-то?!», закутывала Дашеньку во множество одеял, приносила ей воду и уговаривала «быстро проглотить» какие-то таблетки.
Пришедший под вечер заметно осунувшийся и помрачневший отец потрепал дочку по голове, пообещал, что всё будет хорошо, и ушёл, снова бросив её одну в большой комнате.
Ближе к ночи к ней подошла та же веснушчатая девушка. Она принесла чай и кусок пирога с рыбой. У Даши не было аппетита, а в горле до сих пор стоял ком, напоминающий о недавней истерике, но, видя, с какой нежностью и беспокойством на неё смотрела эта незнакомка, девочка начала есть.
Девушка просидела рядом до глубокой ночи, читая Дашеньке рассказы о странствиях по морям, удивительных животных и принцессах. Маленькая слушательница ещё не всё понимала из услышанного, но звуки голоса пусть и чужого, но всё же человека, успокаивали её.
Позже Даша узнала, что девушку зовут Настя, она дочь крепостной крестьянки, но её умерший отец был грамотным человеком, с ранних лет обучившим её чтению и письму, и что появилась она в доме Елагиных совсем недавно. А ещё она очень любила песни и сказки. Многие из историй, что она читала Даше, были её собственного сочинения.
Настенька, как её вскоре начала называть девочка, часто улыбалась, смеялась над всякими глупостями и любила отвечать на бесконечные детские вопросы о том, почему небо голубое, почему зимой идёт снег, и почему мир устроен так, а не иначе. Пару раз крестьянка называла девочку барыней, но та одёргивала её, говоря, что она – просто Даша. Так у одинокой девочки появилась настоящая подруга.
Будучи ребёнком, Даша смутно понимала значения слов «крепостные», «рабы», «крестьяне» и не разделяла гнева отца, который, стоило ей только назвать Настю подругой, кричал, что никакая та ей не подруга, а всего лишь служанка.
Горе от потери матери по-прежнему не отпускало маленькую барыню. По вечерам она смотрела в стоящее напротив кровати зеркало, где ей виделось лицо Калерии. Тогда она вскакивала и, показывая пальцем на отражение, кричала, что мама там и всё видит. На крики прибегала Настя, другие охающие девки, и злой, разбуженный почём зря отец, который вскоре приказал убрать все зеркала из спальни дочери.
Но история на этом не закончилась. Даша начала видеть маму во всех развешенных и расставленных по усадьбе зеркалах. Измученный Григорий под угрозой жестокого наказания запретил дочери выходить из спальни с наступлением сумерек; но теперь даже с утра она могла, указав на отражение, спокойно произнести:
– Там мама!
Григорий приказал выбросить из поместья все зеркала, однако и это не принесло желаемого спокойствия. Дашенька по-прежнему мало ела и дурно спала. Отец посылал к ней новых девок, в надежде разорвать её прочную связь с Настей, но ни одна другая крестьянка не могла сидеть с маленькой барыней слишком долго и в страхе выбегала из комнаты после слов ребёнка о том, что «мама стоит у неё за спиной» или «мама смотрит на них». И Григорию не оставалось ничего, кроме как послать к дочери Настю; только рядом с ней девочка чувствовала себя нужной и защищённой.
Тем временем находиться в стенах усадьбы становилось всё невыносимее, а крепостные всё чаще жаловались на странный сквозняк в комнатах, имеющий место быть даже в безветренную погоду, и ощущение чьего-то незримого присутствия.
Приходивший в ярость от этих разговоров Григорий велел сечь рабов розгами, оставлял на целые сутки привязанных в сарае, но людские страдания ещё никого никогда не спасали от ужаса. Однажды господин, находясь в кабинете в полном одиночестве, услышал шёпот из угла, а за ним последовал пробирающий до костей холод. Не выдержав, мужчина уронил голову на стол и забился в истерике.
Конечно, всему виной была Даша! Мать не хотела отпускать дочь даже после своей смерти! И пока девчонка здесь, эта чертовщина не прекратится. Значит, от Даши нужно избавиться, и как можно скорее.

***
На следующее утро Григорий объявил дочери, что она поедет в деревню к тёте Полине.
– Ты же хотела побывать у неё в гостях, помнишь?
Отец натянуто улыбался, а Даша непонимающе хлопала глазами; она точно знала, что никогда не высказывала подобного желания, потому что тётя ей не нравилась. Они и виделись-то всего пару раз, и папина сестра запомнилась ей высокой широкоплечей женщиной с громким голосом; она называла племянницу «девчуркой» и каждый раз, видя её слезы, обещала «выбить у неё из головы всю дурь», отчего Даше хотелось плакать ещё сильнее.
Несколько раз тётя, отправляя в рот грозди спелого винограда, пыталась завести разговор о том, что было бы неплохо «девчурке» побывать в деревне, дабы «научиться жизни», но, к счастью, маму, которая тоже не очень жаловала тётю Полину, эта идея не вдохновляла.Но кто заступится за Дашу теперь, когда мамы нет?
Отец быстро, словно опаздывая или боясь чего-то, упаковывал вещи дочери, в то время как она сама, сжавшись в комок, пыталась побороть заполнявший душу страх.
Зачем ей ехать к странной тётке, если у неё уже есть свой дом? Что она станет там делать? Будет ли там подоконник, на который можно взбираться и сидеть, поджав под себя ноги? А большое окно, позволяющее рисовать морозные узоры? Увидит ли она маму в новых зеркалах?Но самое главное, что будет с Настенькой? Сможет ли подруга уехать с ней, чтобы и дальше засыпать около её кровати, читать ей сказки и петь песни? От мысли, что Настя может остаться здесь, Даше хотелось плакать навзрыд, пока силы не покинут её.
Папа, управившись с вещами, посоветовал подумать, что ещё она бы хотела забрать с собой, и вышел из комнаты.Где-то через час пришла Настя, держа в руках поднос с травяным чаем и кашей, но завтракать девочке не хотелось; она сразу заметила обеспокоенный вид и заплаканные глаза подруги.
– О чём ты плакала? – осторожно спросила Дашенька.
– Я не плакала, – крестьянка попыталась улыбнуться. – Кушай, пока ничего не остыло.
Девочке очень не хотелось расстраивать свою добрую воспитательницу, поэтому она подвинула тарелку и стала ковырять ложкой в каше.
– А ты мне расскажешь сказку? Потом, после завтрака.
– Конечно, расскажу, – Настя вдруг уткнулась лицом в подол своего платья и зарыдала.
Даша, никогда прежде не видевшая, как плачет самый близкий для неё человек, отодвинула поднос и прижалась к подруге.
– Настенька, не плачь, пожалуйста! Иначе я тоже заплачу, а папа этого не любит. Всё будет хорошо, вот увидишь!
Как же ей хотелось, чтобы Настя подтвердила эти слова! Но девушка лишь всхлипывала, прижимая её к себе.
Заставший эту картину Григорий пришел в бешенство, схватил Настю за волосы, вытолкал на мороз и приказал запереть в сарае на двое суток, без еды и света. Даша, на глазах которой произошло это зверство, босиком выбежала вслед за папой и крестьянкой.
– Отпусти её, отпусти! – плакала девочка. – Не надо, ей же больно!
Она кричала до тех пор, пока отец ни ослабил хватку, толкнув Настю в сугроб, и пока на этот балаган ни сбежалась добрая половина крепостных. Бедная крестьянка принялась отряхиваться от снега и дышать на окоченевшие руки, а Григорий, указав одному из мужиков на дверь сарая и получив в ответ утвердительный кивок головой, поспешил обратно в усадьбу.

***
Сидя в горячей ванне и наблюдая, как девки поливают её водой из ковшиков, Даша не плакала, лишь судорожно вздыхала. Её затравленную душу посетило неизвестное доселе чувство опустошённости. Ей больше не хотелось кричать, куда-то бежать и пытаться что-то изменить. Откровенно говоря, ей не хотелось ничего. Лишь мысли о Насте, которая сейчас, голодная и замёрзшая, сидела в старом сарае, заставляли детское тельце покрываться мурашками, но и те вскоре прошли.
Когда завёрнутая в несколько полотенец девочка дремала, полулёжа в большом кресле, к ней подошёл отец. Впервые за долгое время дочка увидела на его лице чувство стыда; он прятал глаза и не знал куда деть руки. Немного постояв рядом и поняв, что Даша не собирается отодвигаться, дабы уступить ему место, он сел на стул.
– Дашенька, мне жаль, что так вышло. Но ты должна понимать, что Настя... – Григорий запнулся, пытаясь не выдать злобу, – твоя рабыня, а не подруга. Она проявила дерзость, общаясь с тобой на равных, и я был обязан наказать её.
Девочка даже не повернула головы. Такое поведение ещё больше смутило мужчину.
– Не волнуйся, я её, можно сказать, пожалел. Её никто не бил, не издевался... Посидит немного в одиночестве, подумает над своим поведением.
– Зачем мне ехать к тёте? – вдруг резко и холодно спросила дочь.
Отец вздрогнул. Никогда прежде он не слышал подобного тона от ребёнка! Удивление было настолько сильным, что вместо привычной угрозы наказанием, он сбивчиво ответил:
– П-потому что тётя Полина очень по тебе скучает.
– Я уезжаю навсегда? – последовал новый вопрос.
Что... Откуда она... Как она узнала?
– Конечно же, нет! Я заберу тебя, как только ты захочешь вернуться домой.
– Ты врёшь!
Даша повернулась, и Григорий с трудом удержался на стуле. Ни один ребёнок... Да что там ребёнок – ни один взрослый никогда не смотрел на него так! Это был взгляд, полный даже не отчаяния, а принятия неизбежного. Эти наполненные безысходностью серо-зелёные глаза абсолютно не вязались с образом сидящей в кресле милой девочки.
Мужчине стало дурно. Голова закружилась, в желудке что-то оборвалось. Он хотел встать и убежать, но словно прирос к стулу.
– Доченька… – голосовые связки воспроизвели лишь хриплое бормотание. – Ты неправа... Я никогда тебе не врал.
Он хотел сказать ещё что-то, но Даша перебила его фразой, от которой душа нерадивого отца окончательно ушла в пятки:
– Из-за тебя мама умерла!
Перед глазами Григория всё поплыло. Во рту стало очень сухо, губы шумно втянули воздух. Мужчина почувствовал нестерпимый жар, будто в адском пекле. Ещё минуту он сидел неподвижно, после прохрипел:
– Это не я…
Но Даша его уже не слышала. Отвернувшись к стенке, она звонко крикнула :
– Уходи!
В ту же секунду отец, словно очнувшись от горячки, подскочил на ноги, уронил стул и выбежал из комнаты, захлопнув дверь с такой силой, что можно было подумать, за ним кто-то гнался.
– «Нет, это не ребёнок, – подумал он, обхватив голову руками. – Не моя дочь».
Первая его догадка была о том, что в девочку кто-то или что-то вселилось. Нет, так не пойдёт! Ещё чуть-чуть, и он окончательно свихнётся! Нужно держать себя в руках.
Завтра он избавится от девчонки, и всё будет хорошо. Осталось переждать эту треклятую ночь. И к тётке Даша поедет без него.
– Я делаю всё правильно, – прошептал Григорий. – У меня не осталось выбора.

***
Рано утром Дашу разбудили девки, которым было велено собрать маленькую барыню в дорогу. Все они суетились, бегали, переругивались и укладывали в сумки её летние вещи, при виде которых девочка окончательно убедилась в том, что отец ей врал. На дворе стоял январь, зачем ей лёгкие платья, если она, по его словам, скоро вернётся домой? Но разве она могла что-то изменить? Через пару часов приготовления к отъезду были завершены.
Нагружённые уймой коробок и свёртков крепостные выкладывали это добро в большие сани у входа, а Дашенька стояла в безликой толпе, равнодушно оглядываясь вокруг. Как бы ей хотелось броситься к Настеньке, прижаться и обнять так крепко, чтобы крестьянка навсегда запомнила свою маленькую подругу!
Девочка бросила беглый взгляд на старый сарай, ставший временной тюрьмой для её милой воспитательницы. Смекнув, чем это может закончиться, возница положил на плечи госпожи свои сильные руки. Теперь точно не убежать. Она уезжала навсегда. Уезжала, не попрощавшись. А ведь больше она никогда не увидит Настю...
Никогда... Это слово убивало своим ужасным смыслом и отключало разум. Возможно, именно сейчас следовало бы дать волю эмоциям, уткнувшись в подушку и хорошенько поплакав, но Даша, казалось, выплакала все глаза за это время. Вчера, при виде страданий Насти, внутри у неё сломалось что-то, что болело и не давало покоя долгое время. Она не могла и не хотела рыдать. Хотелось лишь спать и ни о чём не думать.
В последний момент, когда сонную и разбитую девочку усаживали в сани, из усадьбы вышел Григорий. Он переминался с ноги на ногу и поёживался от холода. Посмотрев на дочь, лица которой почти не было видно из-за шарфов, мужчина попытался пошутить, но выглядело это настолько неуместно, что он тут же стушевался и сказал:
– Ну, счастливого пути, Дашенька! Помни, я всегда готов тебя забрать.
– «Нет, не заберёт», – подумала девчушка.
Взмахнул кнутом возница. Громко заржали кони. Сани тронулись, оставляя за собой длинный след. Даша бросила взгляд на удаляющийся амбар. Больше никогда...
– Прощай, Настенька...

***
Настя тщетно пыталась освободиться от врезающихся в запястья верёвок и увернуться от сквозняка, бьющего из каждой щели в ветхих стенах. Слёзы ледяными каплями застыли на щеках. К ночи стало ещё холоднее, и девушка перестала чувствовать ноги.
– Главное, не заснуть, – шептала она, выпуская изо рта белый пар. – Только не заснуть. Я продержусь... Ничего.
Григорий вспомнил о пленнице спустя трое суток, когда морозы достигли тридцати градусов. После отъезда дочери на него накатила волна грусти и презрения к самому себе, не дающая насладиться спокойной атмосферой в доме: без слёз, криков и присутствия чего-то потустороннего.
– Девка ещё эта, – ворчал барин, пробираясь к сараю по сугробам. – Далась она мне! Сама виновата, а мне расхлёбывать! И эти бездельники... Чем они занимаются целыми днями? Некому снег убрать... Ну ничего, я им сегодня такое устрою, пожалеют, что на свет родились!
Чертыхаясь и кашляя, мужчина снял навесной замок. Хлипкая дверь с трудом открылась. Он подошёл к столбу, но было слишком поздно.
Девушка лежала, уронив голову на плечо. Её лицо напоминало восковую маску, золотистая коса была полностью покрыта инеем.
Смерть была нестрашной. Засыпая, бедняжка видела зелёные луга, порхающих бабочек и слышала тихий голос мамы, зовущий её домой.
– Тьфу ты! – отплюнулся господин и вышел из амбара.

***
Дорога к тёте Полине заняла целый день, показавшийся Даше вечностью. Одеяла выполняли свою функцию, и ей почти не было холодно. Но мелькающие перед глазами деревья и поля наводили смертную тоску. Девочка старалась не думать ни об отце, так некстати предавшем её, ни о мёрзнувшей в полуразрушенных стенах Насте, но мысль о последней всё равно время от времени долбила в висок, как назойливый дятел.
Что с ней сейчас? Может, она сумела освободить руки и растирает плечи, чтобы согреться? А если она плачет и надеется, что они ещё встретятся? А вдруг отец сменил гнев на милость, и она уже отогревается, сидя на кухне и слушая старую кухарку? Ох, это было бы так здорово!
– Барыня! – прокричал возница. – Мы приехали. Вы, должно быть, задремали и не заметили. Ну-с, слезайте, – и протянул Даше мозолистую ладонь.
Спрыгнув, девочка потерла сонные глазёнки. Дом тёти был большим, в несколько этажей, но очень старым. Было видно, что его устройством давно никто не занимался: грязные оконные стёкла, ветхие перила, покосившийся порог.
– Однако, в какую же глушь... Проходите, барыня. Ваша тётушка, наверное, не услышала, что Вы приехали.
Под ногами приятно хрустел снег. Даша огляделась вокруг. В дом она заходить побаивалась, но благо, на крыльцо вышла сама тётя; она, казалось, стала ещё выше и угрюмее.
– Ну, чего стоишь-то? – пробурчала женщина. – Заходи.
Дашенька в последний раз посмотрела на возницу. Улыбнувшись и крикнув что-то про удачу, он уехал, а ей не оставалось ничего, кроме как идти вслед за тётей.
Через пять минут они сидели за длинным столом, на котором не было ничего, кроме кружек с чаем, заварника, тарелки с печеньем и блюда с тремя яблоками. Даша вгрызалась зубами в суховатые печенья, а сидящая напротив Полина Александровна озвучивала «правила поведения на её территории».
– После девяти вечера из спальни выходить только по необходимости. И очень тихо, чтобы я не проснулась. Не бегать, не смеяться во весь голос, не кричать, и вообще, как можно меньше громких звуков. Я этого не люблю.
– «Да куда уж громче-то?» – подумала девчушка, которой уже хотелось заткнуть уши, лишь бы не слышать этого баса.
– Ничего не трогать без моего разрешения. Если что-то сломаешь, пеняй на себя. Спать ложимся, как я уже говорила, в девять вечера, встаём в семь утра. Помогать мне во всём, о чём я попрошу. И вот ещё что: обучение грамоте мы начнём, как только тебе исполнится шесть лет. Времени у нас много, я из тебя человека сделаю.
С этого момента у Даши началась новая жизнь, в которой не было места веселью, долгим раздумьям и даже слезам, но в которой было очень много ограничений и правил.
Ещё в первый день пребывания в усадьбе в голове у девочки прочно укоренились две мысли. Первая: «Тётю нужно слушаться», и вторая, более горькая: «Я никому не нужна». Мама по-своему любила её, но ушла очень рано. Отцу она только мешала, и в итоге, он её предал, перекинув на сестру. А тётя... Да что тётя? Она всем своим видом показывала, что племянница – не самый желанный гость в её доме.
Думая об этом, девочка не плакала. Этого нельзя было делать, да и не очень-то хотелось.Она лишь тяжело вздыхала и смотрела на висящий на стене ковёр. Этот кусок ворсистой ткани, вопреки здравому смыслу, наводил на неё животный ужас; он был красным. Скорее даже цвета запёкшейся крови. По середине расползались диковинные животные, а по бокам извивались чёрные узоры.
Даша понимала, что это глупо. Настолько же глупо, как если бы она испугалась подсвечника или заварника с отбитым носиком. Ведь в её родовом поместье тоже были ковры, на которые она не обращала внимания. Так зачем рассматривать вещь, не представляющую из себя ничего интересного? Но этот ковёр невозможно было не заметить. Может, дело было только в его цвете, а может, в чём-то ещё. Чем дольше Дашенька всматривалась в узоры, тем сильнее они походили на языки пламени и траурные ленты.
Утром она, набравшись смелости, потрогала ковёр руками. Старый ворс напоминал шерсть грязной собаки. Девочка решилась понюхать его. Пахло исключительно пылью. Но всё же, может, попросить тётю снять его? Но Полина Александровна отреагировала ожидаемо:
– Что ты ерунду говоришь? В своём доме из-за твоих прихотей я менять ничего не собираюсь. Мой руки и садись завтракать.
Ещё одна проблема, с которой столкнулась Даша, – почти полное отсутствие прислужников в доме. У тёти жили лишь три девки, в обязанности которых входили стирка белья, приготовление еды и уборка. Девочка, привыкшая к тому, что завтрак, как и таз с водой для умывания, ей подносили прямо в постель, долго не могла привыкнуть, что её теперь нужно вставать и куда-то идти, чтобы самой о себе позаботиться. Пару раз она пыталась спросить Полину Александровну о странных порядках в доме, но у тёти на всё был заготовлен один ответ:
– Это мои правила, и пока ты живёшь здесь, ты обязана их соблюдать.
Так прошло время, по истечению которого Даша смирилась и с грубым голосом попечительницы, и с бесконечными ограничениями, и даже с ковром на стене. Теперь, засыпая, она просто отворачивалась от него, и старалась прокручивать в голове счастливые моменты из своего детства, которых было не так много.
Вот она сидит на своём любимом подоконнике и вырисовывает пальчиком узор на окне, а тихо подошедшая сзади мама спрашивает, чем тут занимается доченька. Вот на её четырёхлетие родители приносят в усадьбу пушистых котят, которых она гладит и обнимает до самого вечера. Вот она лежит на мягкой траве, смотря на воздушные облака…
А ещё маленькая барыня научилась одеваться, умываться и убирать после себя посуду, за что впоследствии была благодарна Полине Александровне.
Маму она больше не видела ни в одном из зеркал, хотя в доме их было больше шести. Ощущение чужого присутствия и сквозняки непонятного происхождения, пусть и реже, но всё ещё случались; но к ним Даша привыкла ещё дома. Тёте она ничего не говорила, не зная, что Полина давно обо этом слышала от брата.

***
В день, когда Даше исполнилось шесть лет, вместо ожидаемого ею праздника, в дом пришёл представительного вида молодой человек. В руках он держал кипу книг и бумаг. Тётя привела его в спальню племянницы в тот момент, когда девчушка сидела за письменным столом и болтала ногами от скуки.
– Ну, девчутка! – голос женщины был радостнее обычного. – Знакомься! Это твой учитель, Николай Леонтьевич. Именно он обучит тебя счёту, письму и чтению.
– Здравствуйте, Дарья Григорьевна, – улыбнулся учитель. – Думаю, Вам нужно время, чтобы подготовиться, после чего мы сможем начать.
– Иди, вымой руки! – приказным тоном сказала Полина Александровна.
– Зачем их так часто мыть-то? – вздохнула девочка и поплелась в ванную.
С этого дня началась долгая, трудная учёба, временами заставляющая шестилетнюю Дашу кричать по ночам в подушку. Учитель приходил каждый день, кроме воскресенья, ровно в восемь утра, и иной раз оставался до девяти вечера.
Помимо счёта и правописания, он учил юную барыню красиво держать перо и аккуратно выписывать каждую букву. Тётя заглядывала в комнату каждые полчаса, и если видела, что племянница чего-то не понимает или ленится, после ухода Николая Леонтьевича устраивала ей настоящую взбучку, состоящую из криков, что брат (чёрт бы его побрал!) повесил на её шею свою непутёвую дочь, и из обещаний «побить лентяйку» или «вышвырнуть из дома».
Но Даша давно перестала бояться тётку; вопреки угрозам, она никогда не поднимала на неё руку. Но мысли о том, что она всем мешает, медленно, но верно сводили малышку с ума.
Данное себе обещание «ни в коем случае не плакать» девочка в итоге нарушила, однажды проревев весь выходной. Её всё чаще изводили дрожь в руках и головные боли, о которых попечительница говорила: «Что угодно придумает, лишь бы не учиться!»
Помимо учёбы, Николай Леонтьевич часто заводил разговоры о религии. Даше данная тема казалась многословной дребеденью со множеством противоречий, но тёте, сосредоточенно кивающей после каждого слова молодого мужчины, она об этом не говорила. После ухода наставника девочка сидела за обеденным столом, попивая горячий чай, а Полина Александровна ходила рядом и восхищалась:
– Просто чудо, как он умён! А как правильно выражается! А ты, бездельница, слушай и запоминай. Этот человек дурному не научит.
Лекции о боге и тётушкино восхищение оным не прошли для Даши бесследно. Волей-неволей она выучила молитвы, даты постных дней и церковных праздников. Под руководством Полины Александровны по субботам и воскресеньям она обязательно посещала церковь, а перед сном молилась, чтобы её дальнейшая жизнь сложилась хорошо.
В глубине души Даша сомневалась в силе молитв, но пойти наперекор родственнице не могла. Да и гораздо легче было жить, думая, что откуда-то свыше ей оказывают любовь и поддержку, которых так не хватало девчушке в земной жизни.

***
Так прошло много лет. Из задумчивого, болезненного ребёнка Дарья выросла в очаровательную девушку. Лишь грустные глаза выдавали в ней человека, повидавшего жизнь не в самых лучших её проявлениях. За долгие годы Даша даже смогла подружиться с тётей Полиной.
Поначалу Григорий писал письма и отправлял подарки на дни рождения дочери. От присланного им сборника народного фольклора Дашенька была в восторге, но Полина Александровна быстро отправила книгу в мусорное ведро, сказав, что «нечего забивать ребёнку голову бредом о волшебстве и домовых, девочка и так плохо спит ночами».
Но по истечению семи лет папа перестал давать о себе знать. Тётя говорила на эту тему очень неохотно, но Даше всё же удалось узнать, что он переехал в другую область и женился на дочери известного в узких кругах писателя. Конечно, она была не в курсе телеграмм, которые Григорий ежемесячно отправлял сестре и вложенных в них денег – платы за воспитание дочери.
С момента вступления в юношеский возраст Дарья открыла в себе способности к литературному делу. Поначалу в её повестях было чересчур много междометий, местоимений и деепричастных оборотов, но девушка развивала мастерство, и вскоре её творчество можно было смело назвать «произведениями, которые очень легко читаются».
Слог у дворянки был мягкий, сюжет развивался стремительно, не уступая место многостраничным описаниям природы или нарядов. Но юная писательница по-прежнему была очень неуверенна и критична по отношению к себе. Ей постоянно требовалось одобрение со стороны, а рядом была лишь тётя, которая не особо жаловала творчество племянницы по одной простой причине, – все рассказы, повести и белые стихи Даши были посвящены любви.
Рассудительная и грубоватая Полина Александровна верила в «неземные чувства», о которых так мечтала её воспитанница, но считала, что они не приводят ни к чему хорошему. В юношестве она знала девушку, до одури полюбившую симпатичного гимназиста; он не ответил ей взаимностью, а она, считая себя прокажённой и униженной, утопилась.
Так же среди её знакомых был дворянин, влюбившийся в крепостную крестьянку. Чувства оказались взаимными, но родители юноши прокляли этот союз и до последнего не давали молодым покоя. Девка вскоре заболела и начала сохнуть; кто-то говорил, что дело в порче и свершившемся проклятии, другие винили её врождённые проблемы с сердцем. Так или иначе, крестьянка умерла, не дожив и до двадцати пяти, а безнадёжно влюблённый аристократ попал в клинику нервных расстройств, где и скончался через три года.
Сама Полина влюбилась лишь однажды, в двадцать два года, но у её избранника – известного в Москве афериста, было очень много врагов; кто-то из них и подсыпал ему в напиток быстродействующий яд. После у женщины случались кратковременные романы, но замуж она так и не вышла и детей не имела.
Всю свою жизнь Полина Александровна считала, что здоровые отношения должны строиться на взаимном комфорте и понимании, а чувства – дело десятое. Но все её доводы и устрашающие истории совсем не действовали на племянницу. Дарья продолжала мечтать о беззаветной любви, такой, где «даже дышать без своего мужчины тяжело». Поэтому и книги её были одинаковыми: романтичными и трагически-надрывными.
– О чём думаешь, кулёма? – часто спрашивала Полина, видя задумчивую улыбку в глазах младшей родственницы. – О небесных кренделях? Сидишь, пишешь, словно тебе деньги за это платят. Лучше бы делом занялась! Птичка божья – и та даром хлеб не клюет!
Дарья никаким образом не способствовала продвижению своего творчества и «раскрутке» имени. Её позиция была проста: «мне ничего не нужно» и «те, кому интересно, сами разберутся, кто я и что создаю».
Она знала, как трудно завоевать людское расположение и добиться признания, боялась критики, и была не готова к возможным проблемам. Пару раз она пыталась поговорить с тётей по поводу выпуска сборника своих белых стихов и мечтала услышать лишь: «У тебя всё получится, не сомневайся!», но Полина Александровна, поджав губы, выдавала:
– Для такой возни нужны смелость и умение отстаивать свою точку зрения. А у тебя ничего этого нет. Тебе случайный человек скажет, что это никуда не годится, ты в ту же секунду разрыдаешься и всё бросишь. Да и потом, что это за стихи? Ни рифмы, ничего…
Дарья надолго запоминала обидные слова. Постоянные упрёки и отсутствие поддержки вынудили юную барышню отказаться от творчества, с уходом которого её жизнь потеряла всякие краски.
До этого тётя часто говорила племяннице, что она живёт в «своём мирке» и «рано или поздно её постоянные фантазии превратятся в душевную болезнь». При этом женщина на пальцах показывала, каких крохотных размеров был тот самый мирок, из которого не хотела выбираться Даша, но сама девушка знала, что это не так.
В своём воображении она создавала целую Вселенную, новую жизнь, в которой было всё: взаимная любовь, настоящая дружба, счастливое детство, приключения. Только в этом альтернативном мире ей и было весело, и она искренне не понимала гнева тёти.
Забросив на восьмой главе очередную историю о преданности и настоящих чувствах, Даша столкнулась с резким психологическим кризисом: отказывалась от еды, либо не спала несколько ночей кряду, либо целыми днями пребывала в полудрёме, перестала следить за своим внешним видом, часто плакала. Мигрень и тошнота стали её неизменными спутницами.
Девушка надеялась, что её состояние нормализуется само собой, но оно, напротив, усугублялось, и вскоре ей стали слышаться голоса. Поначалу они не доставляли особого дискомфорта, лишь смеялись и болтали глупости, но затем всё чаще стали говорить о смерти и повторять фразу:
– Всё, что ты делаешь, – ужасно.
Это было уже слишком. Дарья поняла, что попала в замкнутый круг. Однажды ей на глаза попалась книга, оформленная в виде дневника душевнобольного. Там человек, страдающий от зрительных и слуховых галлюцинаций, писал, что «голоса – это плохо. Всегда. Неважно, что они говорят. Не шутите с ними, следуйте моим советам и немедленно обращайтесь за помощью».
Но помочь Дарье было некому. Для тёти существовали лишь три болезни: простуда, порча и алкоголизм. Ни о каких расстройствах, видениях и припадках она слышать не желала. С каждым днём девушке становилось всё страшнее, и она не придумала ничего лучше, как окончательно замкнуться в себе. Почти не разговаривала, не показывала эмоций, а когда чувствовала, что теряет связь с реальностью, докрасна хлестала себя по щекам. Примерно в то же время у неё стали часто открываться носовые кровотечения.
Зрительные галлюцинации не заставили себя долго ждать. В шестнадцать лет юная аристократка увидела, как в её спальню вползает ребёнок без лица. Подсознательно она давно была готова к чему-то подобному, поэтому страшно ей не было. Даже интересно.
Таких сильных видений впоследствии было мало. Обычно просто стены дышали, дверные ручки дёргались, картины на стенах раскачивались и тени бегали из угла в угол.
Но особенно запомнилось, как однажды, посмотрев в окно, девушка увидела, что все прохожие резали друг друга. А за завтраком поняла, что её чай превратился в кровь. Она научилась жить с видениями и по истечению года воспринимала их как что-то само собой разумеющееся.
Лишь однажды тётя, увидев, как побледневшая племянница до крови кусает губу и смотрит куда-то в сторону, спросила:
– Даша, что с тобой? Ты заболела?
Девушка едва сдержала истерику. Ей хотелось упасть на пол и закричать:
– «Да! Заболела, причём очень давно! Я не знаю, как дальше жить, я боюсь, мне нужна помощь! Обратите, наконец, внимание, спасите меня!»
Но это бы ни к чему не привело, поэтому она лишь пробормотала, что с ней всё в порядке.

***
Полина Александровна вообще отличалась своеобразными взглядами на жизнь. Поняв, что на племянницу не действуют её предостережения по поводу безразмерных чувств, она пошла другим путём и принялась учить Дашу, что все мужчины – ужасные существа, которым от женщин «только одно и нужно».
– Вот будешь жить в своём поместье, – говорила осунувшаяся, заметно постаревшая за годы тётя. – Одна, зато в своё удовольствие. Книги будешь читать, много гулять, дышать свежим воздухом. Города посмотришь, людей... А мужчины, – на этом моменте женщина делала презрительное лицо, – тьфу! Одни беды от них, так и знай!
– А как же любовь?
– Какая ещё любовь? Чепуха всё это.
– Да что же в любви дурного? – упорствовала девушка.
– Мала ты ещё, – отмахивалась тётя. – Потом поймешь.
Увы, Дарья была вынуждена признать, что в словах родственницы была доля правды. Все немногочисленные знакомые ей молодые люди – чаще всего, это были соседи или редкие гости дома – смотрели на неё исключительно как на объект вожделения. Эти взгляды, наполненные похотью и потенциальной опасностью, оседали на ней, словно вязкая паутина, от которой хотелось поскорее отмыться и никогда более не соприкасаться.
– Вот ведь пентюх! – возмущалась Полина Александровна, стоило гостю покинуть пределы дома. – Как смотрит-то, нахал! Вот, полюбуйся! И ты ещё спрашиваешь, почему от мужчин одни неприятности...
В один из летних дней, когда девушка решила выйти в ближайший лес, чтобы нарвать цветов, её подкараулил незнакомый парень. Конечно, в юной особе в простом платье (в своём доме тётя не терпела вычурности) не было ничего, что могло бы выдать в ней аристократку, в отношении которой насилие, как и всякое плохое действие, жестоко каралось.
Повалив барышню на траву и пытаясь стянуть с неё платье, он смотрел ей прямо в глазах, в которых Даша не видела ничего, кроме той же злости и дикого желания. От осознания неизбежности насилия и затмившего разум страха она забилась в истерическом припадке. Из глаз брызнули слёзы, из носа хлынула кровь. Издавая нечленораздельные звуки, бедняжка билась на земле, словно выброшенная на берег рыба. Наблюдающий эту картину молодой человек широко распахнул глаза и быстро вскочил на ноги.
– «Одержимая!» – подумал он и, теряя обувь, побежал подальше от злополучной тропинки.
Дарья дёргалась ещё несколько минут, после чего совершенно обессилила. Не до конца осознавая, что произошло, встала на ватные ноги, и чуть снова не рухнула, увидев, что фартук её платья буквально залит кровью. Лишь ощупав себя и убедившись, что ран на теле нет, и дело лишь в носовом кровотечении, она успокоилась и поплелась к тёте.
Полина Александровна долго ахала и пыталась расспросить племянницу, что случилось, но Даша молчала; а потом приказала девкам сжечь платье и всю ночь просидела в углу кровати, дрожа всем телом и всхлипывая.

***
Вскоре Дарье исполнилось шестнадцать. К этому моменту усадьба отца, он сам, Настенька и добрая мать остались для неё лишь очень далёкими воспоминаниями. Она почти не помнила, как выглядели родители, и что случилось с бедной прислужницей.
Девушка мало контактировала с внешним миром, редко общалась с кем-то кроме тётки, и оказалась совершенно не готова ко взрослой жизни. Она много читала, изредка сочиняла белые стихи, но не бралась за повести, любила подолгу размышлять о происходящем вокруг.
Полина Александровна хваталась за голову при одной мысли, что скоро Дарье нужно будет уезжать и начинать самостоятельную жизнь.
– Куда она поедет-то? – бормотала женщина, искоса наблюдая за воспитанницей. – Как она там будет одна? Ох, как бы дел нехороших не натворила…
Но так же ясно она понимала, что от неё ничего не зависело. Через месяц ей принесли письмо от брата с вложенной в него внушительной суммой, благодарностями и словами о том, что вскоре Дарья отправится в родовое поместье, и неважно, хочет она этого или нет.
Письмо, как живое, дрожало в руках женщины. Много лет назад она была крайне недовольна появлением «девчутки» в своём доме, но теперь, когда та выросла на её глазах, ей стало невыносимо тяжело от осознания, что совсем скоро племянница уедет.
– Ирод какой! – плакала тётя, сидя на крыльце. – К чему такая спешка? Даже попрощаться по-человечески не даёт!
Остаток дня прошёл в сборах. Полина, в окружении немногочисленных крепостных, укладывала вещи Дарьи, попутно рассказывая ей, как правильно жить, с кем общаться, а кого лучше остерегаться, и что холодный воздух и утренняя сырость вредны для здоровья. Но эти указания Даша ранее слышала неоднократно, поэтому не заостряла на них внимания.
Она смотрела на привычные стены, но душу охватывал холодок, сулящий грандиозные перемены в жизни. Барышня старалась не думать о том, что в Москве не будет тёти, без которой она уже не представляла своей жизни, и что с её родным домом связано много ужасных воспоминаний из детства, – эти мысли были слишком мучительны.
Гораздо приятнее было заставлять себя думать, что с Полиной Александровной она всегда будет поддерживать связь, а московская усадьба настолько большая и красивая, что совсем неважно, какие воспоминания она навевает.
– Не могу же я прожить в деревне всю жизнь! – сама с собой разговаривала Дарья. – А там я смогу делать что захочу, а не что мне говорят. Может, и с отцом встречаться не придётся, ведь он переехал.
Прощание получилось скомканным и поспешным. Нежелающая в очередной раз поддаваться эмоциям Дарья обняла тётю и обещала писать ей как можно чаще. А заплаканная женщина то и дело повторяла: «Береги себя» и «не пропадай».
– Спасибо Вам за всё, – с тоской в голосе прошептала девушка.

***
– Располагайтесь, – Елагина указала на кресло рядом с кроватью; такое же красное, как вся остальная мебель в спальне. – Может, Вы хотите есть? Ведь закуски Вы так и не попробовали.
Несмотря на внутренний ребяческий восторг, она чувствовала себя не в своей тарелке. Малознакомый человек в её спальне, оттягивающие руки браслеты, тесное платье, – всё доставляло дискомфорт. В ушах ещё звучали отголоски музыки, в ногах чувствовалась усталость.
– Вы не против, если я сниму украшения? – после недолгого молчания спросила Дарья.
– Почему я должен быть против? – пожал плечом Владислав, который совсем не разделял её смущения. Мишура светского приёма осталась позади, и он ощущал долгожданное спокойствие. – У Вас очень своеобразный интерьер усадьбы; так много красного цвета.
– Это дело рук мамы. Она любила все оттенки красного. А я по возвращению ничего не меняла.
– Ваша мама, наверное, замечательная женщина.
– Я её совсем не помню. Она умерла, когда мне было около четырёх лет.
– Простите.
– Всё в порядке, Вы же не знали. Меня воспитала тётя по отцовской линии. Так получилось, что отцу я только мешала. Но две недели назад он зачем-то потребовал, чтобы я вернулась в родовое поместье. Я не осмелилась ослушаться, а сейчас понимаю, что допустила ошибку.
– Почему же? – Оболенский заинтересованно вскинул брови.
Дарья замешкалась. Да, посвящать в свои проблемы едва знакомого человека – некрасиво и неправильно, но и отмалчиваться она не могла:
– Я совсем не приспособлена к самостоятельной жизни в большом городе. Я очень замкнута, всего боюсь. С таким характером я даже друзей не заведу!
– Уже завели, – Владислав хохотнул и ткнул себя пальцем в грудь. – Теперь у Вас есть я. Если хотите, могу познакомить Вас с очень интересными ребятами, начинающими музыкантами.
– Знаете, что меня удивляет? – протянула девушка, проигнорировав последний вопрос собеседника. – Вы и пишите, и рисуете, но при этом Ваш образ выдержан до мелочей, а дома всё чистенько и аккуратно. Обычно такие, как Вы, живут в атмосфере творческого беспорядка и выходят в люди в измазанном краской костюме.
– Любовь к порядку и аккуратность передались мне от отца. Вплоть до шестнадцати лет он смотрел на меня как на врага народа за каждую помарку в тетради или складку на фраке.
– А у меня учитель такой был! Учил меня писать без единой кляксы. А если я всё-таки делала ошибку, приходила тяжёлая артиллерия в виде тёти: «У тебя что, глаза на затылке? Ещё раз такое повторится, всю тетрадь переписывать будешь!»
– Ого! – присвистнул Владислав. – Меня отец воспитывал иначе. Но я бы предпочёл, чтобы он кричал на меня, а не прибегал к своему излюбленному давлению. Впрочем, это не особо интересно. Лучше расскажите что-нибудь ещё о периоде Вашей юности.
Дарья насилу сдержала усмешку. Что он хочет знать? Как она страдала от видений и запаха крови в комнатах? Как пряталась в сарае, когда воспалённое сознание нашептало, что кухарка хочет её убить? Как орала в подушку: не плакала, а именно кричала, срывая голос? Как пререкалась с Полиной Александровной? Как её чуть не изнасиловали на лесной тропе?
– Я очень любила природу и очень не любила людей. Исходила все леса вокруг, даже лазила по деревьям. Вас что-то удивляет?
– Знакомые мне барышни не лазят по деревьям и не ходят по лесам…
– А ещё не сквернословят, не дерзят старшим и жить не могут без шёлковых платьев, корсетов, нижних юбок и вееров.
Повисла неловкая пауза. Девушка чувствовала, что должна спросить нечто важное, но не знала, с чего начать, да и не умела вести столь провокационные разговоры.
– Вы обещали почитать мне свои стихи, – опомнился Владислав.
Почувствовав небывалое облегчение, Дарья открыла ящик письменного стола, из которого извлекла множество исписанных листов. Было видно, что многие стихи создавались в спешке, из-за чего слова сливались в неразбериху.
Барышня глубоко вдохнула и начала чтение. Она читала взахлёб, лишь иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на молчаливого слушателя. Оболенский был плохо знаком с понятием белого стиха, но не мог не отметить, что красивые метафоры, необычные сравнения и чувственные слова о любви увлекли его настолько, что он забыл даже о приближающемся чувстве голода.
– Знаете, это очень неплохо, – кивнул молодой человек, едва она закончила. – У Вас есть все шансы стать признанным автором. Зачем Вы уходите в тень? Вы могли бы читать свои произведения на публике.
– Нет, – усмехнулась подруга. – Даже если у меня есть талант, я скорее зарою его в землю, чем вывалю на всеобщее обозрение скрытые в стихах чувства.
– Уверены, что дело только в этом? Вот я, например, могу сказать, почему не делюсь своим творчеством. Да, оно очень узконаправленное, но это не главная причина. Во-первых, я ревностно отношусь ко всему, что делаю. Думаю, это своего рода мания; моя история, мои персонажи, нечего их трогать. А во-вторых, мне это просто не нужно. Я творю для себя и в оценках со стороны никогда не нуждался. Но Вы – другое… Стоило мне попросить Вас почитать свои произведения, как Ваши красивейшие серо-зелёные глаза загорелись азартом.
Никогда прежде Дарья не чувствовала себя так неловко. Оболенский говорил правду, в которой она даже самой себе не могла признаться. Он будто нарочно искал уязвимые места и выводил её на откровенный разговор. Но она верила, что его помыслы чисты.
– Хорошо, Вы меня подловили, – сдалась темноволосая красавица. – Я очень слабая. Не мягкая, не добрая, не женственная, а именно слабая, в самом презренном смысле этого слова. О таких говорят: «Жил – дрожал, и умирал – дрожал». Я очень боюсь осуждения и насмешек.
Владислав подался вперёд, и в неё вклинились гипнотические серые глаза:
– Знаете, в шестнадцать лет я сделал конспект по заболеваниям. Никакой отсебятины, лишь факты; как протекает воспаление лёгких, на что стоит обратить внимание при простуде, и тому подобное. Этот конспект не понравился учителю, а один из моих знакомых вовсе сказал, что я занимаюсь ерундой. К чему это я: если люди находят что раскритиковать даже в столь сухой информации, то в творческой среде тем более найдут, к чему прицепиться. Не стоит обращать на них внимание. И Вы не можете так говорить о себе хотя бы потому, что Вы в один момент изменили свою жизнь. Мой отец всегда утверждал: «Главное решиться и жизнь перевернуть, а дальше ничего не страшно». Не каждая девушка способна уехать в чужой город, оставив позади привычную для себя обстановку.
– Я сделала это из-за трусости. Сначала пыталась убедить себя, что хочу самостоятельности, а недавно поняла, что просто испугалась гнева отца.
– Хотите, я научу Вас не бояться? – напрямую спросил Оболенский, не желая дослушивать поток самобичевания. – У меня в этом деле большой опыт.
Дарья долго молчала. Она не хотела показаться легкомысленной и глупой, поэтому не могла сказать, что уже само присутствие друга вселяло в неё уверенность и заставляло чувствовать себя лучше. В конце концов, они знакомы всего два дня!
– А зачем Вам это?
– Не знаю, – предельно честно отозвался юноша. – Может, я просто хочу, чтобы мы больше друг другу доверяли.

***
Впервые за долгое время Владислав находился в приподнятом настроении. Войдя в усадьбу, он поприветствовал крепостных, вальяжно уселся за стол и велел подавать чай и сладости.
– Замечательный день сегодня, не правда ли? – спросил аристократ у рыжеволосой девки, чинно протирающей пыль с одного из цветочных горшков.
От неожиданного подозрительно-дружелюбного вопроса крестьянка чуть не выронила из рук влажную тряпку.
– Согласна, барин, – пролепетала она.
Оболенский поморщился. В кои-то веки захотелось побеседовать, и вот незадача! Рядом никого, кроме крепостных, из которых двух слов не вытянешь.
В этот момент двери одной из многочисленных комнат отворились, и в коридор вышел парень лет пятнадцати, одетый в грубо подпоясанную рубашку и чрезмерно длинные штаны. Это был Архип Беляев, один из немногих обученных грамоте крестьян. Из редких разговоров с юношей Владислав узнал, что писать и читать Архипа научил отец, в свою очередь почерпнувший эти умения от своего отца.
Работник из этого парнишки был никакой: он часто болел, был подвержен простуде, падал в обмороки, а от одной кружки крепкого травяного отвара у него кружилась голова.
Едва заметив подопечного, Владислав прикрикнул:
– Архип, иди-ка сюда!
Крестьянин вошёл в столовую. В руках он держал потрёпанный лист бумаги.
– Что там тебя? – заинтересованно спросил молодой дворянин.
– Это я, барин, пьесу написал...
– Пьесу? Ну надо же! Живу в одном доме с писателем, а узнал об этом только сейчас, – он был несказанно рад возможности отвлечься от своих мыслей на интересный разговор. – Садись, рассказывай, что ты написал.
Архип опустился на деревянный стульчик без спинки. Сидеть за одним столом с господином он не решился, впрочем, опьянённый новыми чувствами Владислав этого бы даже не заметил.
– Ну, – неуверенно начал юноша. – Там...
– Ну что ты так смущаешься? Мне, правда, интересно, о чём твоя пьеса.
– О жизни, – пожал плечом крестьянин.
– Замечательно. А главные герои кто?
– Простые люди.
– Простые люди? – переспросил покровитель. Непосредственность собеседника начинала его забавлять. – И какого они возраста?
– Среднего возраста.
– А действие происходит...
– В средней полосе, – с готовностью отчеканил Архип.
– Может быть, они чем-то занимаются, где-то работают? – Оболенский уже открыто улыбался.
– Нигде не работают.
– Так а сюжет-то какой?
– Сюжета нет, я пишу о простой жизни.
– Дай посмотреть, – Владислав протянул вперёд руку, и прислужник вложил в неё пожелтевшую от времени бумагу.
Дворянину не терпелось своими глазами увидеть этот шедевр драматургии. В пьесе было всего несколько строк. Они гласили :

«На улице туманно. Дама вышла в сад. На душе у неё было хорошо. Конец».

Владислав откинулся на стуле и принялся смеяться так громко и открыто, что Архип захотел провалиться сквозь землю. Отдышавшись, Оболенский вернул лист подопечному.
– Очень даже неплохо. Может, следует добавить неожиданный поворот событий? Зачем, например, дама вышла в сад?
– Просто так. Почему бы ей не прогуляться?
– А пьесу ты написал...
– Тоже просто так. Почему бы не написать?
Разговор с восходящим солнцем русской драматургии ещё больше поднял молодому человеку настроение. До вечера он смеялся, подтрунивал над крепостными, а затем приказал вынести в зал клавесин, который пылился в подвале уже пару лет.
– А руки-то помнят, – усмехнулся Владислав, проведя пальцами по инструменту. – Что сыграть…
Возле входной двери, сжавшись в кучку, стояли несколько прислужниц.
– Что вы там встали? – прикрикнул на них барин. – Идите сюда. Будете культурно обогащаться.
Всполошившись и едва поспевая друг за другом, девки забежали в зал. Владислав тряхнул головой и заиграл «Гимн свободе».
– Что это сегодня с нашим барином? – украдкой прошептала неказистая крестьянка с большим родимым пятном на щеке.
– Что-то странное. Наверное, захмелевший, – ответила её подруга.
– Ой, а вдруг он влюбился? – взбудоражилась собеседница.
– Да не болтай попусту. В кого бы вдруг?
Как только Оболенский закончил играть, обе крестьянки замолчали и обратили на него восхищённые взоры.
– Как здорово, барин! – произнесла ещё одна девка, стоящая чуть левее остальных.
– Не стоит. Я играл не ради похвалы.
Входные двери распахнулись, и в усадьбу вошёл Тимофей. На его волосах и фуфайке лежали пожелтевшие листья, и с собой он, казалось, принёс неповторимый запах осени и меланхолии.
– Доброго дня, барин, – поклонился мужик.
– Давно я тебя не видел, – добродушно улыбнулся Владислав. – Чем ты был занят всё утро?
– Так ведь работать на дворе приказа не поступало. Я просто так… воздухом дышал.
– Что ж, по-видимому, ты никогда не будешь заниматься делом, – укоризненно заметил благодетель. – Но я тебя прощаю. Послушай-ка эту композицию...

***
На следующий день Владислав принёс новой подруге отрывки из своей рукописи, а после их встречи стали постоянными.
Оболенский быстро разобрался, как и за счёт чего жила эта странная девушка. Она неуверенна в себе, но упрекать её в этом у него язык не поворачивался. Во-первых, для того, чтобы признать проблему, тоже требовалась сила духа. А во-вторых, влияние родственников и посторонних людей, унижающее в Даше творческую личность, человека, женщину, не могло пройти бесследно.
Сама по себе Дарья – барышня с редкими достоинствами: чистая, искренняя, благородная. Но в ней глубоко проросли комплексы, на искоренение которых требовались долгие годы. Она отчаянно хотела сказать своё слово этому прогнившему миру и была готова в любой момент огрызнуться на его очередной выпад. Подпускать к себе людей, тем более мужчин, для Дарьи огромная проблема.
Владислав терпеть не мог полуправдивые истории о людях, которые переживали огромные потери и потрясения, но, несмотря ни на что, вставали, отряхивались, – и шли, бежали, лежали в сторону цели. Он знал, что нынешний мир напоминает Спарту, где выживает сильнейший, но так же считал, что любой человек имеет право сломаться.
Упрекать Дарью за творческую несостоятельность – глупо. На первом месте стояла личностная несостоятельность, в которой не было её вины. Что было бы с любым великим поэтом, если бы ему с детства твердили, что он – урод и бездарь?
Поначалу Дарья в первую очередь интересовала Владислава как личность; настолько, что скоро его интерес стал напоминать одержимость. Он был готов ловить каждое её слово и вдох.
Речь девушки, часто срывающая на хрипы и плач, кипела умом. От проскальзывающей в её словах безысходности хотелось одновременно отплёвываться и вслушиваться дальше. Оболенский посмеивался в ответ на её шутки и монологи, но готов был броситься к стройным девичьим ногам, услышав:
– «Да ничего не нужно! Хоть бы земля провалилась к чёртовой матери, и люди – вместе с ней».
Дарья могла забраться на его письменный стол и, утопая в длинном платье, сидеть так, как маленький взъерошенный воробушек. Два раза она заходила в его комнату, молча опускалась на колени около кресла и прятала лицо в ладонях. А Владислав, понимая, что вопросы из разряда «о боже, что с Вами?» только смутят подругу, лишь предлагал ей чай и грустно улыбался. Он привык избегать безумцев, но Дарья была прекрасна в своём сумасшествии.
Молодой дворянин до последнего отрицал свою влюблённость и колоссальное влечение. Всю его сознательную жизнь отец твердил, что его непутёвый сын не способен на чувства; к жене, мол, относился наплевательски, да и до неё серьезных увлечений не имел. Но при этом, Константин не преподносил данную особенность наследника как что-то ужасное. Мужчина помнил, как горько и быстро оборвалась его история любви, и считал, что будет лучше, если Влад проживёт без глубоких привязанностей, зато в здравом уме и трезвой памяти.
Да и сам Владислав всегда был «за» рациональное мышление. Но жар, в который его бросало всякий раз, когда темноволосая чародейка касалась его плеча или руки, говорил об обратном.
Эти чувства и сравнение не шли с чувствами, некогда испытываемыми им к симпатичным и беззаботным подружкам. Но одновременно в юную душу закрадывался страх перед возможным сближением и связанными с этим обязательствами.
– «Общество не жалует дружбу между мужчиной и женщиной, – часто думал аристократ. – Да и Дарья может не то подумать».
Может, дело в красоте Елагиной? Владислав хорошо помнил Веру Лебедеву и прочих девушек, с которыми когда-либо проводил время. Природа наградила каждую из них, а его молодая жена и вовсе напоминала куклу. Но их привлекательность не могла сравниться с манящим очарованием Дашеньки; её красота была совсем не кукольной , а обжигающей, живой, немыслимой....
Сама Дарья благоговела над новым другом, но всё же сомневалась в чистоте его намерений. Во-первых она знала, что у таких, как Владислав, обычно гарем девиц. Ведь он харизматичный, способный располагать к себе, талантливый, красивый… Каждый раз, когда Оболенский упоминал, что сегодня пойдёт к друзьям, в её душе всё кипело; наверное, он отправится туда не один, а может, в этой компании и вовсе есть дама его сердца. Напрямую спросить юношу о его личной жизни Дарья пока не решалась.
А во-вторых, в некоторых моментах она видела во Владиславе собирательный образ «светского тунеядца» вроде Онегина. А от таких нужно держаться подальше; и творчество у него своеобразное, и компания подозрительная, да и сам он признавался в своём «богемном образе жизни».

***
В эту ночь Дарья долго не могла уснуть; долго сжимала подушку, пыталась избавиться от навязчивых мыслей, но в итоге повалилась на кровать, обхватив голову обеими руками, и разрыдалась. Сейчас она, как в детстве, не знала о причине своего неконтролируемого прилива эмоций. Но через полчаса ей стало очень смешно, и девушка поняла, что с ней случилась истерика. Боясь, что рассудок поплывёт окончательно, она стала прокручивать в голове заученные наизусть стихи и плеснула себе в лицо холодной водой из графина. Как хорошо, что она всегда держала его около кровати!
С подобными приступами Дарья жила ни один год, но каждый раз опасалась, что эта атака – последняя, и после неё она либо окончательно сойдёт с ума, либо забудет всё на свете, либо что-нибудь с собой сделает. Последний вариант пугал не так сильно, как перспектива всю оставшуюся жизнь просуществовать ничего не делающим и не понимающим растением. Немного придя в себя, она поднялась на ноги и подошла к окну.
– Нет, – зажимая в зубах прядь волос, произнесла девушка. – В одиночестве пережить эту ночь будет очень трудно.
Конечно, можно было позвать Ефросинью или другую девку, но Дарье не хотелось, чтобы кто-то видел, насколько безумной она бывает. Она решила, что переждёт тёмное время суток, просто смотря в окно. Вот так на ровном месте сойти с ума – страшно, как и умереть во сне. А пока сидишь за столом, перебирая бумаги со старыми стихами, или смотришь на небо, пытаясь отыскать созвездия, – что тебе станется?
Около получаса Дарья провела в относительном спокойствии. Ещё через двадцать минут резко поднялась со стула и принялась надевать шубку. А после позвала Ефросинью и велела ей разбудить возницу:
– Пусть поскорее подаёт лошадей к крыльцу.
Едва взглянув на барыню, прислужница поняла, что та не в себе.
– Госпожа, Вы не захворали?
– Делай, что говорю! – повысила голос Дарья.
Через пять минут сани были готовы. Возница – взъерошенный и сонный мужик лет сорока – со страхом ожидал появления госпожи.
– И чего она задумала? – шептал он себе под нос. – Куда в такое время ехать?
Дворянка появилась через десять минут. Она дрожала, а её глаза блестели.
– Отвези меня в усадьбу Владислава Оболенского, – смотря прямо в лицо крепостному, прошептала Дарья.

***
Владислав сидел за столом и что-то быстро писал. В эту ночь на него снизошло вдохновение, и он сказал себе, что не встанет с места, пока не напишет небольшую повесть. Последнее его сочинение, созданное около полугода назад, представляло собой глупую историю о жестокости и самопожертвовании; и в ней, как выяснилось позже, присутствовало много лексических ошибок.
Но общение с Дашей всё изменило, и молодой человек решил снова попробовать себя в роли писателя. С каждой прошедшей минутой он понимал, что начинает всё сильнее скучать по своей Ведьмочке – так он прозвал Дарью; в ней, безусловно, было что-то мистическое, но «ведьма» или «фурия», как её называли немногочисленные знакомые, звучало грубо, а «Ведьмочка» – доброжелательно и мило.
– «Действительно ли ты так счастлив, как думаешь?» – неровным почерком выводил Оболенский. Его клонило в сон, писать становилось сложнее.
– Будет разумнее продолжить работу утром, – сказал он, после чего бросил взгляд на часы: – Посплю пару часов.
Владислав с трудом поднялся со стула. От долгого пребывания в одном положении его ноги затекли, а спина болела. Внезапно внизу послышались звуки открывающейся входной двери, спорящие голоса и приближающиеся к спальне шаги.
– Что там ещё? – проворчал Оболенский, ожидая робкого стука, но двери вдруг распахнулись, и на пороге возник тёмный силуэт девушки.
– Что за...
Аристократ был шокирован поведением ночной визитёрши. Он был уверен, что все крепостные помнили о строжайшем правиле этого дома – стучать, прежде чем войти в его комнату. Благоприятное расположение духа не позволило бы ему привести в исполнение жестокий приговор, однако, серьёзного разговора нарушителю спокойствия было не избежать. Подошедшая девушка сбросила платок, и юноша узнал в ней виновницу всех своих душевных терзаний.
– Дарья? – Владислав зажмурился, словно пытаясь избавиться от наваждения.
Первым делом в голове пронеслась мысль, что это – зрительная галлюцинация, вызванная недосыпом. Но гостья протянула руку и коснулась его щеки; кожу обжёг лёгкий холодок, говорящий, что всё происходит на самом деле.
– Не ожидал… – пробормотал Оболенский, но потом понял, что удивляться нечему.
Пару дней назад Елагина появилась в его поместье так же: без приглашения, нервная и потерянная. Правда, днём, а не ночью.
– Что-то случилось?
– Я… я не знаю, – голос девушки дрожал. – Мне очень плохо. Я не могла оставаться одна. Не прогоняйте меня.
– Я и не собирался, – мягко ответил хозяин дома. – Можете приходить сюда, когда захотите. На Вас лица нет, – он положил ладонь на гладкий, разгорячённый лоб. – Вас кто-то обидел?
Дарья мотнула головой и захлюпала носом, показавшись себе такой маленькой, глупой, жалкой. Стало стыдно перед всеми: возницей, крепостными, и главное, – Владиславом. Среди ночи потревожила хорошего человека! Ради чего?
– Успокойтесь… Что же Вы так торопились? Даже не оделись как следует. Так и заболеть недолго.
Владислав подвёл гостью к креслу и укрыл пледом. Затем поспешно вышел из комнаты, но так же быстро вернулся, сказав, что сейчас ей принесут горячий чай и что-нибудь поесть.
– Не стоит, – слабо запротестовала Дарья.
– Мне не нравится Ваше состояние, – твёрдо ответил друг. – Вам нужно согреться и набраться сил.
В эту минуту в двери постучали.
– Входи, – разрешил барин, и в спальню вошла одна из прислужниц.
В руках она держала поднос, уместивший на себе мясо, тушёные овощи, чай и медовый пирог. Поставив добро на стол, девка вышла, представляя, как утром расскажет товаркам, что господин «не просто дружит» со странноватой дамочкой из соседнего поместья.
Дарья улыбнулась. Ни от кого прежде она не получала такой заботы.
Приглушённый свет, темнота за окном и беспорядочное состояние, всякий раз приходящее после истерики, способствовали откровениям, и девушка была смелее, чем обычно.
– Владислав, вот Вы такой заботливый, творческий, красивый. Но… сколько мы с Вами знакомы? Больше двух недель. И за это время Вы ни разу не завели разговор о своей личной жизни…
– Хотите знать, почему я одинок? – кивнул Владислав, прежде чем собеседница извинилась за свою бестактность. – Я отвечу. Моя жена умерла полгода назад.
Глаза Дарьи сделались огромными. Она едва не задохнулась, не понимая, что переполнило её в первую очередь: ревность, чувство вины или непонятная обида.
– Простите, пожалуйста, – залепетала она. – Как же так? Такой молодой и уже вдовец!
– Нет, не нужно! – резко отчеканил Оболенский. – Могу я хотя бы с Вами быть откровенен? Наш брак с той девушкой был лишь инициативой родителей. Мы никогда друг друга не любили.
Подсознание корчилось, вопя, что он должен остановиться. Обычно Владислав называл это состояние «что-то в голову ударило». Наступает момент, когда ты чувствуешь помутнение, и не можешь заткнуться, отойти, убрать руки…
– Тем не менее, чувство вины за безвременный уход чужого, но всё же человека, глубоко проросло во мне. Ведь это я не уберёг её от воспаления лёгких и не настоял на визите к врачу!
– Вы не виноваты, – пробормотала Дарья. – Никто не виноват.
– Но это послужило главной причиной моего дальнейшего самокопания. Я понял, что я отвратительный муж: равнодушный, саркастичный, не способный на подлинные чувства. Я таял в редких объятиях других красивых женщин, а что толку? Муторно, пошло, скучно. Простите, – наваждение отступало, уступая место стыду. – Мне не следовало говорить об этом.
– Нам всем иногда необходимо высказаться.
Дарья понимала, что это глупо, но в душе она позавидовала женщинам, в чьих «редких объятиях» таял этот молодой человек. У него такие прохладные, но мягкие ладони. Наверное, те женщины рассыпались на атомы от каждого его прикосновения.
– Что мы обо мне да обо мне? – Оболенский бы отдал что угодно, чтобы вернуть разговор на десять минут назад и не позориться. – Давайте поговорим о Вас. Не думаете, что отец мог попросить Вас вернуться обратно с целью скорого замужества?
– Мне не хочется верить, что он способен на подобное. Да и тётя писала ему, что я плохая хозяйка и боюсь каждого самостоятельного шага. Кому такая жена нужна?
Владислав едва сдержал улыбку. «Какая разница, какая из тебя хозяйка, глупышка? У тебя кожа необыкновенная. И запах волос особенно хорош».
– Вы преувеличиваете. Брак – это не только быт. Если Вам интересно моё мнение, я бы причислил Вас к лику святых за Ваши тонкие запястья и нежную, как шёлк, кожу.
Дарья вжалась в кресло. По спине пробежал табун мурашек.
– Вы не должны так говорить. Это глупо; хотя бы потому, что Вы не имеете понятия, действительно ли моя кожа… такая нежная.
Владислав решил не напоминать собеседнице о вечере, когда они встретились во второй раз. Но тогда он целовал протянутую ему руку намного дольше положенного времени.
– Знаете, я иногда представляла себя в роли супруги, – продолжила девушка, стремясь заполнить неловкую паузу. – Вот, приведёт меня будущий избранник к родителям; это, мол, моя Дашенька, прошу любить и жаловать. А они поинтересуются: «чем твоя сердечная зазноба занимается? Какие у неё цели в жизни?» А я сама не знаю ответа ни на один из этих вопросов. Я ничем не занимаюсь, ничего не умею и ничего не хочу. А из жизненных целей у меня – прожить хотя бы пару суток без видений и рыданий. Вот родители жениха и скажут: «Иди-ка ты вместе с ней к чёртовой матери. В нашей семье никчёмных людей нет и не будет».
– Не говорите так, – строго, даже гневно, перебил её друг. – В первую очередь, Вам нужно понять, что Ваша зависть к так называемым деятельным людям – беспочвенна. И кому какая разница, что скажут родители? Если ты по-настоящему любишь человека, мнение со стороны – это что-то такое незначительное и жалкое, как жизнь каких-нибудь насекомых. Вы – самая искренняя и эмоциональная девушка из всех, кого я знаю. Уже поэтому Вы не можете быть никчёмной.
– Да ладно, – Дарья улыбнулась и даже попыталась игриво подмигнуть. – Льстите.
– Ни капли.
– Иногда мне кажется, что я завидую не только деятельным людям, а вообще всем, кого знаю. Кто угодно лучше меня! И припадками они не страдают, и от еды их не тошнит, и шумных компаний они не боятся. А ещё их молодость не утекает сквозь пальцы. Мне уже шестнадцать лет, а я даже толком ни с кем не общалась. Не пила ничего крепче чая. Ни к кому не прикасалась.
Барышня вновь почувствовала прилив смелости. Тётя Полина о таких ситуациях говорила: «что-то тебя понесло», но сейчас её было некому усмирить.
Губы Владислав подёрнулись улыбкой. А потом он засмеялся в кулак:
– Вы прямо открываетесь с другой стороны. Но, знаете, в жизни есть вещи намного интереснее алкоголя и других сомнительных «радостей». А если Вы хотите к кому-нибудь прикоснуться... – пару минут он сидел неподвижно, а затем вдруг начал расстёгивать пуговицы на своём фраке: – Можете считать меня своим проектом по изучению человеческого тела.
– Да Вы что?! – опешила девушка. – Я же не за этим сюда пришла! Я просто хотела поговорить с Вами! Вы – мой единственный друг, я очень дорожу нашими отношениями.
– О, не усложняйте, Дарья. Мы здесь совсем одни, нас никто не потревожит, здесь довольно темно, и я никому ничего не скажу. Вы сможете остановиться в любой момент, я ни к чему Вас не принуждаю. Но зачем стесняться своего интереса?
Дарью некстати разобрал нервный смех. Однажды, когда ей было десять лет, соседский мальчишка приподнял перед ней кафтан с просьбой «ударить его по животу, дабы проверить, насколько мощный у него пресс». Она пошла навстречу и нанесла парочку лёгких ударов, предварительно назвав его дураком. Это можно было назвать чем-то похожим; только место кафтана занял фрак, а её ладонь не ударяла, а гладила кожу, замирая на определённых участках.
– Это шрам? – сорвалось с припухлых девичьих губ, когда рука наткнулась на небольшой рубец в области рёбер. – Откуда?
– О, это напоминание о моём весёлом детстве; я играл во дворе и напоролся на острую ветку.
Владислав насилу вернулся в реальность. Как глупо получалось! Некоторые барышни уже не знали, что показать и как извернуться, чтобы доказать ему, что они – самые лучшие, красивые и женственные. А Дарье оказалось достаточно прикоснуться, чтобы он потерял голову.
Барышня не смотрела в его глаза, но заметила пробежавшую по статному мужскую телу судорогу. Абсурдность и неправильность происходящего накладывались на тёплые волны, поднимающиеся откуда-то снизу. Всё, что совсем недавно было для неё новым и запретным, вдруг оказалось совсем рядом.
– Спуститесь ниже, – неожиданно попросил Владислав.
– Это уже не смешно. Хватит, заигрались, – ответила Дарья и резко отпрянула, хотя секунду назад хотела склонить голову на его плечо.
– Что ж, я уже говорил, что ни к чему Вас не принуждаю, – на удивление легко согласился юноша.
Но его голова кружилась, а глаза были полузакрыты. Как оголённый нерв, он реагировал даже на плотный воздух между ними.
– Владислав, а можно спросить, зачем Вы мне помогаете? Пытаетесь вселить в меня уверенность, поддерживаете? Кто я для Вас?
– Что Вы спросили? – уточнил Оболенский, сдавив виски. Врать и уворачиваться у него не было ни желания, ни сил. – Кто Вы для меня? Всё.
Брови гостьи поползли вверх, на переносице залегла глубокая морщина.
– Вы понимаете, что говорите?
– Что есть, то и говорю. Вы для меня – всё. Нежная привязанность, беспокойная муза, красивая мечта. Наверное, моё желание помочь Вам основано на том, что без Вас мне жизни нет.
Дарья поперхнулась словами. На что только не пойдут эти светские тунеядцы, чтобы соблазнить наивных дур, вроде неё!
Владислав не мог не отметить, что сейчас, раскрасневшаяся и смущённая, в одной ночной сорочке, Даша выглядела ещё прекраснее, чем в пышных платьях и украшениях: настоящая, открытая, безумно манкая. В голове у парня пронеслись десятки постыдных картин и образов. Испугавшись своих же мыслей, он переместил взгляд на граненный графин на тумбочке.
Не нужно делать того, о чём он впоследствии пожалеет. Но сейчас это было невозможно. Приблизившись, Владислав провёл рукой по гладкой девичьей щеке. Дарья дышала жадно, взахлёб, а он смотрел то на лямки её ночной сорочки, представляя, как они становятся прозрачными, намокая от его поцелуев, то в серо-зелёные глаза, и его словно затягивало в пучину нежной страсти, что они излучали.
– Ну нужно этого, – пролепетала Дарья, поняв, к чему всё идёт. – Я не умею целоваться.
Несколько недель назад, увидев, какие взгляды она на него бросала, Владислав был почти уверен, что у его новой знакомой немало опыта в подобных делах. Но сейчас…
Он готов был поклясться чем угодно, что, будь на месте Дарьи другая девушка, он бы обернул всё в шутку и оставил их отношения на уровне приятельских. Зачем ему портить чистую барышню, тем более, если впоследствии он на ней не женится? Это безнравственно, отвратительно! И неважно, что она смотрела на него с придыханием. Чего ожидать от неопытной дурёхи? Он-то гораздо умнее, и не должен поддаваться соблазну.
Но, боже милостивый, эта дева была так маниакально хороша, что просто смотреть на неё, продолжая себя контролировать, было нереально. Владислав только сейчас понял, что до этого сдерживался из последних сил.
Наклонившись, он впервые поцеловал её, и мир треснул пополам.
Дарья охнула и замерла, прислушиваясь к новым ощущениям. Губы её партнёра были чуть обветренными, но такими чувственными, что у неё закружилась голова. Но Владислав быстро отстранился. Всё-таки она ещё не созрела для преисполненных страстью поцелуев, когда только инстинкт самосохранения заставляет отлепиться друг от друга и вдохнуть немного воздуха.
– «Она замечательно держится, – со смехом подумал молодой дворянин. – Меня после первого поцелуя вообще тошнило».
На мгновение ему показалось, что он что-то сделал не так: поторопился, испугал её. Но девушка вдруг приподняла голову и приоткрыла губы, ожидая нового поцелуя. Побелевшие от напряжения пальцы вцепились в воротник его фрака.
Ну что ж, Ваше желание – закон, мадмуазель.
Притянув к себе хрупкое тело, он снова впился в желанные губы, чувствуя себя художником, готовым рисовать шедевр на девственном холсте. На этот раз она ответила на его страсть, и Владислав понял, что все его предыдущие поцелуи были нелепицей.
Дарья задрожала в его руках, её дыхание стало хриплым. Путаясь пальцами в белоснежных волосах, она ощущала сладкое, неизвестное доселе волнение. Владислав прервал объятия и почти захлебнулся от невыносимого, как боль, чувства, в которое перешло его желание.
– Думаю, нам лучше переместиться на кровать.
– Послушайте…
В романах, которыми раньше зачитывалась Дарья, первая «взрослая» ночь всегда описывалась как нечто священное. И она думала, что у неё это тоже будет красиво: с любимым супругом, в окружении роз, свечей и благовоний, на большой кровати и шёлковом белье. А не в чужом доме, с малознакомым красавцем, который полгода назад похоронил жену, и вряд ли собирался в ближайшее время повторно связывать себя узами брака!
– Не говори ничего, – Владислав впервые обратился к подруге на «ты»;и ещё ничто в мире не казалось ему настолько правильным. – Ты – богиня. Солнце, луна, государство, мир! Все великие женщины, когда-либо воспетые. Беатриче, Жозефина, смысл жизни…
– Владислав, ради бога… Прекратите!
Это было не просто красиво. Это было слиш-ком для её неопытного сознания и тела. Внутренний механизм дал сбой. Слёзы встали в горле, руки ходили ходуном.
– Встретив тебя, я потерял сон и аппетит. Я поражён, оглушён. Ты действуешь на меня… магически, – а Владислав был бы и рад остановиться, но не мог. Только сглатывал вязкую слюну и дрожал от нахлынувших чувств.
Дарья уже не думала, что делала что-то неправильно. Всё казалось плавным и приличным. Тогда, когда надо. С тем, с кем надо. Она посмотрела в глаза друга; (или уже возлюбленного?) сейчас они казались темнее, чем обычно. В них была страсть, но она и в сравнение не шла с похотью и опасностью, которые девушка встречала во взглядах других мужчин. От этого человека веяло надёжностью, и её внутренний голос твердил, что он не причинит ей вреда.
– Не бойся. Пришла пора деликатно, но очень сладко ввести тебя в новый мир.
– Новый мир? Да ты сумасшедший! Кто же так делает-то…
Дарью привела в восторг деловитость, с которой юноша сорвал с неё сорочку. Она ещё старалась выглядеть смущённой и испуганной, хотя душу уже охватило желание чего-то нового и прекрасного.
Через несколько минут шелест белоснежной простыни заглушал горячий шёпот, то и дело вырывающийся из губ барышни. А Владислав целовал каждый миллиметр чужого бледного тела, почти умирая от сладкой горечи, заставляя возлюбленную метаться в закоулках опьянённого сознания, путаться между прикосновениями, пальцами, губами. Он ни разу не взглянул на неё, потому что на его глазах то и дело проступали слёзы.
Молодой дворянин был поражён этой девушкой. Настолько чувственная партнёрша встретилась ему впервые. Она была готова унестись в пространство от каждого прикосновения. Впрочем, психически нездоровые люди часто обладают повышенной сексуальной активностью. Но как же это сладко… Каждая клеточка тела раскрывалась огненным соцветием.
– Какие сильные ощущения, – донёсся до него тихий полустон, пока он пытался избавиться от оставшейся одежды.
Изящные руки немедленно обвили его шею, на ключицах заблестели слезинки, упавшие с чёрных ресниц девушки. Реальность стала прозрачной, а потом вовсе улетучилась, уступив место новой лавине наслаждения.
Владислав вгляделся в побелевший с наступлением рассвета потолок. Лежащая рядом подруга теперь вызывала в нём щемящие чувства вины и умиротворения. Он буквально сходил с ума от её наготы, поэтому поспешил накрыть хрупкую фигурку одеялом.
Вдруг над его ухом прозвучал горячий шёпот:
– Ты красивый.
Владислав ожидал чего угодно: слезливых монологов, вопросов о том, когда они встретятся в следующий раз, разговоров о том, какой он хороший любовник… Хотя последнее было бы странно слышать; Даше и сравнить-то не с кем. Но этот комплимент привел его в неподдельный восторг. Да, многие говорили, что он красив. Но никто не делал это ТАК: смущённо, наивно, искренне.
– Ты какая-то… Даже не знаю, как сказать. Просто нимфа.
Даже он, привыкший ко многому, был в нирване. Что уж говорить о ней, которая слаще конфеты ничего не пробовала.
– Получается, у нас теперь будут дети?
– Дети? – Владислав с трудом возвращался в реальность. – Нет. Не в этот раз.
– Я просто ничего об этом не знаю.
– Я расскажу тебе, но попозже. В данный момент я не в состоянии мыслить… А ещё у меня в библиотеке есть медицинский справочник. Возможно, там будет что-то интересное для тебя.
Дворянин слукавил, в его библиотеке были более увлекательные книги. Например, «Древнеиндийский трактат по наслаждению проявлением любовного чувства», которым он зачитывался с пятнадцати лет. Но это было лучше отложить на потом.
Дарья хотела ещё что-то сказать, но на неё навалилась приятная сонливость.
– А ведь я не ошибся насчёт твоей кожи, – напоследок усмехнулся Владислав, уткнувшись в тёмные пряди волос.

***
Он пытался отлепить голову от подушки, но это было выше его сил. Бросало в дрожь, хотелось то плакать, то смеяться.
За стеной слышался подозрительный шорох. Владислав, мысленно проклиная всё на свете, путался в простыне. Он либо встанет на ноги, либо умрёт. Шорохи приближались и вскоре заполнили всю комнату.
Владислав изо всех сил старался держать глаза открытыми и быстро понял, что дело в витающем вокруг фиолетовом тумане; густой, как сметана, с неприятным, нутряным запахом, он словно наваливался на него, лишая возможности пошевелиться.
– Нет, так не пойдёт! – сказал юноша и отбросил от себя подушку.
В центре комнаты стояло зеркало в чёрной раме. В отражающей поверхности промелькнула тень, через секунду исчезнувшая из поля зрения наблюдателя.
– Я всё ещё сплю! – крикнул Владислав, отвесив себе звонкую пощёчину.
Он не почувствовал боли, что подтвердило его неутешительные догадки. Что ж, нужно либо заставить себя проснуться, либо найти выход из комнаты.
Оболенский провел рукой по стене – она была тонкой, будто сделанной из картона. Терять ему нечего. Зачем бояться снов? В ту же секунду он надавил на поверхность. Пауки! Вот чёрт! Из образовавшейся дыры полезли миллионы опасных насекомых. Внутренний голос подсказал, что выход находится за зеркалом. Но путь к нему был преграждён пауками. Оставался один вариант – прыгнуть в окно.
– Что будет, если умереть во сне? – спросил аристократ у самого себя.
Топча насекомых ботинками, он сделал пару шагов назад. Один миг – и перед глазами пронеслись деревья, крыши домов и множество лиц с открытыми ртами и почерневшими глазами.
Владислав почти почувствовал своё приземление в осеннюю грязь, но проснулся на вспотевшей простыне, в окружении горящих свечей. Вокруг стояла болезненная тишина, которая бывает только там, где кто-то мучается от бреда и жара, пьёт таблетки, и то и дело измеряет температуру.
– Приснится же такое...
Оболенский собирался позвонить в колокольчик для вызова кого-нибудь из крепостных, но его не оказалось рядом. В дверном проёме появилась рыжая девичья голова:
– Чего изволите, барин?
Владислав не помнил имени этой девки. И как она посмела заглянуть в спальню без стука? Он хотел что-то сказать, но вдруг заметил, что его комната выглядела иначе. На письменном столе лежала кипа писем, но все фразы там были написаны задом наперёд.
– Что за бредятина? – спросил дворянин, повернувшись к девке, но той и след простыл.
Владислав почувствовал необъяснимый страх. Не в силах оставаться в спальне, он вышел в коридор. Повсюду сидели его крепостные, и он облегчённо выдохнул.
– Вы чего не спите, оболтусы?
Люди не отвечали, лишь смотрели на него округлившимися глазами.
– Что с вами сегодня? Или со мной? Я как-то странно выгляжу?
Владислав снова отвесил себе пощёчину и не почувствовал боли.
– Да сколько можно, твою мать?!
Как прервать этот замкнутый круг? Оболенский зажмурился, после повернулся, намереваясь отправиться обратно в спальню, но ноги неожиданно подкосились.
– Владик! Вставай, уже первый час дня!
Дворянин с трудом разлепил глаза и содрогнулся, увидев лицо мамы.
– Плохо себя чувствуешь?
– Мамочка… – он потянул к ней руки, но ладони утонули в зыбкой дымке.
– Чего ты так испугался? Кошмар приснился?

Владислав вскрикнул… и проснулся; после чего ущипнул себя за руку и успокоился, почувствовав отрезвляющую боль. Да, не каждый день видишь столь интересные сны! У него ныла шея и затекла правая рука. Но, несмотря на это, он не мог не отметить, что чувствовал себя на редкость бодро. Приподнявшись на локте, молодой человек посмотрел на лежащую рядом с ним девушку. Её сон был крепким и спокойным, лишь чёрные ресницы подрагивали.
События прошедшей ночи заставляли его улыбаться и вместе с тем, терзаться муками совести. Кажется, под утро Дашенька, вцепившись в его плечи, на пару секунд даже потеряла сознание. Владислав провёл пальцами по выглядывающей из-под одеяла хрупкой ключице. Почувствовав прикосновение, девушка открыла глаза.
– Всё-таки разбудил, – усмехнулся юноша.
Дарья посмотрела на любовника с удивлением, переходящим в слепое обожание. Одна её рука машинально прикрыла грудь, вторая – вцепилась в прядь волос. Она не знала, что в таких ситуациях говорят гордые и уверенные в себе особы. Тётя Полина много лет вбивала ей в голову, что плотская любовь вне брака является одним из самых страшных грехов. Конечно, можно было бы во всём обвинить Владислава, заодно ещё сильнее возненавидев весь мужской род, но правда была куда прозаичнее: она заболела им в ту же секунду, как впервые увидела.
– Порченая жена никому не нужна, – пробормотала барышня себе под нос. – Боже, как меня искалечила цивилизация!
Может, Владислав прямо сейчас предложит ей руку и сердце, как приличный человек? Но юноша молчал. На его лице не было торжества или самодовольства, чего она так боялась; он просто был потерян и смущён.
– Отвернитесь, – попросила Дарья.
– Чего я там не видел? – улыбнулся Владислав, но выполнил просьбу. – Думаю, теперь-то мы можем перейти на «ты».
Боже, барышня, воспитанная женщиной, для которой мужчины всегда являлись лишь источником проблем, и большую часть жизни не контактирующая с внешним миром, запросто отдалась молодому человеку, которого знала чуть больше двух недель. Это больше напоминало идею неудачной шутки, чем реальную ситуацию. Кому скажи – отплюнутся и не поверят!
– Не стесняйся, – в голосе светловолосого красавца промелькнуло нечто похожее на сочувствие. – Если хочешь, можем выпить чаю или ещё поспать.
– С тобой, конечно, уснёшь, – с нервным смешком отозвалась девушка. И вдруг так дёрнула лямку сорочки, что та оторвалась.
– Об этом можешь не волноваться. Мне хватило. Кровать ты сама видишь, тут пять таких, как ты, поместятся. Ляжешь на другую сторону, я тебя не потревожу.
– Страшно подумать, сколько на этой кровати было таких, как я, – съязвила Дарья, но тут же густо покраснела и отбросила сорочку, превратившуюся в бесполезную тряпочку.
– На этой – никого, – честно ответил Владислав. Он никогда не таскал подружек в свою спальню. Благо, в усадьбе и так комнат хватало.
Дворянин дотянулся до висящей на спинке стула рубашки и кинул её в сторону девушки. Та схватилась за неё, как за спасательный круг.
– Господи, и что мы наделали? – простонала бедняжка.
– Не знаю насчёт тебя, но лично я не сделал ничего ужасного.
– Как же? По-твоему, это только моя вина?
– А разве я тебя в чём-то обвинял? – оторопь отступала. Владислав вновь становился саркастичным и спокойным.
– Нет. Как бы тебе объяснить… Грех это.
– А что такое грех?
– Действия, за которые бог карает людей, – когда-то тётя Полина так же ответила на аналогичный вопрос племянницы. – А ты разве не знаешь?
– Знаю, но мне интересна именно твоя позиция. Ты говоришь о боге. Что он представляет из себя?
– Ну, он создал мир …
– Мир, в котором нельзя заниматься любовью?
– Можно, но прелюбодеяние вне брака никогда нигде не приветствовалось, – поначалу девушка удивилась ограниченности своего новоиспечённого любовника, но сейчас поняла, что он просто смеялся на ней. – Так моя тётя говорила.
– А мой отец говорил, что никому до этого дела нет.
Дарья отвернулась, дабы скрыть слёзы, но Владислав не унимался.
– Да, дьявол желает завладеть людскими душами, но при чём тут постельные утехи?
– Не знаю! Ты так выражаешься, что я путаюсь.
– Да я и сам удивлен.
– Ты разве не боишься?
– А чего мне стоит бояться?
– Дьявола. Соблазнения души. Того, чего все боятся.
Дарье полагалось спорить и злиться, но она поняла, что её, напротив, привлекало мировоззрение любовника. Самоуверенность, отрицание всего, во что верят другие люди… Может, он был прав, а тётя задурила ей голову?
Девушка села на край кровати, в тайне надеясь, что Владислав погладит её по спине.
Секс всегда был для Оболенского некой точкой невозврата; неважно, кто вы друг для друга: друзья или влюблённые, пока дело не дошло до постели, вы можете выйти из отношений с наименьшими потерями. Но стоит вам раздеться и потерять головы в горячих объятиях друг друга, как всё станет иначе; начнутся требования верности, определённости, серьёзных шагов…
Юноша не собирался снова наступать на те же грабли и начинать семейную жизнь, будучи совершенно к ней не готовым. Ещё одной загубленной девушки ему не нужно. Но и отказаться от Дарьи, отдавшей ему свою невинность и подарившей незабываемые ощущения, он теперь не мог.
– Я бы хотела спросить… – вырвал его из чреды размышлений робкий голосок.
– Спрашивай, – Владислав был готов ответить на любой её вопрос.
– Ты изменял жене?
Что говорить: теперь её интерес к его личной жизни был оправдан. Только как ей объяснить нюансы отношений с покойной супругой, и при этом не выставить себя доморощенным Дон Жуаном, у которого в каждом поместье по любовнице?
– Ну, начнём с того, что с женой у меня никогда ничего не было.
– Как так?
– Вот так. Первую брачную ночь мы провели по разным комнатам. Она плакала, проклиная дерзость своих родителей, а я отсыпался и радовался долгожданному спокойствию. И после – она стеснялась и боялась, а я не хотел брать её силой. Я продолжил тайные отношения с девушкой, с которой встречался до брака, но никогда не считал это изменами; я ни в чём не клялся супруге, и она сама всё понимала.
– Отвратительно! – подытожила Дарья. – А где та девушка? Почему вы сейчас не вместе?
Оболенский поморщился, словно от сильного дискомфорта. Разговоры о многомесячной тягомотине с бедовыми дурёхами нагоняли на него смертную тоску. Лучше бы они продолжили забавную беседу о религии!
– Так сложилось.
– Господи, с кем я связалась… – чуть слышно пролепетала Дарья.
– Да ладно, я мирный, – Владислав засмеялся и одним движением прижал её к себе. – Просто не особо счастливый.
– Помнишь, ты хотел познакомить меня с друзьями? С теми самыми, интересными и творческими?
Оболенский поперхнулся воздухом. Данная идея уже не казалась ему удачной. Может, он, узнав Дарью получше, осознал, что рядом с этими людьми ей будет неуютно, а может, в нём заговорила ревность. Но, так или иначе, теперь они связаны. Испортил девушку – неси ответственность. Им нужно развивать отношения, а общие интересы и знакомые в этом деле не помешают.
– Хорошо, – кивнул парень. – Но хочу тебя предупредить: они действительно интересные, но очень своеобразные люди. Они могут глупо шутить, странно себя вести… Особо не обращай внимания, ладно? Ну, на месте разберёмся. А пока, пойдём пить чай.

***
В полуразрушенном помещении царили хаос и смех в лучших традициях психодела. Дарья успела пожалеть, что ввязалась в эту авантюру, и лишь присутствие Владислава держало её на плаву. Да, он и раньше позволял себе неоднозначные высказывания, сыпал направо и налево колкими шутками, и его взгляды на жизнь отличались от уклада обывателей. И всё же, девушка ожидала чего угодно, но не этого.
– Что это за странный юноша? – прошептала она, указав на молодого человека в длинном халате. – Почему он так на меня смотрит? Мне страшно.
– Да брось, это нормальные ребята. Мы договорились, что ты будешь учиться не бояться. А для этого нужно общаться с людьми и влиться хоть в какую-то компанию. Кирилл, это Дарья, моя хорошая знакомая. Даша, это Кирилл, независимый музыкант.
Парень блаженно улыбнулся, а Дарья инстинктивно прижалась к Оболенскому, который начал рассказывать ей истории своей юности.
– Я вращаюсь в кругу бродячих музыкантов и художников с пятнадцати лет. За это отец часто называл меня дураком и говорил, что я позорю его фамилию. Но что делать, если это единственные компании, в которых меня понимают? Но с этими ребятами я познакомился где-то полгода назад, уже после смерти Веры, – парень осёкся, взглянув на Дашу – может, ей неприятно упоминание его первого брака? – Они многого обо мне не знают, я не раскрываю своего положения в обществе.
Вокруг были расставлены свечи, стоял потрёпанный диван, на котором сидели молодые люди лет до двадцати пяти лет… Кое-кто из них наигрывал композиции на допотопных музыкальных инструментах, но не быстрые и весёлые, а словно вводящие в забытье. Вокруг витал запах пыли и дешёвых духов. На столе стояли полупустые тарелки и бутылки.
Все о чём-то беседовали между собой, а Дарья раз за разом прокручивала в голове вопрос: «Зачем я сюда пришла?» Но если она резко пойдёт обратно, это будет выглядеть глупо. Да и Владислав не даст её в обиду. Она успокаивалась уже оттого, что этот человек стоял рядом.
– Это кто? – с вызовом спросила рыжая девушка лет восемнадцати, явно и давно нетрезвая. – Охрану нужно к нам на входе поставить.
– Елена, остановись, – одёрнул её Владислав. – Это Дарья, моя подруга. Известная в узких кругах поэтесса, работает в жанре белого стиха.
Дарья поморщилась. Она не понимал, зачем Влад такое сказал. Во-первых, какая она ему подруга? Друзья не смотрят друг на друга так, словно собираются поцеловаться. И тем более, не занимаются любовью. Уж не стало ли это её роковой ошибкой? А во-вторых, к чему врать о её «известности в узких кругах?»
– Пьёшь? – спросил у Дарьи темноволосый парень лет двадцати.
Та отрицательно помотала головой.
– Да эта наливка как вода!
– Оставь в покое мою гостью, – вмешался Владислав. – Даша, пойдём. Я покажу тебе картины Александра по прозвищу Юргин Овенс.
– Как-как? – захлопала глазами барышня.
– Ну, Юргин Овенс – голландский портретист семнадцатого века, ученик Рембрандта. Несколько месяцев назад кто-то из ребят назвал так Сашку, вот и понеслось.
На тонком запястье Дарьи сомкнулась уже знакомая прохладная ладонь.
– Послушай, почему они собираются здесь? – наконец задала она вопрос, мучивший её с того самого момента, как они зашли в это здание. – Здесь грязь, сквозняки, грызуны. Того и гляди, что-нибудь на голову упадёт. Вернее, меня удивляет другое… Неужели ты тоже считаешь, что это нормально? У тебя же дома ни пылинки! Наверное, девки целыми днями носятся с влажными тряпками наперевес. И ты проводишь время с такими людьми? Что у вас может быть общего?
– Даша, это очень сложно объяснить… – начал Владислав.
– А тут нечего объяснять. Просто…
Дарья замолчала, едва её взору открылись висящие на стенах комнаты картины: кислотные цвета, множественные мазки, кричащие рты, полуголые женщины. Она вспомнила тот самый ковёр цвета запекшейся крови в доме тёти. Нет, счастливые и трезвые люди не создают такой ужас! Ей стало невыносимо жарко и дурно.
– С этой работой я помогал, – Оболенский указал на тоненький силуэт девушки, которую обвивало нечто вроде змеи. – Задумка полностью моя. Хотел показать… умирающую красоту, что ли.
– О, господи! – только и могла выдохнуть Елагина.
Для неё всегда были загадкой талантливые люди, создающие всякую дрянь. В доме тёти она иногда натыкалась на книги, которые были написаны так вкусно, что хотелось смаковать каждую строчку: чудесный слог, метафоры, эпитеты. Но от их содержания бросало в дрожь: падшие женщины, молодые повесы, для которых не существовало никаких развлечений, кроме карточных игр, пороки общества, ругательства… А ведь если писательские умения этих авторов направить на произведения о чём-то достойном, им бы цены не было. Здесь то же самое. Владислав очень талантлив, но к чему он разменивается на мазню свихнувшего маргинала?
– Что это за искусство такое?
– Ну, такое вот искусство. Безысходность и шедевры всегда идут рука об руку. Посмотри в глаза этой женщины, – молодой человек указал на вторую картину, изображающую даму средних лет. – На первый взгляд, здесь нет ничего устрашающего. Но при ближайшем рассмотрении заметно отражение коренастой фигуры в её зрачках.
– Влад, извини, но…
– А в глазах у этой девушки застыло первобытное вожделение.; гармония, достижимая лишь в отбрасывании всех благ цивилизации, от которых мы ослепли. Желание уйти в ночной лес, прочь от источников света, и заниматься любовью, как наши предки, в поле, на мягкой траве…
Дарья отшатнулась. Владислав подошёл к ней вплотную и сомкнул руки на стройной талии. Бедняжка уже не чувствовала себя в безопасности и запищала, как пойманная в капкан лиса.
– Не надо…
– А мне показалось, ты не против повторить.
– Влад, пожалуйста, убери руки.
– Никуда не уходи. Мы пришли вместе и уйдем вместе. Я пока немного пообщаюсь с ребятами, – бросил юноша, и дверь комнатки быстро захлопнулась.
Дарья стала осматриваться в надежде найти другой выход. Может, здесь есть какое-нибудь оконце? Ей не хотелось оставаться наедине с этими картинами, тем более, возвращаться к свихнувшейся творческой богеме. Пусть они назовут её далекой от искусства, ограниченной, домашней курицей, – да как угодно! Плевать!
Вдруг дверь распахнулась. Дарья понадеялась, что это вернулся Владислав, но перед ней предстала уже знакомая ей рыжеволосая девчушка. Симпатичная, невысокая, с блёклыми, зеленоватыми глазами, в драном платьице.
– Мы не познакомились, – голос у визитёрши был приятный, но чувствовались металлические нотки. – Я Елена.
– Дарья.
– Очень приятно. Невеста Владислава?
– Почему же сразу невеста?
– Ну да, едва ли он ещё на ком-нибудь женится.
– Ты на него за что-то обижена?
– Скажем так, у нас лёгкая взаимная неприязнь. Поверь, на это есть причины, – девушка окинула картины недовольным взором. – И кем нужно быть, чтобы подобное рисовать?
– Тебе они тоже не нравятся?
– Конечно, в этом что-то есть. Своя изюминка, – Елена безуспешно искала курительную трубку среди хлама на полу. – Но это не творчество. Так, жалкая попытка доказать свою уникальность и погоня за нестандартным мышлением.
– Слушай, а ты давно знаешь Владислава? – Дарья решила, что второй попытки получить необходимую информацию о любовнике у неё не будет.
– Полгода.
– Ты сказала, что он никогда ни на ком не женится. А почему?
– Потому что он сам это сказал. Такие, как он, на всю жизнь остаются роковыми любовниками.
– Ты прямо очень резко о нём отзываешься, – барышня вмиг почувствовала себя глупой девочкой, которая не может связать двух слов.
– Резко, зато правдиво, – отчеканила собеседница. – Признайся, ты ведь не просто так сюда с ним пришла? Наверное, мечтаешь о нём, влюблена?
– Я не…
– Я тебя понимаю, правда. Но если уж мы завели эту тему, я посоветую тебе держать дистанцию. Для твоего же блага. Ох, я лишнего наговорила, если кто узнает…
– Никто не узнает! – хрипло выдохнула Дарья. – Разговор останется между нами, обещаю. Но ведь я имею право знать, с кем дружу! Что он такого натворил, что ему нельзя доверять?
– Ты слышала историю о его первой жене? – Елена приблизилась, положила руку на её плечо и заговорила полушёпотом. – Спустя два года брака богу душу отдала, сердешная! Не буду говорить, что Влад её извёл. Много слухов ходило, но достоверно об этом ничего не известно. Да и какая уже разница? Пусть покоится с миром. Но его реакция на её смерть, конечно… За гранью!
– Он не скорбел, потому что не любил её, – робко перебила собеседницу Дарья.
– Во-первых, любил или нет – никто точно не знает. Хотя… – Елена ещё крепче обняла её. – Что греха таить, он никого никогда по-настоящему не любил и не полюбит. Но разве это его оправдывает? Хотя бы в первое время после трагедии мог бы вести себя прилично! Ради памяти человека, прожившего с ним два года! Такая, сякая… Какая разница? Она долго была рядом и не сделала ему ничего плохого, этого уже достаточно, чтобы её уважать. А он чуть ли не на следующий день соблазнил молодую дурёху.
– Что?
– Да была тут одна пигалица, твоя ровесница, наверное. Наивная девчушка, мечтающая о театре и огромной любви. Влад ей голову задурил, она ему доверилась, а он получил, что хотел, и поминай как звали! Она потом долго была в угнетённом состоянии, даже повеситься хотела.
– А Влад что?
– Он сразу начал все отрицать. Но мы-то знаем, что в подобных ситуациях мужчины что угодно наговорят, лишь бы выйти сухими из воды. Но это ещё полбеды. Ты знаешь о его предпочтениях?
Дарья сдавила виски. К горлу подкатила тошнота.
– О каких предпочтениях?
– Ну, в этом плане…
– Я не понимаю, – начала она, но вдруг дёрнулась всем телом. – Ты с ним спала?
– Да, было дело. В один из первых дней знакомства. Откровенно говоря, в нашей компании уже все друг с другом спали, ссорились, мирились… Какая это дружба? Одно название. Змеиное гнездо! Но Владислав… Он не связан общественными предрассудками и моралью. Для него не существует ограничений вроде «а вот так делать нельзя», «а так неправильно и некрасиво». Он предаётся любви по зову первобытного вожделения. Знаешь, – голос Елены стал тише и слаще, – мы с ним занимались любовью там, где, возможно, погибли люди; посреди леса, в котором пропали несколько путников.
Дарья схватилась за горло. Это было уже слишком!
– Спасибо за интересную беседу, – съязвила она настолько, насколько ей позволило полуобморочное состояние. – Теперь я точно знаю, от кого нужно держаться подальше. Я пойду, а то мне нехорошо.

***
– Чего? Какой из тебя семьянин-то? – открыто смеялся Иван: высокий, русоволосый парнишка.
– А что? – спросил стоящий напротив него Владислав, которому хватило доли секунды, чтобы раскаяться во всех своих прошлых ошибках. – За кого ей теперь замуж выходить, если не за меня? Пора взрослеть и учиться отвечать за свои поступки.
– А что ты ей дашь? Она девушка красивая, молоденькая, желаний и требований предостаточно. Куда ты лезешь со своими картинами и багажом неприличных историй из прошлого?
– Вань, если не знаешь всего, будь добр, не высказывайся. Я ещё ни к кому ничего подобного не испытывал.
– Ты думаешь, это любовь? – юноша на мгновение стал серьёзным.
– А что я, не человек, влюбиться не могу? Чувства всегда приходят неожиданно.
Дворянин усмехнулся. Ваня даже не догадывался, как много он может дать Даше! Огромное состояние, известную фамилию… Только перевешивают ли эти достоинства его недостатки?
Разговор был прерван быстрым стуком каблучков. Дарья пролетела мимо беседующих, даже не взглянув на них. Она, казалось, вообще не видела ничего вокруг; лишь подол платья взметнулся вверх, а в воздухе остался шлейф парфюма.
– Что это с твоей ненаглядной? – ухмыльнулся Иван. – Догоняй, чего стоишь?
Владислав метнулся к двери. Подругу он догнал только спустя несколько минут; она постоянно прибавляла шаг и не оборачивалась на оклики.
– Даша, да что случилось?!
– Влад, пожалуйста! – взмолилась бедняжка, резко остановившись. – Не нужно меня трогать! Я поняла, как сильно ошиблась! Твой образ жизни, непонятные картины, пошлость, свободные отношения – это всё не для меня, понимаешь?
– Погоди, при чём тут картины и мой образ жизни?
– Я поговорила о тебе с твоими… друзьями, – голос Дарьи дрожал, она находилась в двух шагах от истерики. – Они на многое открыли мне глаза. Ты заводишь романы с какими-то бедовыми девицами, портишь невинных барышень, ты способен на предательство собственной жены!
– Так, – Оболенский сделал останавливающий жест ладонью, – во-первых, давай успокоимся, иначе дальнейшей беседы не получится. А во-вторых, как бы глупо и избито это не прозвучало, я всё могу объяснить.
– А что тут объяснять-то? – начавшиеся рыдания Дарьи перешли в смех. – Станешь всё отрицать? Скажешь, что у тебя не было кратковременных романов?
– Знаешь, что самое интересное? Я действительно могу начать всё отрицать, да так, что ты поверишь мне в два счёта, ещё и прощения за свои слова попросишь. Но я не хочу тебе врать. Романы были, да. Но они для меня ничего не значили.
– И ты считаешь, что оправдался? – у девушки мигом земля ушла из-под ног. – В том-то и дело, что для никто и ничто не имеет значения.
– Да что ты говоришь!
Владислав почувствовал себя главным героем дешёвой постановки на сцене захудалого театра. Все эти возгласы в стиле: «Да как ты мог!» и «Я для тебя ничего не значу!», ломания рук и слёзы всегда были от него далеки. И сейчас никакой проблемы, по сути, не существовало. Нужно было просто объясниться!
– Даша, ты прекрасно знаешь, что мы с тобой не говорили о начале отношений. Подожди со своими вздохами! – добавил он, увидев, что барышня возмущённо приоткрыла рот. – Но после произошедшего ночью я чувствую, что отвечаю за тебя. Не говоря уже о моей симпатии, которая заметна невооружённым глазом. Я готов на тебе жениться.
– О, я всю жизнь мечтала, чтобы на мне женились из-за чувства ответственности!
– Ты издеваешься? Нарочно ничего слышать не хочешь? Знаешь, Даш, я никогда ни за кем не бегал. Независимо от того, насколько мне интересен и симпатичен человек, унижаться и навязывать своё общество – не в моих правилах.
– Произошедшее было огромной ошибкой, – отчеканила Дарья и круто развернулась.
– Это ты будущему мужу скажешь, – грустно улыбнулся Владислав и пошёл в обратную сторону.

***
Механизм психологической защиты Дарьи сработал не так, как ожидалось. После ссоры с Владиславом девушка проспала двое суток кряду, а, пробудившись, долго осматривалась по сторонам, пытаясь понять, где она находится и отчего ей так паршиво. Ноги её не держали, а в руках была такая слабость, что сейчас она, казалось, не смогла бы удержать даже кружку воды. Переодевшись, барышня позвонила в колокольчик, на звук которого сразу пришла Ефросинья.
– Ох, и долго Вы почивали, барыня! – сразу запричитала крестьянка.
– Да не болтай ты, – слабо отозвалась дворянка. – Пожалуйста, передай девкам, пусть приготовят мне ванну, а после подают ужин. Есть хочется нестерпимо.
После ванны барыне стало лучше. Сознание не было таким запутанным, а руки и ноги – такими ватными. Сидя за столом и с аппетитом поедая пирог с мясом, она храбрилась и старалась не думать о произошедшем.
Посетившие её в минувшие два дня сновидения были обрывистыми, но очень яркими. Среди них были и дом тёти, и унылый пейзаж за окном, и красивая мама. Но, главное, в них был он – загадочный, необыкновенный и такой привлекательный молодой человек в чёрном фраке.
Вдруг до слуха девушки донеслись приближающиеся к столовой шаги. В дверном проёме показалось обеспокоенное лицо Ефросиньи.
– Госпожа, Ваш отец изволил приехать! – сообщила женщина.
– Что? Отец? Но как он… Ох, боже мой!
Дарья схватилась за край стола. Она понятия не имела, что от неё нужно этому деспоту. Тем более, он сам передал усадьбу в её владение. А может, всё не так плохо, и он хочет извиниться за предательство? Вдруг его до сих пор мучает совесть? Но они не виделись больше десяти лет. Что могут сказать друг другу родные по крови, но совершенно чужие по факту люди?
– Пусть подождёт меня в гостиной. Я выйду через полчаса. Мне нужно время, чтобы успокоиться.
Крестьянка захлопнула дверь, а аристократка осталась смотреть в одну точку, словно зомбированная. Было очень страшно, и она была один на один с этим страхом. Как плохо, что они с Владиславом поссорились именно накануне такого переломного события! Сейчас она бы с удовольствием согласилась на общество этого проходимца.
Через полчаса девушка вышла в коридор. Она то и дело озиралась по сторонам, словно ожидая нападения.
– Дашенька! – раздался поблизости уже забытый голос.
Из столовой вышел широкоплечий мужчина среднего роста. Его тёмные волосы были тронуты сединой, небольшая козлиная бородка придавала лицу хитрости, а серо-зелёные глаза смотрели заинтересованно и беспокойно. Одет он был в дорогой смокинг серого цвета.
– Доченька! – воскликнул гость, раскрыв руки для объятий.
– Господи...
– Какая ты красивая! Взрослая совсем. На маму похожа.
– Здравствуйте, – пролепетала Дарья, понимая, как глупо выглядит со стороны: как запуганный ребёнок, которого на семейном застолье попросили поздороваться с троюродной тетёй внучатой племянницы по папиной линии.
– Давно мы не виделись, конечно. Но ты не подумай дурного! Я постоянно писал Полине, интересовался твоими делами и самочувствием.
– Вы просто так приехали? И надолго?
– И не стыдно тебе у родного отца такое спрашивать? – казалось, Григорий искал повод сорваться. – Я с дороги, сутки не спал, толком не ел, а ты меня сию секунду готова обратно отправить!
– У нас с Вами никогда не было хороших отношений, – отозвалась дочь. – Но проходите в столовую, я сейчас прикажу подать чай.
– Чай в следующий раз пить будем, – родитель пропустил замечание наследницы мимо ушей. – Я в Москве первый, но, к счастью, не последний день. А сегодня заглянул к тебе на минуту, исключительно по делу.
Девушка горько усмехнулась. Ну да, конечно. Отец всегда уделял ей не больше минуты. И почему её окружают одни предатели? Или просто все мужчины – одинаковые?
– У меня для тебя потрясающая новость! Ты сосватана за Николая Скрябина, сына моего давнего друга, Олега Васильевича! – торжественно объявил незваный гость.
Дарья устремила на него недоумевающий взор. У Ефросиньи, которая, стремясь себя чем-то занять, начала протирать посуду, выпала из рук и вдребезги разбилась чашка; но на эту оплошность никто не обратил внимания.
– С-сосватана? – переспросила юная барыня.
Какой Николай? Какая свадьба? Происходящее не укладывалось у неё в голове.
– Госпожа, выпейте, – предложила Ефросинья и протянула дворянке стакан воды. – Вы неважно выглядите.
Дарья одним глотком опустошила ёмкость и снова посмотрела на отца.
– Что тебе непонятно, объясни? – начал злиться тот.
– О чём Вы говорите? Почему меня никто не спросил?
– Можно подумать, кого-то спрашивают! Большинство девушек твоего круга знакомятся со своими будущими спутниками жизни незадолго до свадьбы или уже на церемонии.
– Я отказываюсь! – выпалила Дарья с невиданной доселе решительностью.
Ефросинья в страхе прикрыла рот ладонью. Григорий выпучил глаза.
– Ты ещё не поняла? Я не спрашиваю твоего дозволения. Всё уже решено.
– Да что Вы себе позволяете?! Сначала Вы меня, измученную четырёхлетнюю девочку, сослали в деревню на попечении тёти, которую я до этого видела лишь два раза в жизни; на тебе, боже, что мне негоже! Потом потребовали вернуться обратно, выдернули из привычной обстановки, а сейчас хотите выдать замуж за бог знает кого! Отец, за что?! Вы не понимаете, что я тоже живой человек? Что со мной так нельзя? Что у меня есть чувства, желания, что мне может быть плохо?! – Дарья перешла на крик.
– Что за истерика? – опешил родитель. – Эх, дочка! Кричать на старших ты научилась, а здраво мыслить и думать о будущем – нет. Я отправил тебя к тёте Полине, да. И что? Тебе было плохо у неё? Она не занималась твоим воспитанием? Может, обижала тебя, или, не дай бог, била? Ты выросла образованным и в меру ко всему приспособленным человеком. Или чего ты хотела? Остаться со мной? Жить вместе с моей молодой женой и двумя её детьми от первого брака? – Григорий нервно прошёлся из угла в угол и продолжил: – Да ты не представляешь, что она за человек! Она очень вспыльчивая, избалованная и прохладная по отношению к чужим людям, особенно – к детям. Она своих-то дочерей не воспитывала, ими няньки занимались. И девочки в неё пошли, такие же капризные. Тебя бы там просто заклевали! Даже не спрашивай, почему я женился на этой женщине! Как ты, наверное, догадалась, не из-за большой любви. Но при этом, если бы Полина написала, что вы с ней не уживаетесь, я бы всё равно забрал тебя! Вот ты ничего не знаешь, а осуждаешь! Будто я виноват, что родителям мамы ты оказалась не нужна, а моих давно на свете не было. Оставалась только моя сестра. И я не жалею, что поступил так, а не иначе!
Григорий всегда был манипулятором и умел обернуть почти любую ситуацию в свою пользу; мол, все плохие, а он хороший. Даже на этот раз Дарья почувствовала, что отец в чём-то прав; она никогда не смотрела на эту ситуацию под таким углом.
– И сейчас… Да, я хочу выдать тебя замуж! А что в этом плохого?! Даша, ты не разбираешься ни в жизни, ни в мужчинах, поэтому без моего вмешательства ты либо останешься старой девой, либо свяжешься с дураком, который впоследствии разобьёт твоё сердце. Как тебе такие варианты? Устраивают? Лично меня – нет. Я хочу, чтобы судьба моей единственной дочери сложилась счастливо. А ты сразу ополчилась, словно я тебя за нечистого отдать хочу! Николай Олегович – очень приличный человек, как и вся его семья; и, что немаловажно, состоятельный. У меня-то в последнее время с деньгами не очень. Жёнушка, чёрт бы её побрал, всё спускает на развлечения и благотворительность!
– Всё понятно, – простонала Дарья. – Решили за мой счёт свои дела поправить.
– Так, Даша! Ты ещё слишком молода и неразумна, чтобы рассуждать о таких вещах. Будешь противиться – так и знай, лишу тебя наследства. Перепишу всё на какого-нибудь дальнего родственника; твоего троюродного брата, например. Ты же не хочешь доводить ситуацию до этого? Не отказывайся от своего счастья. Свадьба через две недели. Советую подготовиться. Как-никак главное событие в жизни.
Дарья с ненавистью взглянула на тирана, которого совсем недавно считала сожалеющим о содеянном человеком.
– Мне пора, дочь. Я буду в Москве до торжества. Остановился неподалёку, поэтому заглядывать к тебе буду частенько. Выше нос! Ты ещё рада будешь…
Едва гость ушёл, как Дарья схватилась за раскалывающуюся от боли голову. Перед собой она сразу увидела сочувствующее лицо Ефросиньи.
– Ой, барыня, какая Вы бледная. Может, за доктором послать? – обеспокоилась крестьянка.
– Спасибо, ничего не нужно. Оставь меня одну.
А через час в поместье пришёл Владислав.
Он редко читал любовные романы, но даже у него был в них излюбленный, часто встречающийся момент: герой, пытаясь выбросить из головы образ своей возлюбленной, страдает (даже ищет утешение в объятьях других женщин), но в итоге понимает, что это бесполезно, и, разбитый и потерянный, приходит к её дому с огромным букетом цветов; извиняется за свои прошлые ошибки, всё объясняет, и они обретают счастье.
После ссоры с Дарьей Оболенский так и не вернулся к ребятам. Он догадывался, кто именно наговорил ей о нём столько гадостей, но, во-первых, во всех этих словах была доля правды, а во-вторых, ему бы совесть не позволила выяснять отношения и сводить счёты с глупенькой Еленой, перед которой он во многом провинился.
Придя домой, молодой человек проклинал крутой нрав Дарьи и даже хотел отправить телеграмму одной из своих старых знакомых; как говорится, клин клином вышибают. Но письмо осталось неотправленным, а сам Владислав теперь обивал порог дома темноволосой чаровницы с букетом роз в руках.
– Барыня в плохом состоянии, – едва заметив гостя, зашептала Ефросинья. – Вы бы потом пришли.
Но Оболенский и слышать ничего не хотел. Если Даше плохо, ему, тем более, нужно быть рядом.
Когда он зашёл в столовую, Дарья сидела на стуле в позе убитого горем человека, а затем повернула голову на звук шагов, вздрогнула и слегка улыбнулась.
– Даша, здравствуй, – поздоровался Владислав и протянул ей букет. – Понимаю, ты не хочешь меня видеть, но если мы не поговорим, я с ума сойду.
– Не о чем говорить, Влад, – пересохшими губами ответила Дарья. – Я замуж выхожу.
– Что? Ты шутишь?
– Не шучу. Отец сосватал меня за Николая Скрябина, сына своего друга.
Владислава бросило в жар. Впервые за долгие годы ему захотелось ударить кулаком по столу или же дать выход эмоциям другим способом. Как «сосватал?» Так просто? Так рано? Почему Даша согласилась?
– Хороший у тебя отец, однако. То в деревню отправит, то за первого встречного сосватает. Интересно, его ничего не гложет? Из родной дочери делает глубокого несчастного человека. Это решение ещё можно опровергнуть?
Оболенский вспомнил Веру Лебедеву, которую тоже выдали за него замуж без желания какой-либо из сторон, вспомнил ещё нескольких барышень, вышедших замуж по велению родителей; сначала они противились, потом смирились. Нет, в этом отношении девушки абсолютно бессильны, независимо от их достатка, рода или статуса.
Да и что его связывало с Дарьей, кроме нескольких приятных разговоров и одной ночи? Видел ли он с ней своё будущее? Собирался ли жениться на ней? Такой ли представлял женщину, с которой готов прожить всю жизнь?
– «Да. Я бы всегда был с ней. Но не успел».
От этого признания Владиславу стало ещё хуже. Если бы он сказал себе, что она не до такой степени ему близка, и не такой он видел свою будущую жену, с его души упал бы огромный камень. Но нет. Он понимал, что Даша была ему не просто нужна, а необходима.
– «Я упустил самую прекрасную женщину в своей жизни», – подумал Владислав.
Но сейчас было не самое удачное время для самобичевания. Нужно было успокоить Дарью. Так, главное, не показывать, как ему больно, и держать себя в руках.
– Что ж, – молодой человек отвернулся и сосредоточенно посмотрел в окно. – Выходи, – последнее слово далось ему настолько трудно, что он чуть не прокусил губу до крови.
– Ты так спокойно об этом говоришь?
– А почему нет?
– Да зачем он мне нужен-то…
– Я немного знаком с семьёй Скрябиных. Они приличные люди. Не думаю, что тебя там обидят.
Владислав не соврал. Он действительно видел главу семейства Скрябиных на одном из светских приёмов: представительного вида мужчина с бакенбардами и гусарскими усами вёл себя очень дружелюбно и поздоровался со всеми присутствующими, включая самого Оболенского. Там же была его жена: стройная, элегантная женщина, отлично разбирающаяся в правилах этикета.
– «Жаль, не довелось увидеть их сына, – подумал дворянин. – Хотелось бы знать, за кого отдают мою любимую девушку».
– Я не могла пойти наперекор отцу, – словно не слыша собеседника, пробормотала Дарья. – Тем более, он пригрозил мне лишением наследства.
Оболенский покачал головой. Очевидно, что наследство было Даше дороже, чем их не успевшие начаться отношения. Обидно. Мерзко. Но что бы он сделал на её месте? Променял бы своё поместье со всеми крепостными и состоянием на её осиную талию, узкие плечи и красивую грудь? И снова его в самое сердце поразил данный себе же ответ – да, променял бы.
– «А ведь она оказалась умней меня! – Владиславу вдруг стало смешно. – Она подумала о будущем, в то время, как я уже не способен мыслить здраво!»
– Что же ты молчишь? – вывел его из задумчивости голос барышни.
– А что мне сказать? Я тебя ни в чём не упрекаю.
– Но что теперь с нами будет? – Дарья, казалось, совсем забыла, что недавно отвергла предложение любовника о развитии отношений.
– У нас нет выбора. Прости, но… пора закончить эту историю.
Дарья почувствовала резкий упадок сил. В глубине души она опасалась именно такого исхода событий.
– Уходи, Влад. И, пожалуйста, больше никогда здесь не появляйся.

***
Владислав выглядел и чувствовал себя так, словно по нему прошлись чем-то тяжёлым, оставив на месте некогда сильного, саркастичного и хладнокровного юноши жалкое подобие человека. Ему хотелось уснуть и проспать несколько лет, или вообще не проснуться.
– «Я справлюсь, – думал он, сидя на крыльце дома и не обращая внимания на холодный ветер. – Обязательно справлюсь. Через месяц она ничего не будет для меня значить».
– Барин, что с Вами? – на его плечо неожиданно легла маленькая ладонь.
Подняв глаза, аристократ увидел одну из своих крестьянок, Аксинью; худощавую, со светло-русой косой до пояса, одетую в тулуп, накинутый на простое платье.
– Всё в порядке. Оставь меня. И остальным скажи, чтобы не донимали меня сегодня.
Аксинья кивнула и убежала в усадьбу.
– Нет, так я долго не протяну, – Оболенский подышал на свои замёрзшие руки. – Нужно отвлечься.
В тот же вечер он напился. Пил он, как законченный алкоголик, поставивший своей целью в скором времени умереть от отказа печени или других жизненно-важных органов: опустошая стакан за стаканом, разливая половину содержимого бутылки на стол и вытирая губы рукавом.
– А ведь не помогает. Мне всё ещё плохо…
С трудом поднявшись на ноги, Оболенский дошёл до одной из тумбочек, на которой стояли несколько статуэток: конь с золотистой гривой, корзина со спелыми фруктами, кудрявая дама в розовой шляпке. От одного маха руки всё это полетело на пол и разбилось на осколки.
– Понаставили тут!
Крепостные, до слуха которых донеслись звуки бьющегося фарфора и крики барина, выбежали на улицу или спрятались по углам.
– Всё разрушилось… – тяжело дышал Владислав, наполняя стакан. – А как красиво начиналось...
Внезапно он замолчал и уставился в стеклянную поверхность столика, с краев которого стекал пролитый алкоголь.
– Тимофей! – как можно громче крикнул благодетель.
Колокольчик, предназначенный для вызова крепостных, затерялся ещё утром. Но Оболенскому повезло, – его верный соратник находился неподалёку и уже через минуту постучал в двери.
– Заходи уже!
– Вызывали, барин?
– Вызывал. Приведи сюда Аксинью; ту девку, что утром мне чай подносила.
Мужик кивнул и вышел. Аксинью он нашёл на улице. Она пряталась за поленницей дров.
– Ты чего тут делаешь?! – набросился на неё возница. – Я тебя двадцать минут дозваться не могу!
– А что такое? – всполошилась девка.
– Барин тебя зовёт. Иди скорее, а то беды не оберёшься.
– Но зачем я ему? – глаза Аксиньи расширились от удивления, смешанного со страхом.
– Да я почём знаю? Ступай, говорю, быстрее.
Через пару минут крестьянка поднималась в спальню Владислава. Её мысли бушевали. И что же барин от неё хочет? Она попыталась вспомнить, чем занималась последние несколько дней. Может, она в чём-то провинилась? Но нет, никаких грехов за ней не числилось.
Переведя дух, девушка постучалась в массивные двери.
– Заходи! – послышался голос господина.
– Здравствуйте, барин. Тимофей сказал, Вы хотели меня видеть.
– Хотел, – усмехнулся Оболенский. – И не только видеть. Подойди-ка сюда.
Преодолев страх, прислужница двинулась к креслу.
– А ну-ка, развернись, – Владислав попробовал на пальцах изобразить что-то вроде поворота вокруг своей оси, но получилось нелепо.
Аксинья послушно повернулась спиной.
– А теперь – боком!
Крестьянка крутилась возле барина около минуты, по истечению которой тот удовлетворённо потёр ладони.
– Симпатичная ты девка. Раздевайся.
Аксинья мигом вся сжалась и задрожала, подобно осиновому листочку.
– Да что Вы, барин! – несмело запротестовала она.
– Не перечь господину! – собрав остатки сил, Владислав ударил кулаком по столику.
Пытаясь сдерживать слёзы, крестьянка стала стягивать платье.
– Быстрее, что ты там возишься?
Сняв с себя нехитрое одеяние, девушка обеими руками прикрыла грудь, после чего, уже не сдерживая рыданий, упала на колени.
– Барин, помилосердствуйте! Нельзя мне… У меня жених в деревне есть, если прознает, не простит! Кому я такая нужна буду? Не губите, Христом богом прошу! Всю жизнь буду Вашу доброту помнить...
Оболенский взглянул на Аксинью совсем другими глазами. Испуганная, с пурпурным от стыда и слёз лицом, она ждала своей участи, стоя коленями на мокром ковре.
Неужто так должна выглядеть девушка, способная его возбудить? Разве такие эмоции он хотел бы видеть на лице любовницы? Аристократ вспомнил полные доверия и обожания глаза Ведьмочки. Нет, он не способен на насилие.
– Да что я изверг, что ли? Прости, бес попутал. Одевайся и уходи отсюда.
Не веря своему счастью, Аксинья натянула платье и теперь смотрела на барина, словно на идола.
– Господин, Вы даже не представляете, что для меня сделали! Спасибо огромное.
– Да иди уже, – отмахнулся благодетель.
Девка выбежала на лестницу и поняла, что ещё никогда не чувствовала себя настолько счастливой. Она по-прежнему верна жениху, они поженятся, и он будет гордиться своей честной женой. Какой благородный у неё барин! Такому всю жизнь прислуживать не надоест.
Выгнав прислужницу, Владислав, мысли которого немного прояснились, решил, что ему необходимо выйти в общество.
– Нужно жить дальше, – проговорил он.
Сердце ныло, как недобитое животное. Если алкоголь не помогает, вдруг помогут развлечения и новые знакомства? Плевать, что он с трудом мог стоять без точки опоры. Плевать, что азартные игры никогда никого не доводили до добра. Плевать, что среди женщин он не встретит ни одну, кто сможет заменить его любимую чаровницу. Вообще на всё пле-вать.
Через час Тимофей подвёз Владислава к кабаку. Свежий воздух благоприятно подействовал на молодого дворянина; теперь он почти с полной ясностью осознавал, что происходит.
– «Ох, как бы не вышло чего дурного», – между тем подумал возница.

***
Питейное заведение, в которое вошёл Владислав, было скромным по площади, грязным и прокуренным. За столами сидели подвыпившие мужчины; они что-то рассказывали друг другу и играли в карты. На стульях, углах столов и коленях вышеупомянутых мужчин расположились девушки в блестящих одеяниях; они смеялись, обнажая желтоватые зубы.
Оболенский всегда считал подобные заведения пристанищем для всякого сброда. От одного взгляда на здешних дамочек он поморщился. Какие же они вульгарные и распущенные! Нет, с такими кралями лучше не знакомиться; хотя бы во избежание заражения всякой дрянью.
– «Ничего, – обнадёживающе подумал молодой человек. – Я планирую провести здесь всю ночь. Возможно, ещё появятся приличные женщины».
Он быстро влился в компанию пьяниц, но, понимая, что они на несколько ступеней ниже его по положению в обществе, решил не выдавать своего происхождения.
Присасываясь к очередному стакану, аристократ думал о том, что если бы кто-нибудь месяц назад сказал ему, что он будет среди забулдыг дезинфицировать свои сердечные раны алкоголем, он бы послал этого человека ко всем чертям.
К двенадцати часам ночи Владислав втянулся в карточную игру и уже через три часа проиграл все имеющиеся в кармане деньги, но не заметил этого. Алкоголь и беспутная атмосфера окончательно ударили ему в голову.
Подойдя к одной светловолосой девушке, брови которой были ярко накрашены природным углём, дворянин спросил, не хочет ли она завести нового знакомого, за что получил толчок в спину от толстого верзилы, заявившего, что эта дама пришла с ним, и ни с кем знакомиться не будет. А какой-то парень тем временем сел за старенький клавесин и заиграл так плохо, что у Оболенского, который всегда относился к музыке с почтением, уши свернулись в трубочку.
– Дать бы тебе по морде за такую игру, – зло прошептал он, подойдя к инструменту. – А ну-ка, брысь отсюда. Сейчас я покажу, как надо играть.
Владислав согнал незадачливого музыканта и сел на его место, заиграв «Призыв». Он играл надрывно, не сбиваясь, и даже, как показалось слушателем, не дыша. По окончанию композиции молодой человек получил шквал аплодисментов. Впервые за долгое время ему не хотелось отмахиваться от чужого одобрения. Здесь его любили. Здесь он всем нравился.
К пяти часам утра Владиславу стало плохо. Жутко тошнило, люди, карты, деньги, клавесин, – всё смешалось в голове, превратившись в действующую на нервы неразбериху.
– Молодой человек! Вам нехорошо?
С трудом разлепив глаза, Оболенский увидел перед собой пышногрудую даму в красном платье. Он попытался что-то ответить, но почувствовал, что разум и силы покидают его. Последнее, что он услышал, – это отдалённые голоса и смех.

***
Несчастный дворянин очнулся дома, в своей спальне. Руки-ноги не слушались, голова раскалывалась от боли. На ощупь взяв стакан с холодной водой, он опустошил его одним глотком.
Он плохо помнил события прошедшей ночи; в памяти остались только его игра на клавесине и куча потраченных денег.
Ему было стыдно. За то, что он потерял над собой контроль. За то, что напился до бессознательного состояния. За то, что его так испортила эта ненужная любовь. Было неудобно даже перед крепостными, видевшими его в таком состоянии, хотя стыдиться своих же рабов – высшая глупость. Каким же жалким он стал!
В двери постучали.
– Кто? – спросил Оболенский.
– Это я, барин, – послышался простуженный голос Тимофея.
– Входи, – преодолевая слабость в ногах, Владислав перебрался с кровати на кресло.
Вошедший мужик держал в руках кувшин с водой и блюдо с несколькими грушами.
– Как Ваше самочувствие? Ох, и захмелели Вы вчера...
– Как ты со мной разговариваешь, дурак?! – попытался возмутиться Оболенский, но тут же застонал от нового приступа головной боли.
– Виноват, барин, простите.
Владислав опустошил половину кувшина и откинулся на спинку кресла.
– Спасибо за заботу. Можешь идти. Если будешь нужен, я тебя позову.
Оставшись наедине со своими мыслями, аристократ понял, что его душевные терзания уже не так сильны, как день назад. Теперь их заменили симптомы похмелья. Но даже это было лучше, чем то обжигающее чувство внутри, появившееся после разговора с Дарьей.
– Со временем и это пройдёт, – сказал Владислав, снова сделав глоток воды.

***
С этого дня Оболенский часто появлялся в кабаках, но к алкоголю больше не притрагивался. Пристрастие к горькой выпивке как к лекарству – это удел либо слабых, либо окончательно сломавшихся людей; ни к тем, ни к другим он себя отнести не мог. Вынужденная разлука с возлюбленной его подкосила, но не убила.
Молодой дворянин почти не бывал дома, играл в карты, рассказывал завсегдатаям питейных заведений придуманные истории, выдавая их за случаи из своей реальной жизни, играл на клавесине, читал свои немногочисленные сочинения. Сквозь пелену многоголосого вихря, Дарья, с её темными волосами, стройным станом, мягкими руками и волнующим запахом, казалась ему отдалённым видением, сказкой, которую он сам же сочинил.
Будто и не было ничего. Будто не гладил он её волосы, плечи, прозрачные вены на запястьях, а она не прижималась к нему, как к единственному смыслу жизни. А страдать по тому, чего никогда не было, – глупо и отдаёт психическими расстройствами.
Но ни разу за это время Владислав не познакомился и не сблизился ни с одной женщиной. Да, дамочек разных возрастов и слоёв населения привлекал таинственный молодой человек, так тонко чувствующий музыкальные произведения, но Оболенский, подсознательно сравнивая любую из них со своей Ведьмочкой, находил, что ни одно сравнение не было в пользу «другой», которая не так выглядела, не так улыбалась, даже дышала, чёрт возьми, не так!
Вскоре он бросил попытки найти панацею от своей любви. Он по-прежнему хранил верность своей чаровнице, и каждый раз, отпуская пошлые шуточки и проигрывая деньги, мысленно просил у неё прощения.

***
Дарья предпочла пережить душевную травму в полном одиночестве. Первые три дня она провалялась в бреду, который Ефросинья, понимающая, какая драма разворачивается на её глазах, назвала «любовной горячкой», а на утро четвёртого дня смогла принять ванну и поесть, после чего, проплакав несколько часов, ушла в библиотеку, из которой не выходила до самого вечера. С этого момента девушка нашла своё утешение в книгах. Там было всё: и взаимная любовь, и прекрасные пейзажи, и приключения…
А в реальной жизни были лишь напоминания о подготовке к ненужной свадьбе, встревоженные прислужники и осень за окном, говорящая о скорых морозах. Дарья не любила зиму. Это время года всегда наводило на неё сонливость, лень и грусть.
Где-то через неделю в поместье прибыл Григорий Александрович. Барышня восприняла его визит спокойно. Кричать и упрекать его в чём-то было уже бесполезно. Он суетился и осведомлялся о настроении дочери, а та смотрела сквозь него.
В этом неугомонном, несуразном человеке Дарья почти не узнавала некогда молодого и красивого отца. И лишь когда он о чём-то говорил или что-то приказывал крепостным, она убеждалась, что перед ней – тот самый тиран из её печального детства.
– Какая-то ты грустная, дочь, – говорил Григорий, усаживаясь напротив. – Чем ты так недовольна?
– Всё нормально, – сухо отвечала красавица и подпирала голову кулачком.
И без того стройная девушка из-за стресса похудела ещё сильнее. Теперь её скулы были такими острыми, что, казалось, ими можно было вскрыть вены, а глаза болезненными пятнами выделялись на бледном лице. Она совсем перестала следить за внешним видом, поэтому её волосы всегда были спутанными или взлохмаченными, а одежда – измятой и грязной.
Когда родитель приехал в последний раз, точно перед её свадьбой, Дарья не выдержала и решила задать ему пару каверзных вопросов:
– А что случилось с Настей? С той крестьянкой, которая присматривала за мной в детстве?
– Не помню никакой Насти. Что я, каждую девку запоминать должен? – раздражённо бросил отец.
Юная барыня отвернулась. Она догадывалась, что история с её Настенькой не закончилась ничем хорошим.

***
Тимофей раскачивался на табуретке, временами хватаясь за голову и приговаривая: «Ох, что будет-то!» Сегодня он должен был отдать барину приглашение на свадьбу Дарьи Елагиной. Как и многие другие крепостные, он давно обо всём догадывался. Ночной визит Дарьи в поместье, ужасное состояние Владислава, вернувшегося от неё почти две недели назад… Тайна эта белыми нитками шита.
Как он посмеет вручить господину эту чёртову цедулку?! Тимофей чувствовал страх и то самое сочувствие, на которое, пожалуй, способны лишь простые люди. Но выбора у него не было: если приглашение пришло, он был обязан доставить его лично в руки Владислава Константиновича.
– «Ничего со мной не станется! – думал крестьянин, поднимаясь по лестнице. – Барин всё понимает. В том, что я не всегда приношу добрые вести, нет моей вины».
На несколько секунд он остановился у тяжёлых дверей, затем глубоко вздохнул и постучал.
– Да заходите уже! – послышался усталый голос.
– «А ведь он даже не спросил, кто пришёл», – подумал прислужник.
Благодетель сидел в кресле в позе мыслителя, подперев голову кулаком.
– Чего тебе, Тимофей? – осведомился он.
– Здесь, барин, приглашение Вам...
– Приглашение? – без энтузиазма отозвался Владислав. – Куда же?
– На...на... – крестьянин отвёл взгляд. Слова застревали в горле.
– Чего ты там бормочешь? Отвечай нормально.
– На свадьбу. От Григория Елагина. Его дочь, Дарья, выходит замуж.
Тимофей с трудом поднял глаза на барина, ожидая увидеть на его лице злобу или разочарование, но Оболенский лишь удивлённо приподнял брови.
– Вот, значит, как. Подожди, когда свадьба-то?
Молодой аристократ понял, что его мир в одночасье рухнул. Веру в лучшее стёрло в порошок.
– Послезавтра, барин.
– Как долго мы не виделись, – чуть слышно пробормотал несчастный, но в следующую секунду возвысил голос: – Для меня это неожиданность. Но я приду. А ты можешь быть свободен.
Какой же скользкий тип этот Григорий Александрович! Решил поразить господ широтой размаха! Пригласить на свадьбу весь город! Юноша храбрился, но его душа разрывалась в клочья.
Что из себя представляет этот Николай? Будет ли он заботиться о такой прекрасной девушке, как Даша? Называть её ласковыми словами, не оставлять в одиночестве, помогать ей во время приступов?
А Дарья? Будет ли она спать с новоявленным мужем так же спокойно, как спала рядом с ним? Будет ли смотреть на него с таким доверием и трепетом? Будет ли... Нет, это совсем невыносимо!
Оболенский тряхнул головой. Мероприятие состоится послезавтра, но приводить себя в порядок нужно было уже сейчас.

***
Через пару дней, ровно в семь утра, в поместье Дарьи начался переполох. Девки, как умалишённые, носились туда-сюда, держа в руках букеты, украшения, туфли, шкатулки с драгоценностями и прочую ерунду. В центре спальни невесты на одной из дверей гардероба висело платье; настолько белоснежное, что при взгляде на него в глазах слепило.
– «Какая безвкусица!» – подумала девушка.
Белый цвет символизировал непорочность. Но она уже не думала о том, что ей надевать такое платье – грешно, как и вступать в брак, будучи «испорченной». В её голове роились лишь смутные догадки по поводу того, как обмануть Николая, которого она ни разу не видела, но заранее ненавидела всеми фибрами души.
Вдруг в спальню быстрым шагом вошла Ефросинья, на лице которой тоже была написана вся «радость» по поводу предстоящего торжества. Женщина догадывалась, каково сейчас барыне, и не могла смотреть на неё без немой жалости в глазах.
– Я вот… – в руках крестьянка держала несколько ажурных ленточек. – Ленты принесла.
– Какие ещё ленты? – аристократка нашла в себе силы улыбнуться. – У меня жизнь рушится, а ты про какие-то безделушки говоришь.
– Да знаю я всё, барыня! Боюсь представить, как Вам тяжело. Вы ведь другого любите.
Дарья удивлённо посмотрела на соратницу и отвернулась. Что ж, это было ожидаемо. Их последний разговор с Оболенским произошёл на виду у Ефросиньи. Да и что плохого в том, что хоть кто-то в мире разделял её горе?
– Надеюсь, ты понимаешь, что об этом нужно молчать? – тихо спросила барышня.
– Конечно! – затараторила Ефросинья. – Я без плохих помыслов, чтобы Вас поддержать...
– Довольно! Не нужно мне никакой поддержки. Слишком поздно. Ты, кажется, собиралась вплести ленты в мои волосы? Вот этим и займись. И нечего сырость разводить. Не подводи меня. Будем делать вид, что всё в порядке.
По традиции свадебной причёской должна была заниматься тётка невесты, но Полина Александровна высказалась против этой свадьбы: что, мол, непутёвый братец выдумал? Сам в первом браке счастья не видел, второй раз наспех женился, и дочери спокойной жизни не даёт.
Через два часа приготовления были завершены. Всё то время, пока Дарье делали причёску, надевали платье и старались скрыть круги под глазами, в её душе теплилась слабая надежда, что кто-нибудь прекратит это безумие и не даст состояться пиру во время чумы. Но чуда не случилось.
За сорок минут до отъезда к церкви в спальню зашёл захмелевший Григорий и сразу испугал девок криками, что они «долго возятся» и «уже пора уезжать».
– Чего ты опять невесёлая? – обратился он к дочери. – Прекрати. Сегодня твоя судьба решается!
– Да я жить не хочу. Какая тут судьба?
Жаловаться было некому.

***
Ровно в десять часов утра Дарья стояла возле алтаря, искоса поглядывая на своего жениха.
Николай Скрябин был человеком лет на двенадцать старше её; среднего роста, темноволосым, широким в плечах, с такой же небольшой, как у отца, бородой и тёмно-карими глазами.
Увидев такого мужчину на улице, Дарья бы не подумала о нём ничего дурного; обычный господин, не вызывает ни симпатии, ни отторжения. Но сейчас он казался ей отвратительным. В его образе раздражало всё: и борода, и чуть приплюснутый нос, и складка около губ.
– «Да что я прицепилась к его внешности? – наконец подумала девушка. – Он мог бы быть красавцем, не хуже Владислава, но это бы не изменило моего к нему отношения».
Зато Николай был очень доволен своей юной невестой. После обряда венчания, во время которого Дарья еле держалась, чтобы не упасть, он подошёл к ней и почтительно поцеловал тонкую руку со словами:
– Дарья Григорьевна, мне многое рассказывали о Вас, но я и подумать не мог, что Вы так обворожительны.
– А вот мне о Вас совсем ничего не рассказывали, – не глядя на него, ответила девушка.
– Это не беда! Я готов рассказать всё, что Вас интересует.
– Да ничего меня не интересует!
Пора было ехать на торжественную часть свадьбы. Молодожёны вышли из церкви в полном молчании. Скрябин, романтический пыл которого охладило ледяное безразличие жены, чувствовал себя смущённым. А что до Дарьи, то она давно не ощущала ничего, кроме усталости и желания быстрее закончить эту вакханалию.
Праздничный бал и грандиозный пир проходили в усадьбе жениха, интерьер которой на время мероприятия включал в себя исключительно золотой цвет, вызывая у всех ассоциации с музеем или храмом. Подоспевшие гости крутили головами, рассматривая зал и блюда на длинном столе. Некоторые из них подходили к Дарье дабы лично поздравить её с «важнейшим событием в жизни», на что барышня лишь сухо кивала.
– «Как же мне страшно здесь!» – раз за разом думала она, стараясь не терять из вида Ефросинью – единственного человека, разделяющего её настроение.
Дарья не гадала, что будет после торжества; как они с Николаем будут вести себя друг с другом, о чём говорить… Даже мысли о неизбежности первой брачной ночи на время отступили. Юная барыня готова была оказаться где угодно и с кем угодно, только не здесь. Лишь бы всего этого не было; музыки, еды, людей, которые, сами по того не зная, радовались её искалеченной судьбе...
– Конечно, примите мои поздравления…
Вдруг до слуха девушки донёсся голос, от которого её ноги подкосились так, что она была вынуждена опуститься на первый попавшийся стул. Нет, этот бархатистый тембр она ни с чем не спутает... Красавица напрягла взгляд, всмотревшись в разномастную толпу. Отсюда ничего не видно! Чтобы не мучить себя догадками, нужно было двинуться в гущу собравшихся.
– «Только бы не упасть», – думала невеста, раз за разом натыкаясь на неизвестных ей людей и прося прощения за свою неловкость.
Она заметила его, стоящим у стены и пожимающим руку её ненавистному мужу. Их неприятная разлука, казалось, вовсе не сказалась на нём; обаятельный, задорный, в парадном, но таком же длиннополом фраке, он выглядел до тошноты чистеньким, свеженьким и довольным жизнью.
Дарья застыла, широко распахнув глаза. Скрябин обратил внимание на новоиспечённую жену, подбежал к ней, взял за руку и подвёл к Оболенскому.
– Хочу Вас познакомить с моей супругой! – радостно отрапортовал он. – Дарья Григорьевна.
– Владислав Константинович. Можно просто Влад, – удивительно, но у юноши даже голос не дрогнул. – Надеюсь, у нас будет возможность познакомиться поближе.
Не успела девушка отойти подальше, как её руки коснулись знакомые мягкие губы.
– «Да куда уж ближе? – пронеслось в гудящей темноволосой голове. – Ещё и острит».
Скрябин горделиво улыбнулся, а затем достал из кармана небольшую чёрную коробочку.
– Я хочу преподнести Вам подарок в честь нашей свадьбы. Он скромен, но всё-таки...
Владислав почувствовал себя так, словно ему нанесли удар под дых. Обязательно нужно было делать это у него на глазах? Догадывается он, что ли…
– Спасибо, это очень мило, – пролепетала Дарья.
Поколебавшись, она открыла коробочку. Подарком оказался изящный браслет.
Оболенский едва сдержался, чтобы не плюнуть себе под ноги. Вот кому что Скрябин пытается доказать?! Ни один мужчина не будет делать столь дорогой подарок женщине, если между ними нет сильной привязанности.
– Я потом надену, – произнесла девушка.
Но Николай сам сомкнул украшение на тонком, бледном запястье. Владислав почувствовал, что возлюбленная всё дальше уходит от него, и это было невыносимо. Если он сейчас не уйдёт отсюда, непременно придушит этого идиота голыми руками!
Дарья умоляюще взглянула на любовника, а затем, словно очнувшись, вскрикнула и опрометью бросилась из зала. Инцидент остался незамеченным для большинства захмелевших и занятых своими делами гостей. Николай же недоуменно посмотрел на своего собеседника.
– Какая странная реакция у моей жены на Ваше появление. Не знаете, с чем это связано?
– Понятия не имею, – невозмутимо отозвался Оболенский. – Смею предположить, она просто переволновалась. Такое событие! Не заостряйте внимание.

***
До чего же пошло и комично выглядела эта ситуация! На свадьбе жених представил невесту её же любовнику! Никогда ранее Дарья не казалась себе настолько отвратительной. Ещё и в белое платье вырядилась; символ непорочности, твою мать!
Сидя в неподалёку располагающемся от усадьбы амбаре, она глотала слёзы и молилась, чтобы её никто не нашёл хотя бы в ближайшие полчаса. Ожидания не оправдались. Дверь заскрипела уже через пять минут. Девушка задрожала и попыталась закопаться в сено. Хотя чего бояться? Пусть её растопчут на месте, но в зал она не вернётся!
– Ты где там? – послышался голос с характерными язвительными нотками. – Вылезай.
Юная барыня показалась из-за кучки пожухлой травы. Её волосы растрепались, на щеках высохли потоки слёз.
– Не бойся, я тебя не выдам, – вошедший Владислав плотно прикрыл за собой дверь. – Чего ты убежала, дурёха? Я еле отвлек внимание твоего… мужа.
– Я сейчас выйду. Оставь меня одну. Мне нужно успокоиться.
Но юноша не собирался уходить. Подойдя поближе, он протянул возлюбленной носовой платок.
Не говоря ни слова, девушка приложила ткань к глазам. Она думала о своём, а он смотрел прямо на неё.
– Не ожидала тебя здесь увидеть, – наконец не выдержала Дарья. – Зачем пришёл?
– Меня пригласили. Да и тебя хотел увидеть.
– Увидел?
– Ну, впрочем…
– А теперь иди отсюда к чёрту.
Вопреки её ожиданиям, парень, напротив, развеселился.
– С каких пор ты мне грубишь?
– А как мне ещё разговаривать с человеком, пустившим под откос всю мою жизнь? – серо-зелёные глаза вдруг яростно сверкнули. – Тоже мне, пришёл… Наряженный, прямо сияешь весь. А я вся разбитая, одинокая, несчастная. И нечего на меня смотреть.
– Во-первых, я просто не привык показывать свои подлинные чувства на людях, – так же спокойно ответил Владислав. – Но я не злорадствую. Мне, правда, жаль. А во-вторых, это слишком серьёзное обвинение. Не я сосватал тебя за Николая.
– Ты мне, конечно, не поверишь, но я согласилась, потому что... боялась потерять тебя. Так глупо! Просто если бы я уехала обратно в деревню, ты бы остался здесь…
Оболенский вновь почувствовал себя так, будто его ударили ногой в живот.
– Именно по этой же причине ты пару недель назад умоляла оставить тебя в покое и слышать ничего не хотела о замужестве!
– Как я могла принять твоё предложение после всего, что узнала? Я всё стерпела: полуголых девиц на твоих картинках, истории об изменах покойной жене, твои признания в неопределённости в отношениях. Но это было уже слишком… Ты думаешь, я такая же, как твои любовницы? Распущенная, беззаботная, глупая?
– Нет, ты не такая, – серьёзно кивнул Владислав. – Ты ни на кого не похожа.
– Ты соблазнил Елену, испортил какую-то невинную девчушку из их компании…
– Господи! – закатил глаза молодой человек. – Эту историю об испорченной девчушке я слышу уже полгода. Не было у меня ничего с этой бедной Лизой! Неплохая отсылка к Карамзину, не правда ли? Мы с ней тогда отмечали продажу одной картины. Напились какой-то дряни, вот и понеслись души в рай. Начали раздеваться, а тут Сашка зашёл. Ну, мы посмеялись и, естественно, о продолжении речи быть не могло. Потом Лиза протрезвела и затаила на меня обиду, вот и пустила слух; мол, я воспользовался её доверием и обесчестил. Конечно, я бы мог заставить её взять свои обвинения обратно. Но обо мне и не такую дрянь говорили. Мне просто всё равно.
– А Елена?
– А что Елена? С ней было, да, – Владислав вздохнул как-то обречённо. – Но мы с ней были свободны; имели право, так сказать. К тому же, я находился в состоянии острого шока, потому что незадолго до этого умерла Вера. Мне хотелось почувствовать себя живым…
– Здорово оправдался! – нервно хохотнула Дарья. – То есть, если я вдруг умру, тебя уже на следующий день найдут в чужой постели?
– Даша! – Владислав подошёл к ней вплотную. – Если с тобой что-нибудь случится, я не переживу.
Повисла гробовая тишина. Дарья долго смотрела в лицо любимого мужчины, а потом не удержалась и прикоснулась к белоснежным волосам; сглотнула вязкую слюну и перевела взгляд на трепещущие руки, вспоминая, как они ласкали её.
– Кажется, мы потеряли друг друга. Ох, как надрывно это звучит!
Девушка повернулась к двери, но цепкая рука сжала её запястье.
– Возьми, – Владислав одним движением снял со своей шеи тяжёлую серебряную цепь. – На память. Ничего другого у меня с собой нет.
– Спасибо, но я не уверена…
– От новоявленного муженька ты приняла подарок, а от меня не хочешь?
– Это совсем другое! – Дарья с ненавистью посмотрела на браслет, который уже успела снять и сжимала в ладони.
Его рука пробежала по запыленному подолу её свадебного платья, остановилась на коленях и поднялась выше, сжав изящные бёдра. Он был готов любить её до потери пульса, а она оглянулась на бьющие в крохотное окно лучи солнца, лишь бы не встречаться с ним глазами.
– «Что я творю? Там свадьба! Там муж!» – крутилось в голове у бедняжки, но вскоре и эти мысли куда-то улетучились.
Набравшись смелости, она сама приникла губами к острым скулам возлюбленного.
– Влад! У меня ведь никого, кроме тебя, нет! Ты единственный человек мой близкий. Как же так?!
У Владислава защипало в носу. А ведь Даша не врала. Матери у неё не было, отец – бесчувственный тиран, да и тётка – не идеал благородства. Одинокая страдалица, брошенная на произвол судьбы, воспринимающая каждый жест доброй воли как что-то подозрительное! И тут появился он, лишил её невинности, подарил надежду на счастливое будущее, заморочил голову.
Он уже представлял, какие сплетни вскоре пойдут среди соседей: сначала молодую жену загубил, теперь до этой обездоленной барышни дорвался.
– Не плачь, пожалуйста. Я сейчас сам разревусь.
Владислав опустился на ворох сена. Безвольная, не способная сопротивляться, Дарья последовала его примеру.
– Смотри, это похоже на звёздное небо, – Оболенский ткнул пальцем в потолок амбара.
Солнечный свет пробивался в трещины в досках, создавая таинственную атмосферу. Лавина осеннего воздуха навалилась, обняла, заползла под одежды.
– Ты похожа на древнюю царицу, – сказал Владислав, посмотрев в глаза возлюбленной.
– На Клеопатру?
– Клеопатра никогда не была красавицей. А ты… маниакально хороша.
В следующую секунду она прижалась к нему пластичным телом. Платье зашуршало, ладони разжались. Владислав впился в её губы, лишив возможности пошевелиться.
– Послушай, мы не должны делать этого, – прошептала девушка.
– Почему? Ты так спешишь к гостям?
Он поцеловал изящную девичью шею. От её кожи пахло лёгкими духами и сладострастием.
– Дарья… Царица… Небо, солнце, луна, далёкие звёзды, хрупкая Вселенная, последний выстрел в сердце! Мы встретились в очень непростой для нас обоих период. Это нелепо, не вовремя и даже глупо. Но если это всё-таки случилось, и между нами вспыхнула искра, давай дорожить хотя бы этими моментами. Мне никогда и ни с кем не было так хорошо.
Они больше ничего не говорили друг другу, лишь целовались как сумасшедшие. Дарья ощущала, как на глазах вновь проступают слёзы, но уже не от душевной боли, а от страсти. Она бы никогда не подумала, что будет заниматься любовью вот так: в углу чужого амбара, всхлипывая, игнорируя шорохи за дверью и путаясь в не до конца снятом платье.
Оболенский пытался стянуть с себя фрак, но пальцы не слушались. Он время от времени чертыхался, проклиная свои «нелепые штаны» и тонкие стены помещения, из-за которых он вынужден был затыкать Даше рот поцелуями, языком вбирая её мягкие стоны, и лишаясь возможности посмотреть на свою красавицу во все глаза; чуть костлявая, но всё равно тёплая, податливая, чувственная – как глина.
– Повернись, причёску поправлю…
Владислав как-то быстро пришёл в себя. Отряхнул фрак, щёлкнул пряжкой ремня, пригладил волосы и принялся приводить в порядок растрёпанную девушку. А Дарья сдержанно смеялась, будучи уверенной, что за такие дела точно сгорит в аду.
– Очень неудобное платье тебе подобрали, – он осмотрел шнуровку, думая, как лучше её завязать. – Дышать не тяжело?
Девушка ничего не ответила. Она отдала бы всё на свете, чтобы не выходить в зал – к напыщенным гостям, глупым прислужникам и нелюбимому жениху. Как же ей хотелось остаться здесь, в компании человека, который ещё пару минут назад предпочитал её губы кислороду. Развернувшись, она прижалась к нему всем телом, отчего на белоснежном платье появились тёмные следы, – фрак Владислава слегка красился.
– Ну-ну, тише, – он бережно погладил её напряжённую спину. – Я тебя понимаю. Этот человек тебе совсем не подходит.
– А кто подходит? – в серо-зелёных глазах зажглись искорки надежды.
Оболенский хотел дать ответ на главный вопрос, но не успел. За дверью послышались голоса, заставившие его кое-как справиться со шнуровкой, одёрнуть подол платья девушки и выпроводить её на улицу, несмотря на яростное сопротивление. Они и так долго отсутствовали. Хоть бы проблем не было.
Спустя десять минут он вышел к гостям, изо всех сил стараясь делать вид, что ничего не произошло. Дарья уже сидела за столом. Потерянная и смущённая, она невидящими глазами смотрела в свою тарелку с салатом, а сидящая рядом Ефросинья нашёптывала ей что-то успокаивающее.
– Театр какой-то! – пробормотал Владислав.
Разумным решением было бы уйти отсюда, но он в не мог бросить Дашу наедине с кучей идиотов. Да, если бы его отец знал, что вытворял его единственный наследник, пришёл бы в неподдельный ужас.

– Какие надежды были! – изредка качал головой Константин. – Как ты в детстве стихи читал! Мать слезами умывалась, все говорили: «ваш сын далеко пойдёт».

Пошёл, только по кривой дорожке! Раньше он выходил из театра с гордо поднятой головой, а теперь выходит из чужого амбра с наполовину застёгнутыми штанами.
Юноша вдруг содрогнулся, вспомнив легенду о пятой жене Ивана Грозного: женившись на Марии Долгорукой, царь узнал, что она потеряла девственность до свадьбы, и на другой день приказал затиснуть её в колымагу, повезти на борзых конях и опрокинуть в воду.
– Кошмар какой! – подытожил он, облизнув запёкшиеся от поцелуев губы. – К счастью, сейчас другие времена. На такое зверство никто не решится.
– Владислав Константинович, – невысокая девушка с золотистыми волосами и утончённым личиком почти повисла у него на плече. – Куда Вы пропали? Мы уже начали волноваться. Может, сыграете на клавесине?
Оболенский посмотрел вперёд себя и столкнулся с осуждающим взглядом Дарьи. Было страшно подумать, что она чувствовала в этот момент.
– Оставьте меня в покое, – буркнул он и ушёл вглубь зала.
В его голове тем временем созрел гениальный план по избавлению любовницы от позора.
Молодой человек довольно быстро нашел Николая, – изрядно захмелевший и весёлый жених о чём-то рассказывал одной из приглашённых барышень.
– А я Вас ищу! – воскликнул светловолосый дворянин, будто заметив старого друга. – Представляете, вышел на улицу покурить и поскользнулся. Пришлось срочно отстирывать пятно на фраке. Так много времени даром прошло! Не откажетесь ли выпить за Вашу дальнейшую семейную жизнь?
– Конечно, не откажусь! – обрадовался Скрябин.
А за столом Ефросинья суетилась над растерянной невестой.
– Ох, барыня, нельзя. Держите себя в руках. Люди прознают, беды не оберёшься! – шептала она, прикладывая салфетку к уголкам глаз дворянки.
– Я спокойна, – ответила бедняжка. – Отойди, мне ни к чему лишняя забота.
Как она ни старалась отвести взгляд от края стола, где сидел Владислав в компании Скрябина, это было выше её сил. Стараясь не привлекать к себе внимания, девушка наблюдала за поведением обоих мужчин, и скоро ей стало казаться странным, что пили они одинаково, опустошая бокал за бокалом, но Николай уже норовил упасть лицом в стол, а Владислав выглядел и вёл себя так, словно не пил ничего крепче чая.
От удивления и затрепетавшей в груди надежды на то, что её возлюбленный решил отравить третьего лишнего, Дарья пересела поближе и стала присматриваться внимательнее. Увы, упования на сильнодействующий яд в бокале мужа не оправдались. Владислав просто смешивал два вида алкоголя: водку и вино, безостановочно подливая гремучую смесь в бокал плохо соображающего Николая. Сам он был абсолютно трезвым, и, прикрывая свой бокал длинным рукавом, раз за разом выливал его содержимое в стоящий на полу горшок с фикусом.
– «Как он ловко это делает! – пронеслось в голове у поражённой Дарьи. – Посмотришь со стороны: просто два хороших друга, выпивая, разговаривают о своём. Но зачем ему это нужно?»
Она обвела взглядом присутствующих, – точно ли никто ничего не замечал? Но добрая половина гостей уже дремала на диванчиках, а некоторые даже не помнили, по какому поводу банкет. Лишь пару раз к Скрябину подошли несколько барышень, желая поздравить его со свадьбой, но, увидев, что жених не расположен к общению, бросали свою затею.
– Ты что делаешь? – зашипела Дарья, сев рядов с возлюбленным.
– Спасаю твою репутацию, – ответил тот.
Парочка девушек, увидев, как невеста шепчется с гостем, приоткрыли рты и заохали, но Владислав осадил их:
– Хватит здесь балаган устраивать! Даша, – продолжил он едва различимым шёпотом, повернувшись к любовнице. – Запомни, что я скажу. Ты видишь, в каком состоянии Николай. Вряд ли в вашу первую брачную ночь он будет способен на что-то большее, чем просто полежать рядом с тобой. Поэтому тебе будет достаточно создать видимость, что между вами что-то было.
– Как я это сделаю? – уточнила барышня.
– А ты не догадываешься? Разденься, приляг рядом с ним, обними, поцелуй. Да что угодно, он всё равно не вспомнит подробностей. Но, главное, возьми с собой нож. Сделай порез на незаметном месте, измажь простыню кровью, но не перестарайся, иначе возникнут подозрения.
– У меня не получится.
– Получится, Даша. Прости, но больше я ничем не смогу тебе помочь.
С этими словами Оболенский встал из-за стола и ушёл, оставив подругу обдумывать сказанную им путаницу.
У одной из стен стоял Григорий Александрович. Дарья давно указала на него Владиславу со словами: «вот и мой отец, чёрт бы его забрал!», и юноша решил, что именно сейчас назрел удачный момент для разговора.
– Здравствуйте, – начал он, встав перед мужчиной. – Меня зовут Владислав Константинович. Я друг Дарьи.
Григорий Александрович отшатнулся, с подозрением посмотрев на незнакомца. Он разослал приглашения по всем ближайшим поместьям, но и подумать не мог, что кто-то из гостей решится лично с ним заговорить.
– Расскажите, откуда в Вас такая самоуверенность? – продолжил молодой человек.
– Что Вы несёте? – уточнил Григорий.
– Не стройте из себя дурака. Природа уже сделала это за Вас.
– Ну, знаете ли! – задохнулся от возмущения мужчина. – Во-первых, я никому не позволю общаться со мной в таком тоне! Я уважаемый, взрослый человек! А Вы мне в сыновья годитесь. А во-вторых, Вы вообще кто такой? Какой ещё друг? Если Даша успела завести полюбовника, я не знаю, что с ней сделаю! Впредь держитесь от неё подальше.
– Значит, Вы уверены, что она будет счастлива только со святым сыном Вашего друга?
– Я хочу, чтобы её жизнь сложилась как можно лучше. Конечно, если Вы знаете о сложившейся в нашей семье ситуации, то не упустите возможности сказать, что раньше мне не было до дочери никакого дела, но, уверяю, это не так. Моя разлука с Дашей была вынужденной. А сейчас я из кожи вон лезу, чтобы она ни в чём не нуждалась. И Николай – отличная партия.
– Знаете, я никогда этим не кичился… – задумчиво ответил Оболенский. – Всегда считал, что все эти чины, положения в обществе и происхождения – дело десятое. Люди так много внимания уделяют ерунде, а главного не понимают! Но раз на то пошло – я происхожу из очень знатного рода. И моё состояние, поверьте, в сравнение не идёт с имением Скрябина. На будущее – прежде чем вычёркивать человека из своей жизни или жизни того, над кем Вы, как Вам кажется, имеете власть, потрудитесь узнать его получше.
– Я уже вижу, что Ваша бесконечная язвительность не могла бы дать моей дочери ничего хорошего, – дослушав, отчеканил мужчина. – И вообще, в чём Вы меня обвиняете? Я узнал о Вашем сосуществовании минуту назад. Если Даша была Вам так нужна, где Вы были раньше?
Эта была первая здравая мысль из уст Григория Александровича. В душе Владислава колыхнулась новая волна ненависти и презрения к себе.
– Вы не кажитесь таким уж непробиваемым, – продолжил Григорий. – Ради всего святого, угомонитесь! Не портите праздник ни мне, ни Дарье. Знатных барышень вокруг – пруд пруди. Обратите внимание на кого-то ещё. На деньги и известную фамилию любая позарится, не посмотрит, что хамоватый проходимец перед ней.
Оболенский почувствовал жгучую боль в районе грудной клетки.
Но что делать, если ему больше никто не нужен?
– Мы ещё встретимся, – хищно улыбнулся он, оставив собеседника в покое.

***
Придя домой, Оболенский сразу упал на кровать, лицом в подушку. Побывать на свадьбе любимого человека – отвратительно; и тяжело настолько, что не каждому под силу это вынести.
Немного грел душу тот факт, что Дарья его любит. Она не говорила об этом напрямую, но её чувства всё равно были заметны невооружённым глазом и глубоко взаимны. Но какой от этого толк, если теперь она – чужая жена? Жить как прежде, зная, что какой-то Николай отныне будет обнимать, целовать и просыпаться с этой девушкой... Нет, невыносимо!
– «Что мне, дураку, ещё нужно было? – подумал дворянин. – Почему я тогда с ней не поговорил? Почему не остановил её?»
А если его план не так уж совершенен? Вдруг что-то пойдёт не по сценарию? Например, Скрябин протрезвеет раньше ожидаемого срока, или Даша о чём-нибудь забудет? А если этот идиот обо всём догадается, и в порыве гнева поднимет на неё руку? Владислав понимал, что если это произойдёт, он не сможет себя контролировать.
Оставаться в поместье было невозможно. Ещё не хватало свихнуться! Если нужно забыться, он это устроит. Именно с такой мыслью Владислав вскоре сел в сани и приказал Тимофею отвезти его в кабак. Сегодня было бы неплохо напиться даже не до отвратительного, а до бессознательного состояния.

***
К одиннадцати часам вечера, когда гости разошлись, а девки принялись за уборку, Дарья и немного протрезвевший Николай оказались в спальне. Лебеди из полотенец, больше напоминающие собак, кружева, благовония… Вот люди! Понаставили дряни и радуются! Скрябин хватался за всё, что попадалось ему на ходу, а Дарья, как заклинание, бормотала всё, что помнила из слов Владислава:
– Поцелуи, нож, простыня, кровь…
– Дашенька, – обратился к ней муж, с трудом выговаривая слова. – Простите, я немного перебрал.
Девушка зачем-то остановила взгляд на своих руках, а затем, словно очнувшись от длительного сна, кинулась к Скрябину и принялась стягивать с него рубашку.
– Ничего, ничего, – лихорадочно шептала она. – Сейчас я уложу Вас, – пуговицы не давали снять рубашку через голову, поэтому юная барышня просто разорвала её. – Всё будет хорошо...
Превратив одеяние супруга в лохмотья, она толкнула его на кровать. Тот снова пытался что-то сказать, но выходило лишь бессвязное бормотание. Тошнота подкатывала к горлу, а молодая жена с её, видимо, чрезмерно пылкой натурой, сейчас была для мужчины лишь препятствием на пути ко сну.
Оставалось самое трудное. Видя, что Скрябин начинает засыпать, Дарья расстегнула своё неудобное платье. Чтобы освободиться от него полностью, пришлось повозиться.
– Я справлюсь, – прошептала она.
Николай слабо застонал. Полуобнажённая жена виделась ему сплошным пятном телесного цвета. Не теряя времени, барышня зажмурилась и прижалась к нему всем телом; от неприязни и сильного запаха алкоголя её чуть не вывернуло наизнанку.
Стараясь не дышать и не открывать глаза, она полежала ещё минуту, после чего вскочила и начала натягивать платье. Слёзы хлынули сами собой. Она не сделала ничего из того, что советовал ей Владислав! Не смогла подвигаться, не нашла в себе силы поцеловать новоявленного супруга…
Вспомнив о самом главном, Дарья схватила нож, который до этого бросила под кровать. Поднесла его к ладони и поняла, что перед глазами у неё всё плыло. Измученный страхом разум воспроизводил причудливые галлюцинации.
Из угла комнаты на неё надвигалась кромешная темнота, потолок опускался. Но после кровоточащих стен и уродливых людей всё это казалось детским лепетом.
Девушка направила острие ножа на сонную артерию спящего мужчины. Одно движение – и она свободна. Ещё никогда один предмет не решал столько проблем! Холодная сталь коснулась кожи. Николай фыркнул, перевернувшись на другой бок.
– Что же ты медлишь? – вдруг спросил чужой голос в голове.
– Надеешься обрести с ним счастье? – насмешливо вторил другой голос, гораздо ниже первого. – Не будет этого. Всю жизнь в страданиях проведёшь.
Дарья сдавила виски. Мыслям стало тесно в голове.
– Ты должна его убить. Либо ты, либо тебя.
Но Скрябин неожиданно закашлялся, и эти звуки заставили Дарью опомниться и выбежать из комнаты. В коридоре она скатилась по стене и спрятала нож в рукаве. Не будет крови. Пошёл этот ирод к чёртовой матери. Ей нечего стыдиться. Она не обязана ничего доказывать.
Спать Дарья легла в зале. Ей приснились тёплые объятия Владислава и первый снег.

***
В эту ночь азартные игры Оболенского достигли апогея, и он чуть не проиграл половину своего состояния. В четвёртом часу утра аристократ услышал, как незнакомый молодой человек, примерно его ровесник, в разговоре со своим приятелем назвал женщин «продажными тварями». В любой другой день Владислав и не подумал бы заострять на этом внимание, но сейчас вдруг почувствовал прилив неконтролируемой злости.
– Что ты сказал? – спросил он, подойдя к незнакомцам. – Ты имеешь в виду всех женщин?
– Да! – заплетающимся языком ответил парень. – Все они сволочи.
Владислав ясно ощутил, как потеют его ладони и бледнеет лицо. Этот дурак говорил обо всех женщинах, а значит, и о той, которую он очень любит и не позволит оскорблять.
Схватив незнакомца за руку, Оболенский попросил его взять свои слова обратно, а, услышав в ответ: «Оставь меня в покое!», ударил его по лицу. Завсегдатай кабака рухнул на пол, схватившись за сломанный нос. Оболенский отпрянул, и в его глазах впервые сверкнули искры безумия.
Зачем он это сделал? Кто ему дал право вымещать свою злость на случайном человеке? С каких пор он вообще поднимает на кого-то руку? Последний раз он ввязался в драку, будучи ещё пятнадцатилетним мальчишкой, и сразу понял, как это больно, жестоко и бессмысленно. Да мало ли, что сказал этот оболтус! Он пьян и ничего не соображает. И уж точно не хотел обидеть Дарью, о существовании которой даже не знал!
Но Владислав быстро отмахнулся от своих мыслей. Наклонившись к лежащему парню, он принялся наносить удар за ударом, не замечая воплей женщин и мужчин.
– Он убьёт его! – прозвучало над ухом, после чего сразу несколько человек набросились на почувствовавшего новый прилив сил дворянина.
Увидев на своём фраке кровь, Владислав уже не мог остановиться. Он утратил здравомыслие и крушил почти всё на своем пути. Очень скоро на его лице и руках появилось множество ссадин, синяков и кровоподтёков.
Где-то через полчаса он улыбался, стоя посреди разрухи. Его наконец-то не терзали тоскливые мысли и не нашедшие выхода эмоции. Всё было хорошо. Но вдруг ноги подкосились, а перед глазами замелькали чёрные пятна. Юноша попытался за что-нибудь ухватиться, но потерял сознание.

***
Проснувшись, Дарья была приятно удивлена тем, что муж ещё спал. Значит, он не узнал, что она провела ночь отдельно.
Чужое поместье и незнакомые крепостные не вызывали доверия, но девушка нашла в себе силы перебраться в столовую и приказать подать чай. Нужно было создать видимость, что всё в порядке. В конце концов, какая разница? В своей усадьбе она тоже не чувствовала себя дома.
Николай спустился в столовую где-то в десять часов утра. Помятый и взъерошенный, оттого выглядящий ещё более нелепо, он первым делом отдал приказ принести ему воды, а после сел напротив жены, которая делала вид, что увлечена чтением романа Виктора Гюго.
– Дашенька, я надеюсь, Вы не обижаетесь на меня за вчерашнее. Бог знает, что на меня нашло! Я вообще человек непьющий. Видимо, в голове от радости помутилось.
– Не стоит извиняться.
– Я ужасно зол на себя! – покачал головой Николай, опустошив принесённый ему стакан воды. – Я почти ничего не помню из нашей свадьбы. Не говоря уже о том, что было в спальне.
– А что Вам нужно помнить? – Дарья старалась казаться равнодушной, но на лбу выступили мелкие капли пота. – Свадьба прошла хорошо. Да и после... Всё было нормально.
Неужели, обошлось? Теперь осталось придумать причину не контактировать с супругом весь оставшийся день; например, плохое самочувствие. Как хорошо, что она забрала Ефросинью! Хоть один достойный человек рядом.
– Вам не понять моего разочарования… – продолжил Скрябин.
Дарье вдруг стало дурно. Посмотрев на мужа, она вспомнила тех редких гостей в доме тёти и парня, что однажды едва не изнасиловал её.
– Дашенька, я предлагаю исправить это недоразумение и прямо сейчас пройти со мной...
– Нет. Я никуда не пойду. Угодили родителям и хватит.
Николай взглянул на собеседницу как на умалишённую. Где это видано, чтобы жена отказывала законному мужу? И, главное, почему так категорично? Она будто вырезала каждое слово; от её ледяного тона у него бежали мурашки по спине.
– Всё дело в прошедшей ночи? – мужчина напрягся, пытаясь вспомнить хоть что-то. – Я Вас обидел? Давайте поговорим.
– Так! – Дарья встала из-за стола и удивилась, как непоколебимо звучали её слова. А ведь недавно она казалась себе маленькой слабой девочкой. – Раз уж мы вынуждены жить в одном доме, я сразу хочу внести ясность по поводу наших дальнейших отношений. Я не скрываю, что была против этого брака. Вы мне совсем не симпатичны и не интересны: ни как человек, ни как супруг. Но, тем не менее, я пошла на уступки, не подвела отца и доверилась Вам в первую брачную ночь. То, что Вы напились и ничего не запомнили, – только Ваша беда. Я не собираюсь ничего доказывать. Мои требования просты: называть меня по имени-отчеству, не отвлекать по пустякам и не прикасаться ко мне, пока я не дам согласия на это.
Скрябин поперхнулся слюной. Да что эта пигалица себе позволяла?! Забыла, кто в доме хозяин?! Захочет – вовсе её из постели не выпустит!
– Вот это наградил Господь жёнушкой! Знаете, я ещё не свадьбе понял, что Вы не такая простая, какой хотите казаться. Но мне это даже нравится. Тем будет слаще сломить Ваш гордый дух.
– Обойдётесь. И выделите мне отдельную спальню.
Николай ударил кулаком по столу. Это было уже слишком!
– Не хочешь по-хорошему, значит, силой возьму!
Дарья затравленно посмотрела по сторонам и вновь превратилась из гордой особы в испуганную Ведьмочку. Крепостные ей посочувствуют, но не помогут, – такие здесь порядки. Значит, надеяться нужно только на себя.
Схватив лежащий на столе нож, она побежала в одну из спален. Именно в переломные моменты в этой барышне просыпалась невиданная доселе физическая сила. Вчера она за пару минут порвала на Скрябине одежду, а сейчас быстро передвинула одну из тумбочек к входной двери.
Поднеся ладонь к лицу, девушка увидела, что у неё снова открылось носовое кровотечение. Она смотрела на пальцы, испачканные ярко-алой жидкостью, и понимала, что испытывает необъяснимые чувства.
– «Кровь пахнет спиртом, – успела подумать Дарья, прежде чем услышала стуки в дверь. – Ну уж нет. Живой ты меня не получишь».
Прижавшись к тумбочке, она закатила рукав платья. Выставила вперёд руку и полоснула ножом вдоль запястья. Потом ещё, и ещё…
– Они меня истерзали, – зашептала бедняжка. – И сделали смерти бледней. Одни – своею любовью, другие – враждой своей…
Кровь залила подол платья. Прикрыв глаза, Дарья вспоминала детство: маму, которую помнила очень отдалённо, ворчащую тетю, говорящего о религии учителя … Но картины быстро сменились. Теперь перед ней предстал улыбающийся Владислав.
– «Я больше никогда его не увижу», – уходя от реальности, подумала девушка.
Некоторое время в голове ещё крутились картины их совместного будущего, но вскоре всё погрузилось в спокойную темноту.

***
Нет, этот голос не принадлежал человеку. От его звучания кровь в жилах стыла! Он исходил от того, кто стоял у входа; на незнакомце был серый костюм, а лицо закрывали засаленные волосы.
– В игре участвуют до десяти человек!
Почему до десяти, если Владислав был одиннадцатым? Здесь что-то не так.
– Ставка – жизнь одного из игроков!
Как жизнь? Разве Владислав подписывался на подобное? Он не согласен играть на жизнь, это единственное, что у него осталось.
– Игра длится ровно до пяти утра!
Но ведь сейчас уже... В самом деле, который час?
– Вы не можете прерывать игру...
А разве кто-то собирался?
– Вы не...
Чёрт, почему бы незнакомцу не начать говорить более внятно? Ничего не разберёшь!
– Победитель может быть только один!
Нет, так больше не может продолжаться.
– На кану – ваша жизнь!
Да где этот проклятый выход?!

Оболенский очнулся в холодном поту, лёжа возле своей кровати. Ух, приснится же такое!
Он не знал, что с момента его кутежа в кабаке прошли целые сутки. Не знал, как попал домой. Не знал о том, что в это время в усадьбу дважды приходил манерный доктор, который, впрочем, не делал ничего, кроме измерения комнаты широкими шагами и отпускания указаний:
– «Открывайте вентиляции и ежечасно проверяйте, не очнулся ли больной».
Состояние Владислава служитель панацеи назвал банальной белой горячкой и добавил, что «организм молодой, восстановится быстро». Приходя в сознание, Владислав нёс полную околесицу, чем сильно пугал своих крепостных. А сердобольная Аксинья каждые пять минут ощупывала его запястья, бледнела и кричала, что барин умирает, но, услышав удары пульса, успокаивалась.
Чёрный фрак висел на спинке стула; он был выстиран так, что, казалось, на нём никогда и не было пятен крови. Сев на кровать, Владислав обхватил голову руками и стал мысленно задавать себе один-единственный вопрос: «в кого я превратился?»
Совсем недавно он был одиноким, но приличным человеком, живущим в своём собственном мире. Он наслаждался книгами, сам пробовал писать, много размышлял о жизни, но самое главное, – его душу ничего не терзало, а рассудок всегда был здравым. Молодой барин никогда ни во что не ввязывался и вряд ли кто-то из влиятельных людей мог сказать о нём что-либо плохое, кроме той самой истории с Верой Лебедевой.
Сейчас же некогда сильный, решительный и умный человек представлял из себя жалкое зрелище. И из-за кого это всё? Из-за странной и явно нездоровой особы, о которой он почти ничего не знал! Да, она открыла в нём второе дыхание. Благодаря ей он снова начал писать, занялся живописью и стал играть на забытом клавесине. Она пробудила в нём невероятные чувства. Она доверяла ему и смотрела так, как больше никто никогда не посмотрит. Она заставила его впервые почувствовать, что он кому-то нужен. Но стоило ли это того, что происходило сейчас?
Владислав не помнил, когда в последний раз чувствовал себя хорошо. Он делал вещи, за которые потом сам себя ненавидел. Медленно, но верно превращался в алкоголика и дебошира. Смутно вспомнив, что он натворил в кабаке, молодой человек застонал как от зубной боли. Так больше не могло продолжаться. В один момент он не выдержит и убьёт или себя, или всех вокруг.
Оставаться здесь, зная, что причина его помешательства могла дать о себе знать в любую минуту, было нельзя. Уехать! Уехать как можно дальше отсюда, забыть обо всём как о прекрасном, но тяжёлом сне. Так будет лучше для всех. И Даша тоже придёт в себя и заживёт счастливой семейной жизнью с этим Скрябиным. Произошедшее с ними было огромной ошибкой. Нужно возвращаться в реальность и приводить себя в порядок.
В двери постучали.
– Входите, – крикнул Оболенский, отвлекшись от своих мыслей.
– Барин! Очнулись! – в комнату вошёл взволнованный Тимофей. – Ох, как Вы нас напугали...
– Тимофей, – грустно начал аристократ, – я хочу уехать и продать своё имение.
– А как же мы? – ошалело спросил прислужник.
– Что за вопросы? Вы перейдёте к новому владельцу.
– Барин, смилуйтесь! – мужик вдруг упал на колени. – На кого Вы нас оставляете? Как мы без Вас будем? Вы для нас как отец...
– Ну – ну, – Оболенский одобряюще похлопал его по плечу. – Встань. Твоей службы я не забуду. По моему отъезду получишь вольную. А я принял решение и отступать от него не собираюсь.
Говоря это, юноша испытывал не только моральную, но и физическую боль. Грудь хрипела, как сломанный музыкальный инструмент, в висках начиналась пульсация. Что-то внутри кричало, что он не имел права бросать Дарью. У них ведь не было никого, кроме друг друга!
Но совместного будущего у них тоже не было. И пока он живёт в Москве, Даша не успокоится; будет мучиться надеждами, ославит себя на всю округу тайным романом, навлечёт на себя гнев отца и мужа. А он, Владислав, – всё-таки взрослее и мудрее. И ему пора научиться жить не только сегодняшним днем, думать о реальных возможностях и последствиях своих действий, а не о «глубоких чувствах» и «искренней любви». Так будет правильно.

***
Первым, что увидела Дарья, разлепив глаза, было заплаканное лицо Ефросиньи:
– Барыня! – заголосила крестьянка. – Боже милостивый, как же так! Да что Вы!
– Не кричи, – слабо отозвалась девушка. – Дай мне в себя прийти.
Дворянка осмотрелась по сторонам. В комнате царил полумрак, значит, на дворе стоял вечер. Запястье её левой руки было перевязано куском белой ткани. Дарья не ощущала боли. Всё, что ей хотелось, – это поспать ещё пару часов.
– Как Вы себя чувствуете, барыня? – осторожно поинтересовалась Ефросинья.
– Я в порядке. Лучше скажи, кто спас-то меня?
– Я, барыня, как увидела Вашего мужа у дверей спальни, осмелилась спросить, что случилось. Он рассказал, что Вы нож взяли и там закрылись. Меня такой страх обуял! Я позвала мужиков, они-то дверь и открыли. Повредили немного, но это пустяки, позже починят.
– Спасибо. Прости, что напугала. Смалодушничала я. Больше такого не повторится. А где Скрябин?
– Заперся в комнате, чёрт окаянный, – женщина понизила голос до шёпота. – Всё девок к себе зазывает...
Дарья посмотрела на неё с удивлением. Прислужница сконфузилась и быстро забормотала:
– Простите, я подумала...
– Всё в порядке. Ты должна сообщать мне о таких вещах.
В душе Дарья даже обрадовалась, – может, теперь муж оставит её в покое?
– Барыня, не сочтите за дерзость, но могу я узнать, почему Вы это сделали? Из-за того господина, что приходил к Вам?
– Чего? – темноволосая аристократка нахмурила брови, но было видно, что вопрос её не разозлил, а смутил. – Лишнее болтаешь.
– Но ведь он любит Вас! – выпалила крепостная. – Я это давно заметила.
– Что-то ты слишком многое замечать начала.
– Простите, я просто решила, что Вам будет приятно это услышать.
Девушка хотела ответить, но тут дверь одной из комнат распахнулась, и оттуда, придерживая у груди разорванное платье, выбежала молодая девка; невысокая, с растрёпанными светлыми волосами, – она рыдала так, словно в её жизни случилось что-то на редкость ужасное. Ефросинья сочувствующе сложила ладони и ойкнула.
– Видите, барыня, что творит?
– Вижу, – кивнула Дарья и, повысив голос, подозвала страдалицу к себе.
Та подбежала, упала на колени и принялась твердить, что это не её вина.
– Успокойся, – тихо, но твёрдо попросила госпожа. – Чего ты плачешь так? Бил он тебя, что ли?
– Нет, но кому же я теперь нужна буду? У меня жених есть, если он узнает...
– Приведи себя в порядок и отправляйся спать. Утром станет легче.
Всё ещё плача и придерживая платье, несчастная ушла умываться.
– Жалко девок-то, – грустно подытожила Ефросинья.
Дарья была согласна с соратницей и чувствовала искреннюю жалость к бедным невольницам. Но в первую очередь её (что греха таить!) беспокоила собственная безопасность.

***
На следующий день Дарья сидела в столовой и читала книгу. Николай не трогал её с момента их последнего разговора, чему девушка была несказанно рада. Жизнь после свадьбы не казалась ей такой уж несносной, если они с мужем будут контактировать как можно реже. Барышня бросила взгляд на часы. Половина седьмого. Её медленно клонило в сон. Отодвинув книгу, она зевнула и впервые за день увидела стоящего в дверном проёме Скрябина.
Выглядел он уставшим и помятым. Неудивительно – весь день провёл в постели и, кажется, до сих пор ничего не ел. В руках мужчина держал букет белоснежных цветов. Дарья сразу засобиралась в свою комнату, но муж её остановил:
– Дарья Григорьевна, я бы хотел извиниться за своё поведение. Я и подумать не мог, что Вы так остро реагируете на домашние ссоры.
– Это лишнее, – ответила девушка и кивнула на букет. – Мне не нужны цветы. Особенно белые. Особенно от Вас.
Ей было очевидно, что слова Николая – следствие испуга, а не раскаянья. Кому захочется брать на себя ответственность за доведение собственной жены до самоубийства? Впрочем, какая разница? Главное, что больше он её пальцем не тронет.
– Не будьте такой упрямой! – в голосе супруга послышались примирительные нотки. – Что же мы, будем в одном доме жить и волками друг на друга смотреть? А цветы поставьте в вазу, пусть украшают столовую.
– Послушайте, что Вам от меня нужно? – окончательно вспыхнула Дарья. – Я Вас ни в чём не ограничиваю. Хотите портить невинных крестьянок? Как говорится, на здоровье! Да, это низко, отвратительно, подло и недостойно статуса интеллигентного человека, но это, как ни прискорбно, только Ваше дело. Но себя я обижать не позволю!
Николай поморщился. Разумным было бы предположить, что в жене говорили обида и ревность, но в девичьих интонациях не слышалось ничего подобного; лишь равнодушие, переходящее в презрение. Сам мужчина не чувствовал за собой вины. Что ему оставалось, если законная супруга не подпускала к себе? А так хотелось…
Николай мечтательно прикрыл глаза.

Вот он притягивает к себе её стройное тело, опрокидывает на кровать, замирает, вслушиваясь в возбуждённое дыхание, и с грубоватой бесхитростью овладевает юной очаровательницей…

– Я понимаю Вас, – кивнул Скрябин, насилу вернувшись в реальность. – Мы начали нашу семейную жизнь совсем не так, как полагается, но всё можно исправить. Вы кажетесь мне своенравной, но очень интересной девушкой.
– Я не хочу обманывать ни себя, ни Вас. Счастливой семейной парой мы никогда не станем, да и друзьями – тоже. Всё, на что Вы можете рассчитывать, – это отношения хороших знакомых.
– Да почему так непреклонно-то?! Поймите, это просто глупо! Неужто Вы планируете постоянно избегать законного мужа и жить как в монастыре? Почему бы нам не узнать друг друга получше…
– Отойдите! – не своим голосом попросила Дарья. – Иначе я закричу!
– В чём Вы меня обвиняете, боже мой?! – теперь в интонациях Николая послышалось банальное недоумение. – В том, что нас поженили? Да я сам от этого не в восторге!
Мужчина мечтал о кроткой супруге, которая родила бы ему прелестных детей и окружила заботой и вниманием, а получил фурию, к которой на бешеной козе не подъедешь! Но раз уж выпало на их долю такое огорчение, нужно хотя бы попробовать ужиться вместе.
Тем временем Дарья, не дожидаясь новых вопросов, выбежала из столовой.
– Барыня! – окликнула её появившаяся из ниоткуда Ефросинья. – К Вам посетитель!
Аристократка замерла на полпути, и душу обдало волнующим холодком. Неужели Владислав дал о себе знать? Кроме него, к ней некому приезжать. И, как назло, Скрябин всё видел и слышал! Дарья испугалась, что муженёк заявит, что разговоры с ней нужно вести только через него, но тот, к счастью, махнул рукой и молча ушёл в спальню.
– Кто? – спросила дворянка, подойдя к женщине.
– Крепостной господина Оболенского, – крестьянка понизила голос и почти впилась ей в ухо.
– А почему он сам не приехал? Что-то случилось?
– Да Вы не волнуйтесь! – забормотала женщина, но юная госпожа уже выбежала на улицу.
Тимофей стоял около забора, теребя в руках шапку. Он понимал, что не имел права так поступать: без ведома своего барина отправляться к его возлюбленной, рассказывать ей о его планах, просить о помощи… Но Дарья была единственной, кто могла бы остановить Владислава.
– Что с твоим господином? – вместо приветствия вопросила подошедшая дворянка.
– Добрый день, – поклонился мужик. – Не беспокойтесь, с ним всё в порядке. Вернее… Я даже не знаю, с чего начать. Мне здесь вообще появляться нельзя!
– Да что случилось-то?! – Дарья была на грани истерики.
– Барин собрался уезжать. О причинах не говорит, но, думаю, что он не хочет мешать Вашей семейной жизни.
Девушка не поверила услышанному. Одно из двух: либо Тимофей нёс ерунду, либо Владислав умом поехал. Как он может её оставить?!
– Бежать решил, – подытожила она после недолгого молчания. – Конечно, кому нужны такие неприятности? А мне-то что делать? Я без него жить не смогу…
Тимофей заглянул в грустные серо-зелёные глаза барышни и понял – она не врала. Это не мимолётное увлечение, каприз или похоть. Мужик с самого начала знал, что этим людям нельзя оставаться порознь. И господину Оболенскому на новом месте счастливой жизни тоже не будет.
– Правда, не смогу, – Дарья задрожала как осиновый лист. – Меня и на день не хватит…
– Я верю Вам. Поэтому я и приехал. В отличие от нас, Вы ещё можете отговорить Владислава Константиновича от необдуманного решения. Он ведь и сам потом жалеть будет! Да и на кого мы, крепостные, останемся? Барин обещал мне вольную, но…
Крестьянин замолчал. Ему и возвращаться-то было некуда.
– Я приеду ночью. Пошлю Ефросинью за ямщиком тайком. А ты отправляйся обратно. Здесь лучше не стоять, много свидетелей. И… спасибо!

***
– Так поступить с собственной дочерью! Связать её узами брака с нелюбимым человеком! – Владислав складывал зимние вещи и смотрел на своего верного прислужника. – Вершитель судеб, твою мать!
– Барин, я полностью на Вашей стороне. Мне эта традиция никогда не нравилась. Что такое? Выдают девушек за первых встречных, а потом удивляются, что браки оказываются неудачными, – Тимофей бросил взгляд на часы, которые уже пробили полночь. Где же Дарья? Неужто испугалась? Или не смогла приехать?
– Вот! – чужой тонкий палец ткнулся ему в грудь. – Дело говоришь! Неправильно всё!
Вдруг внизу раздался скрип входных дверей. Тимофей встрепенулся:
– Я пойду, посмотрю, кто там.
– Без моего ведома никого впускать нельзя, – вскинул брови Оболенский. – Кто посмел ослушаться?
Крестьянин выбежал на лестницу и внутренне возликовал, увидев Дарью Григорьевну.
Эти несколько часов стали для девушки одним из самых тяжелейших испытаний. Сначала она долго отделывалась от мужа, ещё не теряющего надежды «поговорить и задать вопросы», потом ждала Ефросинью, которая в это время бегала по окрестностям в поисках ямщика, и в конце концов, сбежала через окно. Благо, спальня находилась на первом этаже. Юная дворянка не успела надеть верхнюю одежду и продрогла до нитки.
– Ох, слава богу! – выдохнул крестьянин.
Дарья не думала, что будет, когда ей придётся вернуться к мужу. Несколько девок видели, как она садилась в сани, и наверняка, уже рассказали об этом Скрябину. Да, в дальнейшем скандала не избежать, но сейчас все её мысли были заняты Владиславом.
– Я доложу барину, что Вы пришли, – сказал Тимофей.
– Не стоит. Я сама к нему поднимусь.
Мужик даже не успел подумать о том, что так делать не положено. Для этой особы на территории его благодетеля не существовало правил.
Тем временем Владислав закончил упаковывать вещи и упал на кровать, лицом в подушку. Завтрашний день обещал быть ещё тяжелее, ведь именно завтра он собирался искать покупателя для усадьбы. Через мгновение двери стремительно распахнулись. Появившаяся в проходе девушка, недолго думая, бросилась перед ним на колени.
– Я тебе не позволю! Не позволю, слышишь! – закричала она. – Ты не должен меня бросать!
От испуга и неожиданности Оболенский оттолкнул гостью, успев подумать, что крепостные, черти такие, впускают в его дом кого попало, и это им с рук не сойдёт. Лишь когда незнакомка подползла к камину, и слабое пламя осветило её лицо, он бросился к ней и сжал в объятьях, – в самых крепких, сильных, родных.
– Не уезжай, умоляю! Иначе я окна выпрыгну!
– Да что ты делаешь, встань немедленно!
Владиславу стало стыдно. Он не привык, чтобы высокопоставленные особы ползали перед ним на коленях. Тем более, если эта особа, – самое дорогое, что у него было. Но Дарья мотала головой всякий раз, когда он протягивал ей руку, дабы помочь подняться. Её молитвенные интонации разрывали его душу на миллионы кусочков. В заплаканных серо-зелёных глазах можно было увидеть галактику.
– Тише, тише, – забормотал юноша, опускаясь рядом, – Всё хорошо, слышишь?
– Влад, я люблю тебя, – на одном дыхании выпалила Дарья, и заливающий её щёки румянец стал виден даже в полумраке. – Я очень тебя люблю.
– Подожди…
Оболенский догадался об этом. Но одно дело – думать, и другое – слышать собственными ушами.
– Ты очень мало знаешь обо мне. Но я стал твоим первым мужчиной, поэтому естественно, что ты ко мне привязалась…
– Дело не в этом.
– Дашенька, я просто…
Владислав не договорил, запутавшись губами в её волосах. Ох уж этот манящий аромат лаванды, осенней сырости и чего-то до боли родного.
– Я полюбила тебя до того, как мы стали близки, – тонкие руки окольцевали его шею. – С той самой секунды, как увидела впервые. Не подумай, что я делаю поспешные выводы. Это не каприз и не временная влюблённость. Я… не смогу без тебя жить.
– Я совсем запутался. Я понимаю, что всё не так, слишком быстро, необдуманно, неправильно. Но… я тоже люблю тебя.
На благородном лице появилась странная незащищённость. С души Владислава упал огромный камень, так долго не дававший ему нормально дышать, чувствовать и жить. Наконец-то! Теперь она знала. И отныне не будет никаких недопониманий и сомнений. А ведь стоило просто-напросто сказать об этом чуть раньше, и сейчас всё было бы по-другому.
– Не оставляй меня, – девушка уронила голову на его грудь, словно стремясь из самого его сердца услышать заветные слова. – Пожалуйста...
– Я никуда не уеду. Я останусь здесь, с тобой.
Владислав снова разозлился на себя. Каким же он был идиотом! Вот куда он собрался? Как они будут друг без друга? Трус, не умеющий отвечать за свои поступки, и решивший отказаться от самых глубоких чувств в своей жизни! Не бывать этому! Он её у всех отвоюет. Зубами своё счастье вырвет. Обязательно что-нибудь придумает. Если понадобится, уедет с ней на край света.
– Прости меня. Я только сейчас всё понял… Я тебя никому не отдам: ни мужу, ни богу, ни чёрту.
Наклонив голову, Владислав стал жадно целовать её лицо, шею, плечи… И вдруг заметил, что левая рука избранницы перевязана.
– Что это? Боже, ну зачем?
Поняв всё, он застонал в тёмные волосы, как от сильной боли.
– Это я глупость сделала, – замявшись, ответила Дарья. – Просто… мне было очень страшно. Да ты сам-то… Чего побитый весь?
– За эти дни я опустился дальше некуда, – объяснил Оболенский. – Никогда бы не подумал, что способен на такое! Чуть не проиграл половину своего состояния, подрался. Очень непростые чувства у нас, Дашенька. Моя мама всегда говорила, что настоящая любовь бывает один раз в жизни; она может быть счастливой, несчастной, запретной, долгой, короткой – да какой угодно, – но она такая одна. И отказаться от неё не получится.
У Дарьи перехватило дыхание. Дрожащими руками она притянула к себе возлюбленного и поцеловала так страстно, насколько хватило сил.
– Почему мне сосватали этого слизняка? Почему не тебя?
– Потому что я не сын друга твоего отца. Да и вряд ли за меня бы кого-то сосватали после истории с моей первой женой.
– Мы обязательно будем счастливы, – девушка сжала его щёки, заглянув прямо в глаза. – Иначе и быть не может. Я ведь никогда никого не любила. Только маму, когда совсем маленькая была. Отца недолюбливала… Он был постоянно занят, вечно чем-то недоволен. Да и тётке я только мешала. Потом она смирилась с моим присутствием, но всё же… А вот тебя полюбила.
– Кому ты рассказываешь? Я сам долгое время думал, что не способен на чувства. Годы шли, а у меня – ни любви, ни друзей. А тут вдруг появилась ты …
– Как бы нам это боком не вышло. Моя тётя говорила, что от безумных чувств одни беды.
Дарья закрыла глаза, но горящий взгляд Владислава проникал ей под веки, парализовал мысли и тело. Пьянящее ощущение счастья переполнило юную барышню; она и представить не могла, насколько приятной может быть такая защищённость в холодный осенний день.
– Я очень хочу тебя поцеловать.
– Что же тебя останавливает?
Не в силах сдерживаться, девушка подалась вперёд и снова впилась в его губы.

***
Прижавшись лбом к холодному стеклу, Дарья наблюдала, как рождался новый день. Темнота постепенно отступала от небосклона, ночные тучи растворялись, повсюду царила тишина, которую нарушало лишь пение редких пташек. Девушка потянулась, запрокинув руки, – долго, сладко, муторно. Её шеи вдруг коснулись мягкие губы, пряди волос прошлись сквозь тонкие пальцы.
– Лучи солнца играют с природой, – произнёс Владислав, обняв возлюбленную за талию. – Посмотри, как кокетливо они пробиваются сквозь сереющую темноту.
Дарья тихо засмеялась, вспомнив, как несколько часов назад они рассматривали рисунки в старинной книге, ругали светское общество, что-то несвязанно бормотали, заботливо укрывали друг друга одеялом, кажется, даже вздремнули. А потом ей пришлось рассказать о своём последнем диалоге с мужем, несостоявшейся брачной ночи и визите Тимофея. Владислав буквально выпытал, откуда Дарья узнала о его планах, но пообещал не отчитывать крестьянина; всё-таки, Тимофей – один из немногих, кто не имел ничего против их союза.
– Ты хотел показать мне другие свои наброски. С портретами исторических личностей, – напомнила барышня.
Рука юноши пробежала по кружевному подолу чужой ночной рубашки и остановилась на острых коленях. Он усмехнулся и посмотрел в серо-зелёные затуманенные глаза.
– Если тебе хочется…
Оболенский открыл один из ящиков письменного стола, достал листы бумаги и неловко зажёг свечу, пламя которой недавно погасил сквозняк. Запах расплавленного воска коснулся носов. Дарье стало виднее; с переплётов книг на неё глядели расписные буквы, в углу кровати валялась мятая рубашка, в двери поблёскивала замочная скважина.
– Эту картину я ненавидел заранее, – Владислав приподнял альбомный лист, с которого недобро смотрел бородатый человек с резкими чертами лица.
Набросок был продуман до мелочей; в позолоченной короне мужчины отражался целый мир.
– Это же Иван Грозный! – воскликнула Дарья.
– Да, та самая многогранная личность, вызывающая противоречивые суждения.
Стройное девичье тело растянулось на коленях Владислава, на белоснежные простыни хлынул водопад волос цвета зимней ночи, что звала сорваться в бесконечность.
– У этой картины было бы большое будущее, но я не хочу завершать работу над ней, – вдруг заявил юный художник. – Нехорошая энергетика некоторых людей и вещей – пожалуй, то единственное потустороннее, во что я верю. И прославившийся дурной репутацией тиран мстит любому, кто осмеливается прикоснуться к его образу, – последние слова он произнёс нарочито-устрашающим голосом.
– Правда? – глаза Дарьи увлечённо заблестели.
– Несколько лет назад известный в узких кругах актёр умер прямо на сцене нашего местного театра в костюме и гриме Ивана Грозного. Один из моих знакомых принялся за написание исторического романа, в котором фигурировал тиран, но во время работы над второй главой у него пошла кровь горлом.
– Ой, господи! – девушка крепче прижалась к избраннику. – Знаешь, моя тётя одно время была любительницей всяких баек. Так вот, она рассказывала, что в спальне одной деревенской бабушки раньше висел портрет Ивана Грозного. И когда к ней приезжали внуки, они не заходили в ту комнату. А случайные гости бились перед картиной в припадках и утверждали, что она содержит в себе зловещую силу.
– Да, на нашей земле гостили поистине проклятые люди. Их образы ни в коем случае нельзя тревожить, даже ради искусства. Я взялся за этот набросок на свой страх и риск. В глубине души всё отрицал, но на третий день у меня начала болеть левая рука. Да, я с детства был левшой.
Дарья вздрогнула. Всякий раз, когда Владислав пугал её легендами, в её глазах читались немые вопросы: «Ты ведь меня спасёшь, да? Защитишь от всего на свете?»
– Меня давно интересует психология тиранов, убийц, изуверов. Что ими движет? Что толкает на первое преступление? Ради чего они ставят на себе такое клеймо? Может, в них изначально сидело что-то жуткое, а какое-то событие в жизни послужило лишь слабым толчком? Взять того же Ивана Грозного; ведь он тоже когда-то был обычным ребёнком, а затем – пылким юношей. В какой момент он решил вести борьбу против боярства и ломать жизни простым людям? Откуда в нём взялся этот гнев, который распространялся даже на близких? Первых двух жён своего сына он насильно сослал в монастырь, третью – избил, а потом извёл и царевича, вставшего на её защиту. По слухам Иван так же убил нескольких своих жён.
Молодой дворянин заметил – слушательнице и стыдно, что она не очень хорошо осведомлена об истории, и очень интересно. Она ловила каждое его слово, как засохшее растение ловит каждую капельку воды. Он вскочил и начал шагать из угла в угол.
– А всё дело в смерти его первой жены, Анастасии. Сейчас её называют «нежной любовью тирана», но мало кто помнит, что во время жизни с ней царь как раз он не был тираном. Иван женился на Анастасии в шестнадцать лет, и все тринадцать лет брака наслаждался безграничным счастьем и покоем. Вот только… не уберёг. Здоровье царицы было подорвано простудами и частыми родами. Муж окружал её врачами и повитухами, но настои трав и растирания приносили лишь временное облегчение. Сейчас никто точно не скажет, имело ли тогда место быть отравление Анастасии. Но сам Иван верил именно в эту версию. На похоронах он рыдал и едва держался на ногах. Именно в тот день царица унесла с собой в могилу его добродетель. Он отчаянно мстил людям за смерть избранницы, и до конца своих дней вспоминал об Анастасии с сожалением, сравнивания с ней своих последующих жён.
– Думаешь, всё дело в огромной потере и сильнейшем потрясении? – уточнила девушка.
– Не знаю, Дашенька, – рассказчик, наконец, успокоился и сел на кровать. – Я мало что знаю. Но одно мне понятно точно – простые и добрые люди переживают трагедии, закрывшись в себе; они спиваются, заболевают, но никому, кроме себя, не вредят. А люди, в которых всегда присутствовал какой-то огонёк, да ещё наделённые властью, после переломных событий становятся озлобленными на весь белый свет деспотами. Знаешь, к чему я это рассказал?
Дарья отрицательно помотала головой.
– В день твоей свадьбы я впервые за много лет ввязался в драку; ударил одного парня по лицу и уже не мог остановиться. Даже не понимал, зачем я это делаю. Мною двигали лишь злоба и жажда мщения. Подумать только – я отдал замуж любимую девушку, а никому до этого нет дела! Я страдаю, а эти суки танцуют, пьют и веселятся! И я… испугался. Испугался, что если продолжу упиваться своими чувствами, то превращусь в злобного дебошира. Мне и сейчас не по себе…
– Не говори так, родной! – красавица припала к его груди, слушая бешеное биение чужого сердца. Сердца, которое она в любой момент могла остановить. – Ты – редкой души человек: благородный, самоотверженный, умный, добрый. Ты никогда не станешь плохим! И если я уйду, ты просто будешь скучать по мне.
Да, на рассвете жизни не принято думать о её закате. Но Дарья, вопреки всему, часто представляла свои похороны.
– Что? – Оболенский слегка сжал её подбородок. – Не говори глупостей. Никуда ты не уйдёшь. Пока я жив, я этого не допущу.
– Ну, а вдруг? – уже из вредности не унималась возлюбленная.
Кончики его пальцев впитали тепло родного тела.
– Тогда я догоню тебя. И мы встретимся где-то через полчаса, в другом мире.
Неожиданно он вспомнил о чём-то очень важном, поднялся на ноги и открыл последний ящик письменного стола. Там лежал холщовый мешочек с чернильными перьями, карандашами и прочей нехитрой атрибутикой, среди которой блеснула нужная ему сейчас вещь: изящное золотое кольцо со старинным камнем.
– У меня есть подарок для тебя.
– Боже, какая красота! – восхитилась Дарья.
– Оно передавалось из поколение в поколение и принадлежало ещё моей бабушке.
– Я даже не знаю, что сказать. Я… не уверена, что могу носить семейную реликвию.
– Можешь, – Владислав надел кольцо на её тонкий длинный палец. – Я хочу, чтобы оно принадлежало только тебе.
Девушка долго смотрела на украшение. Такие вещи не дарят кому попало. Это очень серьёзный жест. И она так много для него значит…
– Спасибо… Это очень трогательно.

***
Дарья провела в поместье возлюбленного целую неделю, но эта неделя пролетела как один день. Очень скоро портнихи сшили для юной барышни изумительное платье тёмных оттенков; от золотой ткани, которая по изначальной задумке должна была украшать рукава и воротник, Дарья отказалась, потому что уж слишком свежи и неприятны были ассоциации с недавней свадьбой. Пока наряд не был готов, она надевала белую рубашку и тёмные брюки Владислава, и последний всякий раз приходил в восторг от контраста, что создавали чёрные, как смоль, волосы его избранницы на ослепительно-белой ткани.
Впервые за долгое время Дарья чувствовала себя по-настоящему свежей, отдохнувшей и здоровой. Истерики прекратились, она много улыбалась, читала старые книги, слушала наигранные на клавесине композиции, даже снова начала писать стихи. Пределы усадьбы барыня не покидала, а свежим воздухом дышала, стоя на крыльце.
Владиславу совместное проживание с любимой подарило долгожданное вдохновение, и он продолжил работу над портретом своей главной музы. Получалось неидеально, но сама Дарья, которую юноша иногда будил среди ночи, чтобы показать результат, радовалась как ребёнок. Оболенский подсознательно избегал прямых признаний в чувствах, но часто, прижимая к себе гибкое тело избранницы, шептал, как он с ней счастлив.
Раньше ему казалось, что над отношениями нужно постоянно работать; из кожи вон лезть, несколько раз думать, прежде чем что-то сказать, во многом себя ограничивать, и только такими усилиями построить спокойный и долговечный союз. А оказалось, всё гораздо проще. Отношения – это не работа. Трудиться нужно над собой и прошлыми ошибками, а отношениями – наслаждаться; и для того, чтобы это осознать, нужен всего-навсего по-настоящему подходящий и любимый человек рядом.
Дарья же, ощущая, как её день за днём всё сильнее разрывает от чувств к светловолосому красавцу, писала ему письма, которые затем подкладывала в карман его плаща; и каждая строчка в них дышала нежностью и искренностью.

«Ты – моё сердце, моя душа, мой день, моё настоящее и будущее, мой север, юг, запад и восток. Ты – вся моя жизнь».

***
– Барыня, у меня за Вас душа болит! Только представьте, что будет, если правда раскроется. Я всё понимаю, но больше-то никто не поймет!
Ефросинья заламывала руки и кидала на дворянку преисполненные сочувствия взгляды. Сегодняшним утром Дарья Григорьевна вернулась в поместье мужа; сердитая, грустная и нездоровая, – она думала только о предстоящих разговорах, и о том, как было бы здорово вновь оказаться в объятиях возлюбленного.
– Не голоси, Ефросинья. Я что-нибудь придумаю. Вон, скажу, что у тёти была. Я даже пару банок варенья с собой взяла, якобы она мне в дорогу дала.
– Так ведь это можно проверить, – полушёпотом ответила женщина. – Николай напишет Вашему отцу, а тот – тётке, и спросит, вправду ли Вы были у неё…
– Да я не могу понять! – вдруг воскликнула Дарья, вся вспыхнув. – Почему я должна перед ним отчитываться? Он мне – никто! Я ему никогда ни в чём не клялась! Тем более, он сам далеко не идеал верности и благородства.
– Что есть, то есть, – покачала головой прислужница. – Тут такое было, не приведи Господь. Ирод, девок перепортил, на дворянок перешёл. Приезжали к нему две особы; одна светловолосая, кудрявая, пахло от неё чем-то цветочным, так, что в носу свербило, и болтливая, словно сорока. Вторая-то немного поспокойнее была, платье пышное, а сама...
– Какая гадость! – отплюнулась аристократка, не дослушав.
Впрочем, даже к лучшему, что Николай оказался подлецом. Иначе ситуация выглядела бы очень недостойно: приличный и верный муж ждёт жену дома, пока та развлекается с любовником.
Её мысли прервал звук приближающихся шагов. Конечно же, это оказался Скрябин, на лице которого, впрочем, не было ни следа тоски по пропавшей супруге. Мужчина выглядел отдохнувшим, и лишь размашистая походка выдавала в нём человека, который был чем-то очень разозлён или недоволен.
– Дарья Григорьевна! Неужели Вы почтили нас своим присутствием!
Несмотря на скверный характер, Николай обладал харизмой. Сейчас его глаза выразили гостеприимство, переходящее в понимание торжественности данной минуты; словно появление жены для него – огромный праздник, и он не имел права упрекнуть её в долгом отсутствии.
– Садитесь, дорогая гостья, – хозяин дома уважительным жестом указал на стул. – Я даже лично поухаживаю за столь высокопоставленной особой.
– Шутник Вы, Николай Олегович, – фыркнула Дарья.
Ефросинья подняла на присутствующих испуганные глаза и уже хотела уйти, но барыня жестом приказала ей остаться.
– Зачем же так официально? – не унимался Скрябин. – Кто я по сравнению с Вами? Скромный помещик, который несказанно рад Вашему присутствию в его обители!
– Не могу похвастаться тем же.
– Не удивлён. Может, всё-таки расскажите, где Вы были всё это время?
– А может, Вы поведаете, как развлекались в моё отсутствие?
Николай продолжал наступление, но лучшая защита – это нападение.
– Ну что Вы! Какие развлечения! Я сходил с ума по молодой жене, которая не давала о себе знать целую неделю!
Ефросинья сжалась и попятилась ближе к барыне.
– Я уезжала к тёте, – отчеканила Дарья.
– А Вас родители не научили, что нужно предупреждать домочадцев о своих планах и поездках? – немного успокоившись, хмыкнул мужчина. – В противном случае, это побег.
– Послушайте, я не хочу ссориться, что-то выяснять и доказывать. Я уехала отсюда, потому что почувствовала острую необходимость сменить обстановку. К тому же, тётя недавно писала, что захворала. И прекратите меня допрашивать! Если Вы хотите послушать о том, как мы с Полиной Александровной вспоминали ушедшие годы, или о том, как у неё болит спина, – это глупо!
– Красивое кольцо, – произнёс Николай, кивнув на правую руку жены. – Я не замечал его раньше.
– Тётя подарила, – быстро нашлась Дарья, хотя внутри у неё всё похолодело.
– Может, в следующий раз поедем к ней вдвоём?
Скрябин всё ещё не терял надежды сблизиться со своей упрямой, но красивой и жгучей супругой. Да, сейчас он вёл себя не лучшим образом и путался с другими девушками, но всё это – от безысходности и необходимости удовлетворения мужских потребностей.
Когда дворянин видел задумчивую улыбку в глазах Даши, её разметавшиеся по спине и плечам волосы, когда наблюдал, как увлёченно она читала романы, ему казалось, что они могут стать настоящей семьёй; и тогда он изменится в лучшую сторону.
– Я не планирую появляться в деревне в ближайшие полгода. А потом – посмотрим.
Ефросинья просияла, поняв, что госпожа вышла сухой из воды. Дарья, не дожидаясь ответа, быстро пошла в свою комнату.

***
С вышеописанного дня жизни молодых аристократов Владислава Оболенского и Дарьи Елагиной изменились раз и навсегда. Но ещё никто не знал, что это – начало самой противоречивой, жуткой, но прекрасной истории, которая через много лет обрастёт домыслами и легендами, а имена и фамилии влюблённых станут нарицательными.
Их отношения развивались очень стремительно, а пылкие чувства, обернувшиеся трагедией для многих других людей, пугали и удивляли местных господ настолько, что при случайных встречах те даже не могли смотреть в глаза бесстыжим любовникам.
Поначалу аристократы скрывали свою любовь. Дарья упорно делала вид, что по вечерам уходит подышать свежим воздухом, а своё отсутствие в несколько дней объясняла визитами к тёте, которой заранее написала письмо с просьбой о помощи: если отец в телеграмме спросит, приезжала ли к ней племянница, она это подтвердит. Подарки Владислава девушка складывала в сундук, запирала его на замок и оберегала как зеницу ока.
Оболенский отмалчивался и отшучивался на хитренькие вопросы знакомых помещиков из разряда: «А что это за барышня у Вас появилась?», но спустя пару недель обнаглел настолько, что даже пришёл в усадьбу Скрябина, напомнив, что они виделись на свадьбе, и неплохо было бы продолжить общение. Обаяние и харизма гостя подействовали безукоризненно; Николай пообещал пригласить Владислава на приём и прийти к нему в гости вместе с женой.
Но чувства – как лихорадка или сыпь, надолго их не скроешь. Где-то через месяц молодые люди перестали таиться.
Дарья гордо несла свою счастливую голову. Ехидство, проклятия и банальная зависть со стороны знатных дам отлетали от неё в два счета. Её страсть не проходила, а напротив, переросла в большее чувство, которое затем обернулось помешательством и самопожертвованием; она жила одним возлюбленным и мыслями о нём.

«У всех моих знакомых есть любящие родственники, друзья, дети, а у меня – никого. Только Влад. Один на всем белом свете. Первая и последняя любовь», – с горечью писала она в дневнике.

Будучи куда более зрелым и рационально мыслящим человеком, Владислав осознавал, что всё, что они делают, – неправильно, порочно и грозит серьёзными проблемами. Но любовь к Дарье была сильнее его. Её жгучая красота, покорность атласной кожи, внутренняя энергетика притягивали его столь сильно, что он не мог и не хотел сопротивляться.
Измены супругам в среде богемной аристократии не были ни правилом, ни исключением. Короткие интрижки там, как правило, быстро заканчивались, а слухи о них – утихали. Ну, потанцевала одна замужняя госпожа с миловидным дворянином, даже сбегала к нему в поместье – ну и бог с ней. Посмеялись, цокнули языками и выбросили из головы. Тем более, доказательства измены было не так-то просто достать, значит, и раздувать из мухи слона незачем.
Но данный случай был из ряда вон выходящим.Господин Оболенский, «задуривший голову обездоленной, непонятно где и кем воспитанной барышне», надёжно закрепился в народе в олухах царя небесного и уродах рода человеческого. Но находились и те, кто обвинял Дарью; она, дескать, настоящая ведьма, приворожила богатого дворянина и довольна собой.
Слухи о неверности жены дошли и до Скрябина, который со временем сам стал обо всём догадываться; раскрасневшиеся щёки Даши, глуповатая улыбка, долгие отсутствия, постоянные секреты… Но для полноценного обвинения этого было мало, и он тщетно пытался найти хоть одно веское доказательство. Дарья ничего не подтверждала и не отрицала. На все вопросы она отвечала в духе: «Я Вам ни в чем не клялась» и «я не желаю об этом беседовать».
К тому же, помня о попытке самоубийства супруги, Николай попросту боялся доводить её криками и давлением. Ведь если Даша надумает завершить начатое, во всём обвинят его. Мужчина довольствовался романами с другими юными особами, но всё же помышлял однажды подчинить себе супругу; в момент, когда та будет меньше всего этого ожидать.

***
– Ох уж эта конкуренция! Ничего святого нет.
Тёмно-синий коготок пера утонул в чернилах. Мужчина закашлялся, посмотрев в сторону окна.
– И вентиляции опять не закрыли. Чёрт знает что такое! Держу толпу прислужников, а порядка меньше, чем в придорожном кабаке.
На вид ему было около тридцати – тридцати пяти лет. Он являлся обладателем бледного лица с высоким лбом, светлых, но густых бровей, задумчивых серых глаз и очерченных губ.
– Наглые они, – кивнул юноша и бросился закрывать вентиляции. – Но им ничего не достанется, да? – он захотел лишний раз убедиться в готовности господина защитить имение и своих людей.
– Ничего! – отозвался тот, снова зарывшись в бумаги. – Хотя Покровский, конечно, не лыком сшит. Заляжет на дно до конца зимы, а потом появится как чёрт из табакерки.
– Они у Вас тот клочок земли под Астраханью второй год выторговать пытаются, – после недолгого молчания продолжил парень. – Что уж говорить об остальном. Я возьму? – и кивнул на сладкое печенье в вазочке.
– Бери. Мне что-то кусок в горло не лезет.
– А это часом не те печенья, что испортились?
– Конечно же, те! – с притворным раздражением отозвался господин. – Неужели я тебе хорошие предложу! Ей-богу, Кирилл, оставь меня хотя бы на минуту.
Юноша посмотрел себе под ноги. Его тяготили невысказанные новости, но он не знал, с чего начать.
– Константин Борисович, а…
– Ну что ещё, горе луковое?
Мужчина закатил глаза, но прислужник не обратил на это внимания. При всей напускной суровости, у барина был лёгкий характер; он не умел копить обиды или раздражаться, а к своим людям относился с почти отеческим снисхождением.
– Вы знаете, что в Москве делается?
– Не знаю и знать не хочу! Ненавижу Москву эту! Ничего, кроме горя и потерь, там не видел. И вообще, чудные вы люди! Мне что, разорваться? Да мне дела нет до купеческого общества и основанного им мещанского училища для подготовки конторских служащих…
– Я не об этом! – хихикнул парень, но через секунду вновь стал серьёзным. – Это не связано с жизнью города и делами. Речь идёт о Вашем сыне.
– Пошёл он к чертовой матери! – мгновенно вспыхнул Константин. – Два года его не видел, но всё равно только и слышу: «Владислав то сделал, Владислав это сделал». Мне что, по пятам за ним ходить? Чем он на этот раз опозорил мою фамилию?
– Не серчайте, пожалуйста! – Кирилл заговорил заикающимся голосом, зная, что так проще вызвать жалость. – Но от Ваших московских знакомых дошли слухи, будто он уже который месяц тайно встречается с замужней дамой. То есть, не совсем тайно… Об этом многие знают…
От услышанного серые глаза Константина потемнели и стали напоминать патоку. Он постучал костяшками пальцев по столу и почесал переносицу, на которой тут же образовалась горизонтальная складка, говорящая о волнении.
– Час от часу не легче! – подытожил мужчина, когда испуганный его молчанием Кирилл начал пятиться к двери. – И где я так нагрешил? Двух детей похоронил, одного подлецом вырастил!
– Почему же подлецом? Судя по Вашим рассказам, он очень одарённый и благородный.
– Одарённые и благородные не связываются с чужими женами! Если это правда, то это даже для него слишком! Совсем ополоумел юноша. Хоть бы о семье подумал. Какой удар по репутации! Хотя о чём это я? У него из семьи только отец и остался. Которого он недолюбливает.
– Мне кажется, Вы преувеличиваете. Единственный оставшийся родитель, кровные узы… Он Вас любит. Просто слишком гордый, чтобы сделать первый шаг к примирению.
– Ты не знаешь моего сына, – грустно и одновременно горделиво заявил дворянин. – Он очень непростой человек. Скорее с ума сойдёшь, чем с ним договоришься! Последняя наша встреча обернулась грандиозным скандалом, который неизвестно кто начал. Спустили друг на друга всех собак и разошлись. Я потом пробовал писать, но…
– Всё равно нужно помириться, – набравшись смелости, заявил прислужник. – Вам и делить-то нечего. А так, глядишь, через год-два у сына свои дети появятся. Ваши внуки…
– Ты мне предлагаешь отправиться в Москву и поговорить с этим непутёвым? – после длительного раздумья вопросил Константин Борисович. – Может, в этом есть смысл. Заодно мозги ему попытаюсь вправить. Хотя там и вправлять-то нечего.
Кирилл замер, но затем кивнул. Он думал, что барин всего-то решится написать письмо отпрыску, но данная задумка понравилась ему намного больше.
– Конечно, поезжайте дней на пять.
– Сказать-то легко. Но, боюсь, Влад на меня ещё сильнее окрысится, если я влезу в его личную жизнь. Он мне свой брак до сих пор простить не может. Чуть что – упрёки и обвинения: «Вы мне Веру навязали», «Вы мне жизнь испортили!» Проклинал себя за свадьбу эту, но как быть, если дело сделано? Не разводить же их без веской причины. Прости меня, Господи, за такие слова, но спасло только то, что жена его преставилась. Иначе на её месте был бы я. Но я всё равно съезжу.
– Вот и правильно, – замялся парень, не зная, какой реакции ожидает аристократ в ответ на свой монолог. – Я буду держать за Вас кулаки.
– Обидно мне, Кирюша, – грустно, как в разговоре со старым другом, вздохнул старший Оболенский. – Я ведь провёл с ним несколько дней, до его свадьбы. Он целыми днями непонятно чем занимается! То чаи распивает, то полуголых девиц рисует, то сидит, уставившись в одну точку, якобы думает о чём-то важном. Ладно, закрыл глаза; что выросло, то выросло. Живи, сынок, как тебе хочется! Поместье ему оставил, крепостных… Желает на моей земле что-то построить? Да ради бога! И всё равно, отец не такой, плохой. И сейчас… Поеду я, но что из этого выйдет, если он не умеет разговаривать по-человечески, а только смеётся над всем?
Мужчина посмотрел в окно. Вечер томной волной окутывал уставшие за день дома, дороги и макушки деревьев. На небо выкатился остроносый месяц, а за ним – мириады звёзд.

***
Владислав работал над новой картиной, параллельно наблюдая, как из-за горизонта восходило солнце; оно разливалось по миру золотыми брызгами, отгоняя ночные страхи.
– Три оленя, пугливо озираясь по сторонам, подходят к заднему двору, – протянул молодой дворянин, убрав кисть и указав на полотно. – Первый, с огромными рогами – это вожак. Животные всегда подчиняются красивым и сильным. Да и не только животные.
Константин Борисович провёл в дороге несколько дней, приехал пару часов назад и, наскоро приведя себя в порядок, не сводил уставших глаз с повзрослевшего сына; ему казалось, что за два минувших года тот стал ещё выше и стройнее.
– Вы проездом или надолго? – спросил Владислав, нарушив редкую гармонию.
Он даже не пытался скрыть своё недовольство появлением родителя. Что такое? Ни предупреждения, ни письма. Заявился с первыми лучами солнца, как вор какой-то! И непонятно, зачем. Обсуждать им давно нечего, а дружеские отношения установить не получится.
– Буду сидеть на этом месте, пока ты не выгонишь меня паршивой метлой, – парировал Константин. – А ты по-прежнему упрямый и гордый.
– Что же Вы меня, такого несносного, никак в покое не оставите?
– Наверное, я соскучился. Всё-таки родная кровь…
– Ох, как мы запели! – не удержался от иронии сын. – Никогда не задумывались, насколько странная вещь эти так называемые кровные узы? Помогай брату – бездельнику, спасай дедушку – алкоголика, прощай отца – деспота. У вас же одна кровь! Не любовь, не благодарность, не ответственность… Всё дело лишь в жидкости, которая течёт по твоим венам. Нелепость! Вы обходились без меня два года…
– Влад, не дури, – Константин Борисович хотел сорваться и спросить, когда же наглый отпрыск научится по-человечески вести беседы, но сдержался. – Как у тебя хватает совести в чём-то меня обвинять? Я писал тебе каждый месяц! Неоднократно хотел приехать, но ты бы меня и на порог не пустил. Отчасти я тебя понимаю, правда. Между нами было всякое: и хорошее, и плохое, но…
– Да? А когда было хорошее? – Владислав умудрился задать свой вопрос, сохранив серьёзное выражение лица.
– Ты же знаешь, что…
– Конкретно-то когда? Дату назовите.
Ставшая невольной свидетельницей этого разговора дворовая девка приглушённо засмеялась, тактично прикрыв рот ладонью.
– Хотите выставить меня упрямым ослом? Или деспотичным идиотом? Не получится. Моё поведение вполне оправдано. Давайте откровенно? Вы ведь приехали не просто так? И явно не с благими намерениями, которыми, как мы помним, вымощена дорога в ад? Говорите, в чём дело.
Константин Борисович всегда по возможности избегал таких тем для обсуждения, как супружеская неверность, классовое неравенство, чужие семейные традиции и деньги, – и любой приличный господин его бы в этом поддержал, – поэтому сейчас понятия не имел, с чего начать беседу. Благо, Владислав не выдержал первым; ожидание всегда действовало ему на нервы.
– Слухи и до Вас дошли? Так и знал, что Владислав Оболенский – это не просто имя и фамилия, а клеймо на всю жизнь! Каждый шаг – повод для обсуждения среди знати. И, конечно, Вы ждёте, что я буду всё отрицать и оправдываться?
Константин едва не поперхнулся воздухом. Он ожидал увидеть на лице сына растерянность, страх или хотя бы банальное смущение, но серые глаза напротив смотрели на него уверенно и с вызовом, словно нанизывали на два луча.
– Влад, ты вырос в интеллигентной семье… У меня даже не хватает смелости озвучить причину своего негодования! В приличном обществе таких тем вообще не поднимают!
– Зато у меня смелости на всё хватает. Да, у меня роман с замужней девушкой. Ещё вопросы?
– Боже мой, Влад, но…
– Да что Влад?! Что Влад-то?! Заладили, как дятел. Что Вы мне сделаете? К позорному столпу пригвоздите?
– Да прекрати собирать чушь! – от возмущения и растерянности Константин Борисович даже употребил просторечное выражение. – Неужели ты не понимаешь очевидного? В мире существуют настолько недостойные и порочные вещи, причастность к которым – уже не просто наглость или глупость, а настоящий позор, святотатство, преступление! Грязь, от которой вовек не отмоешься! Романы с замужними барышнями – это… Я даже слов подобрать не могу!
Мужчина понимал, что сам далёк от образа благочестивого человека, потому что много лет не имел постоянной спутницы. Но все его пассии были свободными. Он сам всегда был предельно честен с ними и не обещал отвести под венец, а они прекрасно понимали, зачем идут с ним на приём или в спальню.
Зато он никогда не изменял законной жене. И всегда считал, что так поступают только подлые и трусливые люди; да ещё и оправдывают свой грех поведением второй половинки: дескать, уделял(а) недостаточно внимания. И на вопросы: «как ты это оцениваешь?» и «сколько нужно?» никогда не дадут вразумительного ответа.
– Боже, какие мы чистые, правильные и благородные! – воскликнул Владислав. – А ставить семью на какое-то там место после друзей – не страшно и не безнравственно? Вынудить меня на ненужный брак, желая поправить свои дела – верх достоинства?
Разговор снова скатывался в скандал. Этого Константин не мог допустить.
– Сын, я тебя очень прошу, давай спокойно всё обсудим…
Лицо юноши тотчас приобрело торжествующе-язвительное выражение. До этого момента он сдерживался, но теперь почувствовал себя на коне.
– Сын?! Я не ослышался? Тимофей! – позвал он своего верного прислужника, который в пятый раз раскладывал дрова около камина.
От криков у мужика разболелась голова, но уйти он не мог. Хрен знает, чего от господ ожидать; того и гляди в глотки друг другу вцепятся, хоть бы разнять успеть.
– Тимофей, это вообще кто? – дождавшись, пока соратник подойдёт поближе, парень нарочито-небрежно указал на родителя. – Человек, который приехал к сыну по расписанию? Время нашёл? И то лишь для того, чтобы отчитать?
– Влад, ты нарочно ничего слышать не хочешь? Я тебе только что говорил, что неоднократно писал тебе и хотел приехать! – Константин был на редкость крепким человеком, но сейчас в его голосе послышалась дрожь. – Я знаю, что виноват перед тобой! Но что меня теперь, всю жизнь за это упрекать? Как я мог тебя забыть? Ты ведь единственный человек мой родной!
– Красиво Вы здесь исповедуетесь: сын, родной человек… Не наделали-то в Петербурге себе сыновей? Всё, не хочу продолжать, – отплюнулся Владислав и приказал девкам подать плащ.
– Что ты городишь, боже мой! Закрой уже свой поганый рот! Откуда в тебе это? Что ни слово, то жаба выпадает!
Конечно, Константин Борисович мог бы завести и воспитать других детей. На это намекали его знакомые и прислужники, наслышанные о его «сложных отношениях» с единственным наследником. Но столичный господин не искал лёгких путей, и, вопреки здравому смыслу, понимал, что не хочет видеть рядом с собой никого, кроме Влада.
На губах мужчины созрела улыбка, едва он посмотрел на торопливо облачающегося в плащ молодого человека.

– Ты где был полночи, непутёвый? Я себе места не находил!
Отец с укором смотрит на пятнадцатилетнего юношу, который стоит, прижимаясь к дверному проёму, и шмыгает простуженным носом.
– На концерте, – насилу размыкает губы Влад. – Помогал реквизит рисовать. Один влиятельный господин интересовался, кто художник.
– Дай-то бог. Может, у тебя впрямь большое творческое будущее.
– Ещё пирог ел. Его неподалёку продавали.
– Конечно, как же полночи гулять, не поев пирога! Вот оболтус…

Совсем взрослый. Красивый, талантливый… На него похож, только болван. Чувство мнимой гордости за сына переполнило Константина, – второго такого не было ни у кого!
– Откуда во мне это… – проворчал Владислав, вырвав родителя из потока воспоминаний. – В зеркало давно смотрели, отец? Дурная наследственность. Гнилое семя.
– Я таким никогда не был! – в душе гостя зажглась слабая надежда на мирное продолжение разговора. – Хорошо, допустим, тебя не волнует мнение общества. Но ты не подумал, что о вашем романе может узнать муж твоей пассии? Ты хоть что-нибудь соображаешь?! Да за такое раньше головы на площади отрубали!
– Муж может узнать! – хохотнул юноша. – А какое отношение он имеет к моей возлюбленной?
– Как «какое имеет отношение?» Самое прямое, он её законный супруг!
– Отец, я не спрашиваю, кто он. И мне всё равно, что за кольцо он носит на безымянном пальце правой руки. Я спрашиваю, какое отношение он имеет к девушке, с которой мы нежно и крепко любим друг друга? Я Вам так скажу: если он её хоть пальцем тронет, – он поедет в Сибирь. Поверьте, я об этом позабочусь.
– Влад, не смеши меня, пожалуйста! Если кто-то из вас и поедет в Сибирь, то ты. И на твоём месте я бы не ссорился с единственным человеком, который может этому помешать! Ей-богу, что ты здесь опять устроил?! Не парень, а ходячий конфликт! Вот куда ты собрался?!
– Конфликтный парень уходит подальше отсюда. Ему стыдно надоедать человеку из чистого золота! – огрызнулся Владислав, хлопнув дверьми.
– М-да, – протянул Тимофей. Это был редкий случай, когда он не встал на сторону своего барина. – Не расстраивайтесь, Константин Борисович. Он прогуляется, успокоится и вернётся. Потом и поговорите. Он быстро вспыхивает, но так же быстро приходит в себя.
– Господи, как вы с ним уживаетесь? – только и мог спросить столичный визитёр. – Я бы и дня не вынес! Ещё роман закрутил… Кто с таким ненормальным-то будет?
– Хотите, я подам Вам чай? – предложил мужик.
– Ну, чай, так чай.

***
Уже пару недель Дарья чувствовала недомогание. Общая слабость и дрожь в коленях стали её постоянными спутницами. Временами у неё не было сил даже подняться с кровати. Лёжа на колючем пледе, девушка смотрела в стену с дурацким орнаментом и глотала слёзы. Её и раньше одолевали приступы тоски и апатии, но теперь перемены настроения стали столь частыми и явными, что она сама себе удивлялась.
Их последняя встреча с Владиславом обернулась первой ссорой. Все эти три месяца они понимали друг друга с полуслова, но сильная любовь раз за разом натыкалась на запреты и неопределённость. Она хотела быть рядом с ним каждую секунду, а он с тяжёлым сердцем отправлял её к ненавистному мужу и кормил обещаниями; мол, вскоре они обязательно будут вместе, но для этого нужно подготовить почву: отвести подозрения, кое-что продать, сесть в купе первого класса и уехать как можно дальше. Пропажа одного из супругов более чем на пять лет являлась одной из очень немногочисленных причин для расторжения брака. И тогда они смогут пожениться. А если не смогут – ничего страшного, будут счастливы и без обряда венчания.
Дарья знала нескольких господ, которые ни первый год жили на две семьи, и ей это казалось отвратительным и жалким. Зачем делать из своей жизни комедийную постановку? Если ты так долго треплешь себе нервы тайными встречами, очевидно, этот человек для тебя очень много значит. Как можно делить его с кем-то ещё? Она никогда не представляла себя в роли любовницы, и при одной мысли о том, что их отношения с Владиславом не сдвинутся с мёртвой точки, ей становилось дурно.
В этот день всё было как обычно. Дарья пребывала в полудрёме, а суетящаяся рядом Ефросинья кидала в её сторону сочувствующие взгляды.
– Барыня, поешьте, – попросила женщина и указала на тарелку каши на прикроватной тумбочке. – Что Вы так себя изводите, смотреть страшно! Кожа бледная, под глазами круги. Вы не заболели?
Вопрос прозвучал глупо. Дарья вспомнила, как вчера упала в обморок возле дверей спальни. Наверное, дело в постоянном стрессе. Или она просто угасала.
– Вы меня простите, – снова обратилась к ней прислужница, – с господами на такие темы не говорят. Но Вы не задумывались, может, дело в беременности?
Сказав это, Ефросинья почувствовала, как с её плеч свалился огромный груз. Она уже давно всё поняла, но не знала, с чего начать деликатную беседу.
– Что? – вздрогнула аристократка, устремив на собеседницу испытующий взор.
– Что же Вы удивляетесь? Так бывает, когда люди любят друг друга.
Дарья вновь отвернулась к стене. Если это правда, трудно вообразить себе что-то более плачевное. Конечно, можно было бы прервать беременность с помощью местной бабки, которая избавляла девок от грехов получше попа. Но разве Дарья имела право принимать столь важные решения, не посоветовавшись с Владиславом?
– Ты же понимаешь, что об этом никто не должен знать? Особенно – Скрябин.
– Да Вы что, госпожа! Разве я могу Вас подставить? Молчу как рыба!
Слыханное ли дело – женщина не подпускает к себе мужа, но вдруг узнаёт о беременности.
– Вы только Владиславу Константиновичу сообщите. И как можно скорее. Он человек приличный, не оставит Вас.
Дарья едва удержалась, чтобы не запустить в Ефросинью подушкой. Легко сказать – сообщите. Будто это так весело и просто, как в красивых романах: «Любимый, у меня замечательная новость! У нас будет ребёнок!»
В один из недавних дней, когда Владислав рассказывал Дарье об одной древней царице и её детях, девушка будто невзначай спросила:
– А если я забеременею, что будет?
Вопрос выскочил сам собой и отразил один из её главных страхов. А может, она уже тогда подсознательно замечала изменения в своём организме. Оболенский в ответ бросил на возлюбленную прямо-таки инквизиторский взгляд:
– «Я чего-то не знаю?»
После Дарье пришлось несколько минут краснеть, бледнеть и убеждать избранника, что беспокоиться не о чем. Но теперь… Они никогда не поднимали настолько серьёзную тему. Девушка прекрасно понимала, что Влад в свои восемнадцать не мечтал об отцовстве. Но что делать, если это уже случилось?
Вдруг в двери постучали.
– Наверное, Ваш муж, чёрт бы его забрал, – проворчала Ефросинья. – Никакой жизни не даёт…
Она всецело принимала сторону своей барыни и была против глупых традиций и устаревших скрепов. Дарья Григорьевна и Владислав Константинович идеально подходили друг другу: юные, красивые, влюблённые, кипучие. Они могли бы прямо сейчас пожениться и воспитывать ребёнка, но всё испортила воля родителей и третий лишний в лице господина Скрябина.
– Скажи, что нездоровиться мне, – пролепетала дворянка.
Ефросинья вышла, и вскоре снаружи послышалась перебранка, в которой можно было различить фразы: «Ради бога, поймите…», «она плохо себя чувствует», «подождите», «я имею право знать» и «она моя законная жена».
Дарья натянула одеяло до подбородка, вновь почувствовав себя слишком маленькой и слабой для всего, что с ней происходило. Ей хотелось сидеть в удобном кресле, читать детскую книгу и пить чай с малиной, а не прятаться от мужа, при этом мечтая оказаться в объятиях любовника и раздумывая, что делать с будущим ребёнком. Ей шестнадцать лет! Она не в силах за кого-то отвечать!
С негромким скрипом двери распахнулись. Барышня моментально подскочила и с трудом подавила крик, увидев Николая.
– Что же Вы, Дарья Григорьевна, так боитесь законного мужа? – нараспев спросил мужчина, подойдя поближе. – Неужели думаете, что я способен обидеть столь прекрасную особу?
– Пожалуйста, уходите! – поморщилась девушка, отодвигаясь к изголовью кровати. – Я болею.
Они были совсем одни в комнате, и у неё под рукой не было ничего, чем можно защититься; только увесистый том исторического романа.
– Может, я смогу Вас исцелить? – супруг сел рядом, и в нос Дарье ударил запах едкого парфюма. – Какая Вы бледная! Вам нужно больше гулять и не пренебрегать заботой близких.
Дарья затряслась, как пойманный в капкан зверёк, и принялась лихорадочно осматривать комнату в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы ей помочь. Но чтобы взять это «что-нибудь», нужно было как минимум слезть с кровати.
– Уходите, пожалуйста, – повторила она, ещё надеясь на благоразумие мужа.
В ответ Скрябин усмехнулся и коснулся мягких тёмных волос.
– Что Вам от меня нужно?
– А что, по-вашему, нужно мужу от законной жены?
Глаза Дарьи заблестели от подступивших слёз. Может, в этом есть смысл? Отдавшись ему, она сможет не беспокоиться о судьбе своего будущего ребёнка. Но, боже, какой же это серьёзный обман! И как не хотелось лезть в эти дебри!
– Я так не могу! Дайте мне хотя бы полчаса, чтобы привести себя в порядок.
– О чём Вы говорите? – на губах мужчины появилась сластолюбивая улыбка. – Вы изумительны.
Он сжал её волосы, потянул вправо и отпрянул, обнажив багровый засос на шее. Девушка охнула от лёгкой боли и занесла руки над головой, ожидая удара, но его не последовало. Николай встал, распахнул окна и впустил в комнату солнечный свет. Затем дотронулся пальцами до следа недавней страсти на молочной коже. Дарья молчала. Не было смысла что-то отрицать. По лицу Скрябина заходили желваки. Около минуты он молчал, затем плотоядно улыбнулся.
– А Вы не теряли времени даром.
– Послушайте…
Голос дворянки стал набирать силу. Она больше не чувствовала себя жертвой.
– Выходит, правду о Вас говорили…
– Вы, что ли, порядочности полны? – внутри всё скрутилось от боли и несправедливости. Какое право он имел выставлять её в таком свете?!
– Вот уж не думал, что мне достанется такая…
– Кто? Говорите, не тяните!
– Потаскуха! Знаете, что в некоторых странах делают с такими, как Вы? Ставят клеймо. Прямо раскалённым железом на нежной коже. Или снимают скальп и оставляют умирать на земле в полном одиночестве. Или забивают камнями на площади. А ещё насилуют, а затем выкидывают из окна, как ненужный материал. Бедняжка, что же у Вас так задрожали губы?
Прежде, чем девушка успела что-то ответить, мужчина схватил её за воротник платья и притянул к себе. Дарья замахала руками, и её отчаянный вскрик разбил тишину спальни на осколки. Николай закрыл ей рот свободной рукой и вжал хрупкое тело в матрас. Дарья будто вернулась на несколько лет назад, – на ту злосчастную тропинку, где с неё стягивал платье нескладный, пахнущий луком и табаком юноша. Её сознание окутали ужас и чернота.
– Прекратите! Я пожалуюсь отцу!
Ответом ей была издевательская усмешка, и бедняжка поняла, как глупо прозвучала эта угроза. Отцу и раньше до неё дела не было, а теперь – подавно. «Папа, меня изнасиловал муж». Нелепица! Скрябин заломил руку жены и толкнул её в спину. Дарья мысленно прокляла всё на свете. Очевидно, что он не хотел причинить ей серьёзных увечий, и эта боль не могла отправить её в желанное забытье. Изловчившись, она плюнула супругу в лицо, и сознание взорвалось тысячами искр безумия.

Вот она ощупывает свои бёдра, и ладонь окрашивается в кровь, перемешанную с чем-то липким. Вот сильная рука вырывает клок её волос, заставляя чувствовать невыносимую боль. Вот её рот затыкает платок, не дающий издать ни звука. Вот она с каждым толчком чувствует, как душа чернеет и хочет вырываться из грязного тела…

Что угодно, только не это.
– Ах ты, урод! – крикнула девушка и впилась зубами в плечо незадачливого насильника.
Николай закричал, тщетно пытаясь освободиться, но, почувствовав «тот самый» металлический вкус и запах, Дарья уже не могла прийти в себя. Её губы окрасились в алый цвет, зубы втискивались в плоть, почти разрывая сухожилия, мужчина молил о пощаде:
– Хватит! Я понял! Оставьте!
Дарья оттолкнула мужа, и в ту же секунду её вырвало желчью, смешанной с перенесённым ужасом. Скрябин схватился за рваную рану на плече. Происходящее казалось ему дурным сном.
Кто она? Ведьма? Кровопийца? Одержимая?
Приступ рвоты прекратился, и теперь по подбородку девушки стекала алая струйка, перемешанная со слюной. Враг принялся отступать назад. Лишь бы не смотреть в эти глаза. Уже бывшая жертва не могла упустить такую возможность; она быстро вскочила на ноги, выбежала из комнаты, миновала коридор и очень скоро оказалась на улице.
Лёгкий морозец сразу стал покалывать нос, щёки и пальцы. Дарья мгновенно продрогла и втянула голову в шею. Минуту она стояла, пытаясь отдышаться и привести мысли в порядок, а потом дала волю эмоциям и отчаянно разрыдалась.
Слёзы ледяными потоками застывали на щеках. Бедняжка опустилась на колени и подумала, что было бы неплохо вовсе замёрзнуть здесь, потому что жить – тошно, страшно и очень больно. И лишь когда низ живота скрутило острыми спазмами, она взяла себя в руки. Нет, так не пойдёт! Нужно добраться до поместья Владислава – единственного, кто может встать на её защиту.
Через несколько минут барышня усаживалась в сани, а извозчик – растрёпанный, крепкий, но добрый мужик – укрывал её своим полушубком и бормотал что-то успокаивающее.

***
– Он умеет как-то незаметно, завуалировано обвинять меня во всём на свете! – Константин Борисович сделал глоток остывшего чая и посмотрел в окно. – И эта язвительность! Ещё несколько лет назад я не мог нормально вести с ним диалог, потому что в самый неподходящий момент он бросал: «Вы пытаетесь что-то спросить?» Вот вроде ничего убийственного, но я потом чувствовал себя ничтожеством, не способным связать пары слов!
Стоящий неподалёку Тимофей понимающе цокнул языком и вдруг встрепенулся, услышав звуки чужих торопливых шагов. Он почти не удивился, когда двери столовой распахнулись, и на пороге появилась Дарья Григорьевна.
– Где Влад? – вместо приветствия вопросила девушка.
Крестьянин содрогнулся. Во взгляде серо-зелёных глаз гостьи плавали страх и печаль. Подол длинного платья волочил за собой куски промёрзлой грязи. Тёмные волосы спутались и напоминали паклю, а озябшие руки висели плетьми. На правом запястье девушки виднелся лиловый синяк, а на губах запеклась кровь. Бедняжка едва стояла на ногах.
– Знаете, а барина здесь нет…
– Во-первых, здравствуйте, – Константин Борисович, для которого правила хорошего тона всегда были на первом месте, решительно встал из-за стола. – Боже, Вы будто на войне побывали!
Дарья с подозрением посмотрела на незнакомого мужчину. Высокий, статный, светло-русый, облачённый в тёмно-синий фрак, он выглядел очень аккуратным и представительным. Но что-то в его лице показалось ей привычным. Острые скулы, высокий подбородок, глубокие глаза…
– Простите, Вы брат Владислава? – высказала она несмелое предположение.
– Берите выше, – лицо господина приобрело горделивое выражение. – Я его отец.
– Что? Отец? Родной? То есть, простите, я… На вид Вам не больше тридцати.
– Мне чуть меньше сорока. Сочту за комплимент. А Вы…
– Я… Дарья, – девушка замолкла на полуслове. Кем она представится? Любовницей его сына?
Константин Борисович вдруг всё понял, и на его благородном лице появился укор, переходящий в презрение. Тимофей, осознавая, чем всё это может закончиться, сделал шаг навстречу к гостье.
– Ну что ж, проходите, садитесь. Зачем в дверях стоять?
Дворянин не кричал и не делал резких движений, но его мнимое дружелюбие и замаскированное давление были способны свести с ума кого угодно.
– Константин Борисович Оболенский, – наконец представился мужчина.
Дарья бросила затравленный взгляд на Тимофея и срывающимся голосом повторила свой вопрос:
– Где Владислав?
Где ему быть, если не дома? Он в последнее время никуда не ходил! Ей на ум пришли жуткие рассказы возлюбленного о порядках в некоторых семьях высшей знати, и Иван Грозный, нанёсший своему сыну смертельную рану за непослушание. Она взглянула на чопорного господина совсем другими глазами и едва не упала в обморок.
– Что Вы с ним сделали?!
Ведь избранник рассказывал, что его отец – влиятельный человек, которому ничего не стоит придумать изощрённое наказание для отпрыска, чьё поведение позорило его фамилию и убивало репутацию семьи.
Константин замер, по-прежнему держа в руке кружку с недопитым чаем.
– Что Вы имеете в виду? Что я мог с ним сделать?
– Сослали на каторгу? Упрятали в тюрьму? Извели?
На последнем слове Дарья скатилась по стене и зарыдала так надрывно, что у Тимофея сжалось сердце. Ледяной ужас сковал внутренности бедняжки, выбил остатки здравого смысла из истерзанного сознания. В её всхлипах и криках различались лишь две фразы : «Любимый мой!» и «Как же я жить буду?!»
У Константина Борисовича, который никогда прежде не был свидетелем столь сильной девичьей истерики, глаза на лоб полезли. Задыхающаяся от слёз гостья напомнила ему крохотную рыбку, выброшенную на берег. Если ей не помочь сию же минуту – она погибнет.
– Что ты стоишь, идиот?! – прикрикнул он на Тимофея. – Нужно ехать за доктором! Или… Что делать-то?! Что же она припадочная такая! Послушайте меня! – забыв о приличиях, он подбежал к девушке и несильно тряхнул её за плечи. – С Владом всё в порядке! Я его пальцем не трогал! Что с ним станется-то! Он нас всех переживёт!
– Ради бога, позовите его! – слова мужчины немного успокоили Дарью; её рыдания стихли, рывки ослабли. – Он ни в чём не виноват! Это всё я!
Подметавшие углы девки горбато замерли с вениками наперевес. Тимофей отвернулся, пряча скупые мужские слёзы.
– Прекратите этот балаган! – взмолился Константин, но не стряхнул рук гостьи с воротника своего пиджака. – Иначе я пошлю за врачом, и он вколет Вам успокоительное!
Негодование и недоумение быстро сменились страхом и жалостью. Он прижал голову девушки к своему плечу, и ткань его элегантного одеяния моментально намокла от слёз. До чего докатился – успокаивал любовницу собственного сына! Какое счастье, что этого не видел никто из его приближённых!
– Никуда он не денется, – полушёпотом продолжил мужчина. – Просто снова закатил скандал и решил прогуляться. К вечеру вернётся.
– Вы не подумайте ничего. Я не такая безнравственная и бедовая. Я просто… полюбила. Очень…
Барышня вдруг застонала и побледнела. Внизу живота отозвалась тянущая боль. Владислава не было рядом, а что до Константина Борисовича, то он вряд ли станет с нею церемониться; передаст в руки законному мужу, и всё, поминай как звали. Девушке было очень страшно; словно её закрутил ураган и раз за разом бросал о скалы.
– «И что мне с ней делать?» – пронеслось в голове у Константина.
Ещё пять минут назад, увидев распалённую гостью на пороге столовой, он готов был прочитать ей нотацию и выгнать к чёртовой матери, а вечером сжить со свету вернувшегося с прогулки сына. Подумать только, что они творили! Это переходило всякие границы! Но сейчас… Она ведь разбитая, замёрзшая, заплаканная. И куда он её выпроводит? На верную смерть?
Дальнейшие события прошли мимо Дарьи. Не выдержав вихря эмоций, она обмякла и потеряла сознание.

***
– А что она бледная такая? Как смерть с косой! Наверное, муженёк какую-нибудь дрянь ей в еду подсыпает.
Дарья пришла в себя пару минут назад, лёжа на диване в просторной гостиной, но пока не решалась открыть глаза. Сначала вокруг неё суетились девки, то поднося примочки, то измеряя температуру, но Константина раздражала эта суета, и он велел им угомониться. Барышня понимала, что самое страшное позади, и ей очень не хотелось уходить. Было так приятно лежать на мягком диване и так страшно выходить на промёрзлую улицу и возвращаться в поместье к Скрябину.
– Да всё с ней в порядке, – подытожил стоящий рядом Тимофей.
Правда крутилась у него на языке с той самой минуты, как Дарья вошла в усадьбу, и Константин Борисович едва не прожёг её взглядом. Нельзя ей тревожиться, чёрт возьми! За несколько дней до этого её тошнило около забора, а во время последней ссоры с его барином она начала задыхаться и жаловаться на боль во всем теле. Сейчас вот в обморок упала…
– Не кричите на неё, бога ради. Волнение большое. Нежелательно…
– Не пойму, что ты имеешь в виду? – едва не вспыхнул Константин. – Разве я на кого-то кричал? Да я самый мирный человек из присутствующих здесь! И почему ей вдруг волнение нежелательно? Она сама себя не бережёт. Средь бела дня из дома убежала!
– Да беременна она! – процедил Тимофей и мысленно попросил прощения у всех на свете.
Но что ему оставалось? Ведь стоит Дарье Григорьевне очнуться, как поток замаскированного давления и наводящих вопросов продолжится. Возмущение старшего Оболенского понятно и оправдано, но, может, он пожалеет девушку хотя бы ради своего будущего внука?
– Я такие вещи сразу замечаю. Всё-таки старший ребенок в семье. А после меня у матушки, царство ей небесное, еще семеро были, – продолжил крестьянин, перехватив ошалевший взгляд аристократа. – Не гневайтесь на барышню. Она и так судьбой обижена.
Веки Дарьи затрепетали, и притворяться стало бесполезно. И почему крепостные заметили это раньше, чем она? И кто дал Тимофею право на такие заявления? Приметил зорким глазом – сиди и молчи. Но нет же, нужно показать, какой он догадливый! А ей теперь что делать?
– Час от часу не легче! – едва не поперхнулся слюной Константин Борисович.
После смерти жены тема беременности и родов стала для него опасной и табуированной. Закутанная в одеяло гостья выглядела столь слабой и беззащитной, что сердце сжималось. Как она рожать будет? Хрупкая, тощая, – обнять и плакать. Мужчина почти не думал об обратной стороне медали; ведь это может быть его внук. Носитель знаменитой фамилии, наследник огромного состояния.
Дарья вдруг приподнялась на локте и обвела собравшихся понурым взором. Ну уж нет, раз её грязное белье выставили на всеобщее обозрение, трясти им и прояснять ситуацию будет именно она. Хватит недомолвок. Константин Борисович вздрогнул. Ему стало стыдно смотреть в это алебастровое лицо.
– Как Вы себя чувствуете? Может, приказать подать чай?
– Тимофей, выйди, пожалуйста, – отрезала дворянка. – Это личный разговор.
Мужик подчинился приказу, надеясь, что барыня его поймёт, и не будет держать зла; ведь он обезопасил её от дальнейших выпадов «свёкра». В гостиной повисло молчание. Девушка видела, что губы Константина склеены невысказанными словами; он злился, волновался и хотел во всём разобраться.
– Вы, наверное, думаете, что это за истеричная дура и откуда она свалилась на голову Вашего сына? – горько хмыкнув, начала Дарья. – Я понимаю Ваши чувства…
– Подождите…
– Пожалуйста, дайте мне договорить.
Константин слушал собеседницу и ощущал, как его злость на сына сменялась неким прозрением.
В мире есть люди, устоять перед которыми – очень сложно. Одетые с иголочки светские тунеядцы с причёской «волосинка к волосинке», меланхоличные юные особы с томиком стихов в руках и цветами в локонах, вечно весёлые, пахнущие сахарными леденцами гастрольные артистки, неприступные, деятельные барышни с прямыми бровями и холодными глазами… «Роковой» человек может войти в твою жизнь абсолютно в любом образе. Но он будет либо чертовски красив, либо до безумия талантлив, либо просто харизматичен настолько, что притянет к себе с первого взгляда.
Таких людей мало. Но именно из-за них рушатся многолетние браки, ломаются судьбы, завязываются петли на шеях и совершаются подвиги. И чтобы не пойти на поводу у их очарования требуется лишь одно, но очень важное и редкое качество – верность; своей семье, своим принципам и интересам, – нерушимая и твёрдая, как скала.
В двадцать пять лет во время поездки в Астрахань Константин познакомился с одной гримёршей. Она не была красавицей – веснушчатая, с неровными зубами, обкусанными ногтями, в драном платьице, – но обладала настолько бешеной энергетикой, что заражала ею всех вокруг и притягивала к себе с первых мгновений, проведённых вместе. Её заливистый хохот, лёгкость в общении и лучезарная улыбка словно кричали, что эта девушка – лучшее, что случится с тобой за всю жизнь. Молодой человек не понял, как это получилось, но в тот же вечер гримёрша лежала у него на коленях, поедала булочки с вареньем и рассказывала забавные истории, а он просто кивал и хихикал, как китайский болванчик.
От измены в тот день его уберегла лишь та самая верность, что была следствием сильной любви. Константин благоговел над своей Татьяной. Но был уверен, что большинство его знакомых, не испытывающих особых чувств к жёнам, не устояли бы перед чарами этой гримёрши.
Сидящая рядом с ним сейчас Дарья относилась именно к такому типу людей. Во-первых, она была обжигающе красива. И это не зависело от косметики, нарядов или украшений. Её хоть в мешок из-под картошки одень – всех очарует. Истинно породистая внешность, которой не было равных. А во-вторых, её эмоциональность и внутренняя энергия навевали мысли об очень страстной натуре.
Что ж, помешательство Владислава понятно; ведь у него, как ни прискорбно, не было нерушимых моральных устоев и девушки, которой следовало хранить верность.
– Я знаю, Вы можете многое, – тем временем продолжила гостья. – Я никогда ни у кого не просила, но не забирайте у меня Влада. Поймите, он – вся моя жизнь.
– Ну что Вы глупости говорите!
Константин разозлился на самого себя. Он всегда был подкованным в беседах человеком. Всегда знал, что и кому ответить, как быстро выйти из неудобного положения, но сейчас не мог выдавить из себя ничего, кроме фраз: «О чём разговор!» и «не придумывайте!»
Вдруг его взгляд зацепился за кольцо на безымянном пальце девушки. Чёрт побери, это же реликвия семьи Оболенских!
– Простите, откуда у Вас это? – спросил дворянин, хотя ответ напрашивался сам собой.
– Влад подарил. Но я могу отдать.
Значит, своей жене этот оболтус таких подарков не делал, а чужой – пожалуйста! От срыва мужчину удерживали лишь правила приличия и известие о беременности барышни; не дай бог, она переволнуется, вновь упадёт в обморок, а он окажется виноват.
– Не нужно. Я не имею права забирать чужие подарки. Просто…
Три года назад Константин Борисович вручил это украшение сыну со словами: «Подари главной женщине в своей жизни». И с тех пор кольцо пылилось в ящике письменного стола. Не так он представлял себе счастливую обладательницу ценного антиквариата! Надеялся, что ею станет законная супруга Владислава. Но уж точно не любовница! Но кое в чём столичный господин был уверен на сто процентов – сын не стал бы дарить это кольцо кому попало.
– Вы кажетесь мне хорошим человеком, и мне не всё равно, что Вы думаете о нашем союзе с Владиславом, – продолжила Дарья. – Я хочу прояснить ситуацию. Несмотря на своё беспорядочное состояние, я слышала, что говорил Тимофей. Он прав, я действительно обижена судьбой. Когда мне было четыре года, у меня умерла мама, а отец почти сразу отправил меня на попечение тётки. Она воспитывала меня в строгости и изоляции от внешнего мира. Постоянно твердила, что от мужчин одни беды, что лучше держаться от них подальше… Я ей верила и росла очень приличной девушкой. Но стоило мне по приказу отца вернуться в Москву и познакомиться с Владиславом… Я не знаю, как это объяснить, – она уткнулась лицом в ладони и перевела дыхание. – Ради всего святого, не разлучайте нас! Это немыслимо, преступно!
Константин понял, что девушка пребывала в состоянии шока, и не было смысла её изводить и что-то вытягивать. Сейчас любая её попытка «прояснить ситуацию» закончится слезами.
На его пути встречалось достаточно изменщиц, и всех их объединяли глупость и избалованность. Отношения с мужем утратили новизну, стали пресными. Жена заскучала, но не смогла развлечь себя чем-то, помимо романтической интриги на стороне. Уходить от супруга – не принято и чревато губительными последствиями, но и к любовнику – тянет.
Но эта юная особа производила прямо противоположное впечатление. Стоило взглянуть в её честные глаза, как становилось понятно – она какая угодно, но не распущенная и не подлая.
– Я без него и дня не вынесу! Я никогда никого так не любила, даже маму родную! Почему все отказываются меня понять?!
– Прекратите! Не хочу хвастаться, но я всегда относился к породе серьёзных людей, которые могут проучить и домочадцев, и приближённых. Достаточно одного моего взгляда, чтобы они поняли, что пора замолчать. Единственный человек, на которого это, увы, не действует – мой сын. Я никогда не мог с ним справиться. Он очень конфликтный и гордый. Один раз я осмелился пойти против его воли, связав его узами брака с приличной, но неподходящей девушкой. До сих пор проклинаю себя за это. Ладно…
Константин замолчал и прошёлся вдоль комнаты. Их семейные дрязги – очень неприятная и долгая история, в которую не следует погружать нестабильную беременную барышню.
– Я знаю, о чём Вы хотите меня спросить, – наконец выдала Дарья. Как в холодную воду войти – сначала страшно, а потом легко и всё позади. – Я беременна, но… Не говорите Владиславу. Я сама признаюсь, когда буду готова. И не смотрите на меня так, пожалуйста! С мужем мы со дня свадьбы спим в разных комнатах, что и является основной причиной наших постоянных скандалов. Так случилось и сегодня. Он хотел взять меня силой, я убежала. Вы вряд ли в это поверите, но, кроме Влада, у меня никогда никого не было, – до чего же неудобно и страшно было говорить на эту тему! – Мы были вместе ещё до моей свадьбы. Просто оба сглупили. Не смогли в нужный момент объясниться.
Ситуация принимала новые обороты и заставляла Константина взглянуть на неё под другим углом.
– Я бы хотел вас поздравить, но в нынешнем положении дел это прозвучит как насмешка. Вы смотрите на мир и свои чувства сквозь розовые очки, но однажды они разобьются. Стёклами вовнутрь. Даже если Вы разведётесь со своим нынешним мужем и узаконите отношения с Владиславом, жить здесь вам будет непросто. Окраина Москвы с её великосветским обществом – как большая деревня. Все обо всём знают, даже до меня слухи дошли.
– Пожалуйста, хватит! – взмолилась собеседница.
И почему в переломные моменты её никто не может поддержать? Неужели трудно сказать пару одобряющих слов?
Но Константин думал лишь о негативных последствиях. Из Дарьи и Владислава не получится хороших родителей. Они будут любить друг друга, но не ребёнка.
– Не каждый может похвастаться внуками в тридцать с лишним лет. Не скрою, я приезжал сюда совсем с другими намерениями. Я хотел серьёзно поговорить с Владиславом. Даже рассматривал вариант забрать его с собой в Петербург и там найти ему достойную невесту. Но сейчас понимаю, что мне ничего не остаётся, кроме как смириться. Пойти против Вас – значит, навсегда потерять единственного сына. И я уже не говорю о том, что Вы носите под сердцем моего внука или внучку. Предлагаю перекусить и дождаться Владислава.
Дарья кивнула и посмотрела в сторону окна. В воздухе кружились снежинки, похожие на белых мотыльков. Они то взмывали вихрем в небо, то обрушивались вниз. А ведь их история с Владом началась в начале осени. Время летело. Они взрослели. И как дальше сложится жизнь?

***
Владислав сидел на краю крутого обрыва и делал наброски открывшегося ему пейзажа на измятом листе бумаги. Вокруг сгущались мягкие зимние сумерки. Домой идти не хотелось. Если отец всё ещё там, очередного скандала им не избежать. Молодой дворянин злился и на себя, и на родителя, и на Григория Александровича, и вообще, на весь мир. Он сравнивал свою судьбу с судьбами некоторых своих знакомых и понимал, что проигрывал им во всём; у них и крепкие браки, и замечательные дети, и не обременённые ничьим протестом чувства, они и на приёмы ходили, и гостей с радостью принимали, и не страдали от душевных терзаний…
– Ты чего здесь сидишь? – вдруг раздался позади звонкий детский голос.
Владислав обернулся, и увидел мальчишку лет пяти; чумазый, в драном полушубке и съехавшей набекрень шапке, он ковырял в носу и смотрел на него янтарными глазёнками.
– Привет. А я вот… Просто сижу, рисую.
Ребёнок хотел подойти ближе, но Оболенский жестом приказал ему остановиться. Он сам никогда не боялся высоты и часто свешивался с моста, сидел на крыше или, как сейчас, на краю обрыва. Но для остальных, тем более детей, это очень опасно.
– Не сиди здесь, – попросил мальчик. – Высоко. Ты можешь упасть.
– Какой ты заботливый, – засмеялся Владислав и отодвинулся от края.
Он любил детей. Вот кто-то в восторге от белокурых девчушек в розовых платьицах, кто-то умиляется толстеньким карапузам в комбинезонах, а он любил всех, без разбора. Все дети – такие наивные, смышлёные, смотрящие на жизнь острыми носиками. Зато взрослых совсем не любил; уж слишком они эгоистичные, расчётливые и озлобленные. Малыши чувствовали это и тянулись к странному юноше в чёрных одеждах; ведь он был красив, вкусно пах миндалем и рисовал забавные картины. Напоминал принца или эльфа.
– Что же ты здесь гуляешь один? – спросил Оболенский, попутно рисуя лицо мальчика на обратной стороне листа.
– Я мамку жду, – ответил тот, разглядывая серебряное кольцо на указательном пальце незнакомца. – А ты почему не дома?
– Отец приехал, а я с ним ни видеться, ни разговаривать не хочу, – протянул аристократ, вырисовывая кустистые брови. – Ты маму береги. Её никто не заменит. Если бы моя мама была рядом, у меня бы в жизни всё сложилось по-другому.
– Я и так берегу! – мальчишка уселся на землю. – Утром помогал ей дрова принести. И не обижаюсь, когда она меня на пруд не пускает.
Владислав погрузился в воспоминания. В детстве все его зимние дни были похожи друг на друга: он сидел в углу кровати, кутался в одеяло, смотрел осоловевшими глазками на догорающие в камине поленья, а когда хотел выйти на улицу и поиграть в снежки, сразу сталкивался с недоумением и лёгким возмущением матери: «Что ты удумал? Там холодно, сиди дома. Давай лучше книжку с тобой почитаем». Засыпал он глубокой ночью, под звуки гремящей посуды в столовой и молитвенный шёпот родительницы; у неё был очень ласковый, мелодичный голос…
– С отцом нельзя ссориться, – вдруг совсем по-взрослому заявил ребёнок. – Все говорят, что он в семье главный.
– Думаешь? – с невесёлой усмешкой уточнил аристократ. Он почти закончил зарисовку. – Наверное, ты прав. Попробую с ним помириться. Кольцо рассматриваешь? Красивое?
– Да, красивое. У моей мамы тоже есть кольцо, но совсем другое.
– Держи, – Оболенский, не раздумывая, снял украшение и протянул своему маленькому собеседнику. – Только береги его. Не потеряй. Оно очень дорогое.
– Зачем? – янтарные глаза изумлённо распахнулись, а детское личико осветила счастливая улыбка. – Спасибо! А как тебя зовут? Я Федька.
– Влад, – сделав пару последних штрихов, Оболенский придирчиво осмотрел свою работу. – Смотри, я тебя нарисовал. Похоже?
– У меня уши не такие большие! – сморщил носик мальчишка, но тут же засмеялся. – Красиво!
Владислав поставил свою подпись в углу листа и отдал рисунок ребёнку.
– Пойду я, Федя.
– А ты здесь ещё будешь? – начал тот, но тут вдалеке послышался сердитый женский окрик. – Ой, меня мама ищет.
– Наверное. Приду, как будет время.
Мальчик помахал своему новому знакомому рукой и побежал на звуки голоса. Художник улыбнулся, посмотрев в тёмно-синее небо, тронутое перьями облаков. На душе у него стало полегче. Он даже захотел зайти в местный театр и поговорить с ребятами из труппы; культурные заведения были, пожалуй, единственными местами, где ему искренне радовались.
Например, в прошлый раз в театре ему вручили гусли и ещё пару инструментов, и он полчаса наигрывал старинные мелодии, под песни и смех собравшихся. А ранее однажды зачитал со сцены знаменитый монолог Гамлета. Творческие личности всегда буквально благоговели над ним. Но в этот раз что-то подсказывало Оболенскому, что он должен поскорее пойти домой.

***
– Но он, конечно, очень талантливый, с этим не поспоришь. Он всё умеет: и стихи пишет, и прозу, и на нескольких музыкальных инструментах играет. А какие он картины в детстве рисовал! Вообще отдельный разговор! Жаль, я сразу не оценил. Всё хотел его к точным наукам приобщить… Ещё и актёр прирожденный. Любые эмоции отыгрывает! Здесь он весь в мать. Татьяна была женщиной из разряда: «Бог нам её на одно мгновение показал, чтобы мы восхитились, и забрал обратно».
Константин Борисович допивал уже четвёртую кружку чая и взахлёб рассказывал о талантах своего сына, опустив все неприятные подробности. Это было куда лучше, чем сидеть на месте и раздумывать над сложившейся ситуацией, пока голова не закружится.
Сидящая напротив Дарья мучилась от озноба, куталась в плед, то и дело бросала обеспокоенный взгляд на часы, но слушала рассказчика с должным уважением. Её интересовало всё, что было связано с Владом и его семьей. Вот только… Где же он сам? Уже одиннадцатый час вечера!
– Я знаю, что виноват перед Владом. Он меня постоянно обвинял в чрезмерной занятости; мол, для меня на первом месте всегда были деньги, потом – друзья, а уже затем – семья и дети. Да, он в чём-то прав, но мои разъезды в последние годы были вынужденной мерой. Мне просто головы было преклонить негде. Единственного человека, которому я был по-настоящему нужен, не стало, а Влад уже тогда каждый день закатывал жуткие скандалы; я думал, мы оба в сумасшедший дом попадём, причём я первый.
Дарья вдруг почувствовала острую жалость к этому занятому, серьёзному, но в то же время мягкому человеку. И почему Влад с ним так обходится? Если бы у неё был такой отец , она бы над ним тряслась. Подумать только, Константин Борисович даже сейчас встал на их сторону! Его сын опозорил фамилию, спутался с замужней девушкой, а он был так спокоен.
– Не расстраивайтесь, – сказала девушка. – На самом деле, Влад очень добрый. Он просто старается придерживаться яркого образа этакого конфликтного проходимца. Если хотите, я с ним поговорю. Может, он хоть меня послушает.
– Нет, это будет лишним. Но спасибо за поддержку. Я не так-то часто слышу добрые слова в свой адрес. Знаете, сначала Вы показались мне нагловатой и истеричной, но сейчас… Вы чем-то напоминаете мне покойную Татьяну. Если у меня с сыном не получилось установить хорошие отношения, может, хотя бы с невесткой получится?
Дарья открыла рот, чтобы ответить, но тут послышался скрип входных дверей, заставивший собеседников переглянуться. Сейчас что-то будет! По коридору раздались торопливые шаги и мелодичное насвистывание гимна.
– Вам есть, о чём поговорить, – вздохнул Константин. – А я выйду.
Не дожидаясь ответа, он покинул столовую и встретился с уставшим, но довольным сыном.
– Ещё раз здравствуй, Влад.
– О, Вы ещё здесь? – молодой человек потянулся, наслаждаясь теплом помещения и вслушиваясь в хруст собственных позвонков. – Здравствуйте, коль не шутите. Со всеми крепостными обсудили мой скверный характер? Или кого-то упустили?
– Сын, зайди в столовую. Тебя там ждёт важная гостья.
Владислав потянул на себя ручку дубовой двери и обмер, увидев силуэт растрёпанной Ведьмочки. Несколько секунд он стоял неподвижно, а затем бросился к ней; упал на колени, зарылся лицом в подол платья. Побелевшие пальцы обхватили тонкие запястья, кровоподтёк на одном из которых барышня прикрыла рукавом. Гостья широко распахнула глаза и погладила белоснежные волосы возлюбленного.
Так продолжалось пару минут, по истечению которых Владислав, кое-как справившись с наплывом эмоций, заглянул прямо в глаза избраннице.
– Дашенька… – начал он, не узнав собственного голоса. – Здравствуй, родная. Ты приехала… – юноша вспомнил их последнюю ссору, и по его сердцу словно полоснули ножом. – Милая моя… Любимая, – он прижал к губам чужие прохладные пальцы. – Прости, что я вёл себя как упрямый осёл. Я написал тебе письмо, но подумал и не стал его отправлять. Это небезопасно, послание могло попасть в руки Скрябину.
– Я не могла там оставаться. Влад, мне без тебя жизни нет.
Лавина чувств заполнила внутренности, горло, мысли, перекрыла дыхание и проступила сквозь кожу. Даже страшно – не остановится ли сердце?
– Отец ничего плохого тебе не наговорил? – Владислав положил голову на девичьи колени.
– Нет. Знаешь, он оказался совсем не таким, как ты рассказывал, а вполне доброжелательным и понимающим. Влад, мне нужно тебе кое-что сообщить.
Дарья до боли закусила губу. И как он отреагирует? Её руки нервно заскользили по мужскому подбородку, острым скулам, и в итоге окольцевали холёную шею. Но даже в таком состоянии она сохраняла остатки здравомыслия. Всем известны дурные примеры, когда женщины до последнего боятся сказать мужчинам о беременности. Сообщают, когда уже пузо на лоб лезет, что влечёт за собой множество последствий. Потом мужчина начинает сомневаться, его ли это ребёнок, ползут сплетни… Зачем подводить себя под монастырь?
– Что такое? – Оболенский вклинился в неё выжидающим взглядом.
– В последнее время я очень плохо себя чувствую. Меня часто тошнит, часто кружится голова, появились странные боли во всём теле. Я списывала всё это на переутомление, но оказалось, что дело в беременности.
Владислав отпрянул от коленей возлюбленной, словно обжегшись. Его брови тотчас приподнялись, на лбу пролегли горизонтальные складки. Затем он подскочил и пересёк столовую быстрыми шагами.
– Влад? – шепнула Дарья. – Ты в порядке?
– Всё хорошо. Дай мне пару минут.
Темноволосая красавица спрятала лицо в ладонях, будто ожидая приговора. Нет, Влад не имел права её оставлять! Он перевернул её жизнь с ног на голову, навечно привязал к себе. У неё в целом мире не было никого, кроме него!
– Дашенька, я… – наконец раздалось набирающее уверенность бормотание, – я очень рад.
– Конечно! У тебя на лице всё написано! – хмыкнула Дарья, убрав ладони. – Прямо светишься!
– Я не хочу лукавить и говорить, что давно мечтал о детях. Да, я всегда любил их, но на расстоянии. Себя в роли отца даже не представлял. Но раз это уже случилось… Всё, что я могу тебе пообещать, – это хотя бы постараться быть хорошим родителем.
Оболенский сдержанно улыбнулся. Что ж, теперь у него, наипаче, не оставалось времени на обдумывания. Нужно было уезжать в ближайшие дни.
– Что нам делать? – выпалила девушка. – Мне очень больно и страшно! Боже, ну почему всё так?! Чем мы это заслужили?!
– Даша! Чёрт возьми, посмотри на меня! – Владислав оказался рядом в тот же миг. – Я клянусь, что всё будет хорошо, слышишь? Из-за меня эта неразбериха началась, и я её закончу. Я тебя никому не дам в обиду. Никому… – ему было невыносимо жарко: ни то от волнения, ни то от доводящих до беспамятства чувств. – Я сегодня же начну решать этот вопрос. А тебе нельзя волноваться. Ещё и отца черти принесли! Всё навалилось! Пойдём, приляжешь.
– Даже если мы уедем отсюда, то не сможем пожениться, – пролепетала Дарья, с трудом поволочив ноги из столовой. – Как же мне вне брака рожать?
– Это не имеет никакого значения! Мы уже неразрывно связаны на всю жизнь; независимо от обряда венчания и прочей ерунды.
В глубине души Дарья понимала, что возлюбленный прав. Их связь вправду неразрывна.

***
Вопреки опасениям Дарьи, известие о её беременности изменило Владислава в лучшую сторону; за пару дней он повзрослел лет на пять. Он следил за её режимами сна и питания, не позволял ей сидеть на подоконнике во избежание сквозняков, даже страницы читаемых ею книг проверял на отсутствие пыли. Но, вместе с тем, сильно закрылся в себе.
Неоднократно Дарья, просыпаясь ночами из-за тошноты, замечала, как глаза возлюбленного влажно блестели во тьме комнаты, но все вопросы Владислав оставлял без ответа, лишь плотнее укрывал её одеялом и целовал в висок. Он понимал, что подобное поведение настораживало Дашу и даже сеяло недоверие между ними, но не хотел волновать и расстраивать её своими опасениями.
Действительно ли его план так совершенен? Какие опасности могут поджидать их в пути? Куда лучше ехать? Была огромная вероятность, что ребёнок родится слабеньким, так что жизнь в деревне, поближе к чистейшему воздуху и родниковой воде, пойдёт ему на пользу. Как регистрировать рождение малыша, будучи официально не женатыми? Что делать с крепостными? Где брать деньги?
Увы, отец был прав – он, Влад, ничего из себя не представляет. Всё держится не на великосветской богеме, что боится замарать свои белые ручки с музыкальными пальчиками, а на рабочих людях; на уставших матерях с добрыми глазами, готовых расшибить лбы ради своих детей, на мужиках, которые валят леса и таскают тяжести, на шустрых дочерях, моющих полы и стирающих господские одежды. Вот он олух царя небесного! Деньги зарабатывать не научился, а всё туда же – семью заводить.
Дарья была окружена теплом и заботой. Единственное, что действовало ей на нервы, – постоянные ссоры Владислава с Константином Борисовичем. Последний наплевал на свою репутацию и заявил, что не вернётся в Петербург, пока не убедится, что молодые люди в порядке.
У этих ссор была одна отличительная черта – они всегда начинались как обычные споры, но через несколько минут перетекали в настоящие скандалы. И Дарья никогда не успевала уловить ту самую грань – с чего всё начиналось?
Вот они спокойно пьют чай, а вот Владислав вспоминает, как отец не давал ему покоя с оплатой какого-то обучения, и дошло до того, что первые заработанные им, Владом, деньги полетели родителю в лицо. В ответ Константин припоминает один из клочков земли, купленный сыном на его деньги, а оскорблённый до глубины души Влад заявляет, что ничего не успел там построить, и лучше бы отец помалкивал, иначе он вытащит на свет божий ещё несколько забытых историй, связанных с финансами. Вот Константин хочет дать наглому отпрыску совет по поводу дальнейшей семейной жизни, а Владислав отвечает, что человек, для которого семья никогда не была смыслом жизни, не имеет права рассуждать на данную тему.
Но самыми страшными были распри, когда Владислав в сотый раз упрекал отца в инициативе своей свадьбы, а Константин принимался сетовать, что он «двух детей похоронил, а из единственного оставшегося ничего достойного не вышло».
– Машенька такой славной девочкой была. Развивалась как остальные детки, никакой врождённой гениальности, но до чего ласковая! Я слезами умывался, когда её на руки брал. Была бы мне опора на старости лет. Нет же, вырастил идиота на свою голову!
В такие моменты крепостные прятались по углам, попутно убирая с видных мест острые предметы. Но это всё же было редкостью. Обычно ссоры заканчивались на хлопках дверью, презрительных усмешках и фразах, которые Дарья уже выучила наизусть: «Когда ты научишься по-человечески разговаривать?!», «я это и слышать не хочу!», «ну что ты завёлся!», «с тобой невозможно по-хорошему!», «до чего же ты конфликтный человек!», «перед кем ты кривляешься? Не паясничай!»
Каждый раз девушка из кожи вон лезла, чтобы прекратить эти сабантуи, но ничего не получалось. Однажды она не сдержалась и спросила у Тимофея, можно ли с этим что-то сделать, но получила в ответ: «Барыня, лучше не вмешивайтесь, они всегда так жили». Она искренне жалела Константина Борисовича, но не могла не смеяться над выражениями возлюбленного, который очень смешно показывал, какой отец дурак; прятала глаза, отворачивалась, но в итоге тряслась от беззвучного смеха.
– Если ты прислушиваешься к невесте, почему бы не прислушаться к отцу?
– Даша – умнейший человек. Я и Вам советую за неё держаться, потому что пока она единственная, кто может отговорить меня кидаться в Вас тарелками.
Во время одного из скандалов Дарья пошла на крайние меры, и после десяти минут криков: «Влад! Не начинай, пожалуйста!» и «да что вы опять устроили!», сделала вид, что ей плохо. Мужчины бросились помогать, но и тут не обошлось без пререканий:
– Да не так! Бери под другую руку! Довёл все-таки, деспот.
– Если бы Вы не вспомнили одну из самых неприятных для меня историй, я бы молчал!
– Ты не умеешь молчать! Не рот, а вечный двигатель! Я тебе слова плохого не сказал…
– Всякое Вы мне говорили, не будем сейчас об этом.
В тот же вечер девушка решила серьёзно поговорить с Владиславом, который всегда достигал умиротворения двумя способами: либо лёжа у неё на коленях, либо утыкаясь лицом в её плоский, но мягкий живот, и вдыхая аромат кожи.
Когда ткань белого чулка намокла от трепетных поцелуев, Дарья отстранилась, стряхнув с себя дрожь возбуждения.
– Влад, я тебя очень прошу, помирись с отцом. Я всё понимаю: обиды, злость, недомолвки… Но он не такой плохой, каким ты его выставляешь. Особенно если сравнивать его с моим отцом. Он встал на нашу сторону, а ты раз за разом смешиваешь его с грязью!
Оболенский уже мысленно подобрал множественные саркастичные ответы, но осёкся, вспомнив об утреннем недомогании возлюбленной. А ведь он даже не всегда понимал, зачем говорил всякую дрянь. Наверное, уже привычка.
– Я не обещаю установить с ним тёплые отношения, – сказал юноша. – Но за сегодняшнее представление извинюсь.
Дарья лишь смежила веки в знак согласия.
Владислав вышел из комнаты, прошёлся по длинному коридору и остановился у дверей одной из спален. Главное, помнить, что он пришёл с благими намерениями. Доброжелательный голос разрешил ему войти. Молодой человек остановился в проходе, разглядывая силуэт отца, который что-то быстро писал, склонившись над письменным столом.
– Влад? – удивился Константин Борисович, отвлекшись от своего занятия. – Чего это ты? Не спится? Сто раз говорил, можешь не стучать, прежде чем входить! Можно подумать, я здесь чем-то дурным занимаюсь.
– Я хотел с Вами поговорить.
– Только одна просьба: хватит на сегодня, а? Ей-богу, у меня уже нет сил с тобой пререкаться.
Как у сына всё просто – поговорить! Каждый их разговор заканчивался одним и тем же, потому что Влад – агрессор. С этим было бесполезно бороться, легче воспринимать как что-то само собой разумеющееся. Но сегодня Константин был просто-напросто истощён морально.
– Ну, сегодняшнюю норму по перебранкам мы выполнили. Пока угомонимся, а завтра, с новыми силами, продолжим. Да, нелегко, но что поделать? Никто не виноват, что в нашей семье все такие боевые.
Константин сдержанно засмеялся. Владислав сел на край кровати, посмотрел на портреты на стенах, а затем переместил взгляд на заполняемые собеседником бумаги.
– Что пишете?
– Не делай вид, что тебе интересно. Всё равно не получится.
– И после этого Вы говорите, что в наших ссорах виновен только я? Эх, папа, глупо отрицать мою дурную наследственность.
Мужчина удивлённо повёл бровью. Надо же, Влад назвал его папой! А раньше было лишь «Вы» и хладнокровное «отец».
– Разбираюсь в положении об учебных округах. Народные училища и гимназии изъяты из ведомства университетов… Что-нибудь понял?
– Ну да, – кивнул Владислав. – Я всегда мало интересовался Вашей жизнью, как и Вы – моей. Впрочем, сейчас не об этом. Я хочу извиниться за сегодняшнюю сцену.
Ещё одной причиной их напряжённых отношений было нежелание или даже неспособность Влада просить прощения. Проблема отцов и детей существовала всегда, но после дрязг члены семьи, как правило, мирились. Но только Владислав никогда не подходил к родителю первым.
– Ничего себе! Я тебя не узнаю! Значит, мир?
– Не совсем. Но за то, что произошло сегодня, извините. Я и впрямь перегнул палку.
Повисла неловкая пауза, которую прервал Константин:
– Знаешь, а я помню, как ты мне в детстве писал письма…
– Конечно, а что мне оставалось, если Вас никогда не было дома?
– Пожалуйста, не надо вот этого твоего цинизма. Терпеть его не могу! А письма были очень добрыми. Я одно почти дословно запомнил: «Отец, сегодня я отправляюсь в поход с приятелями...»
Владислав прервал поток отцовских воспоминаний звонким смехом:
– А я Вам потом не писал, чем мы с ребятами в этом самом походе занимались? Как накурились, потеряли принесённые с собой деньги и сожгли траву на поляне?
– Ох, вечно ты всё переворачиваешь!
– А помните, как я просил Вас нарисовать птичек?
– Я никогда не умел рисовать.
– Вы изображали очень забавные каракули, но при ближайшем рассмотрении, они напоминали птиц, – прежде чем Константин Борисович успел что-то ответить, Владислав схватил исписанный цифрами и непонятными фразами лист, и быстро нарисовал на нём загогулину с крыльями и клювом. – Вот, примерно так.
– Влад, что ты сделал! Как маленький! Но даже сейчас твоя птица выглядит куда лучше моих. Ты весь в маму; она была творческим человеком.
– Да, а ещё добрым и мудрым. Помните, как она завязывала на своём запястье яркую нить и говорила, что это помогает ей избавляться от грустных мыслей? Мол, с этого момента нужно начинать жить по-другому, а если сорвёшься и скажешь что-нибудь плохое, начинать сначала.
– Надо же, что вспомнил!
– Я ещё помню, как в наше поместье приходила соседка, девушка лет шестнадцати, чтобы беседовать с мамой. У неё было какое-то душевное расстройство, из-за которого она наносила себе увечья. Так вот, мама рисовала бабочек на её руках и говорила, что если она снова будет резать кожу, бабочки погибнут.
– Ничего себе! – Константин смотрел на сына так, словно видел его впервые. – Я не думал, что это отложится в твоей памяти. Удивительно!
– Я любил маму и очень тяжело переживал потерю. Жуткая несправедливость и такая мучительная смерть.
– На протяжении всей нашей совместной жизни я был влюблён в неё до беспамятства. Наверное, так же, как ты сейчас влюблён в свою Дарью. И вот, понимаешь, в чём дело… С тех пор я сам изменился, моё окружение поменялось, ты вырос. Признаюсь, у меня за эти годы женщин было, наверное, больше десяти. Не знаю, на скольких меня ещё хватит. И не какие-нибудь пустышки, а интересные, красивые дамы. Многие из них меня очень любили, хотели замуж, детей…
– Но Вы не смогли, да? Душа не лежала?
– Как ты верно сказал! Душа не лежала… Не получалось, и всё тут.
– Ну-ну, – Владислав похлопал отца по плечу в жалкой попытке приободрить.
Он по-прежнему не отступал от своих принципов и считал, что с уходом главной любви не стоит пытаться найти ей замену; ничего из этого не выйдет. И сам будешь страдать, и других людей мучить. Но в этот раз не решился спорить.
– Поэтому-то я и хочу тебя предостеречь. Ты совсем голову потерял, а я – человек, который хоть что-то понимает в жизни! – начал Константин, но, заметив осуждающий взгляд собеседника, перевёл тему: – Надеюсь, что у вас всё сложится куда счастливее… Хотя, если с такой истории начинать…
– Вы опять? Прекратите. Я – не разлучник. Мы с Дарьей – всего лишь жертвы обстоятельств. И я вообще не понимаю, зачем мы об этом говорим! У нас будет ребёнок! Тут уж, независимо от обстоятельств, нужно начинать семейную жизнь.
– Я не называл тебя разлучником. Что ты всё в штыки воспринимаешь? Я очень хочу, чтобы у вас всё получилось, просто… Я тебе никогда не говорил, но когда я в тот роковой день вбежал в комнату, чтобы взять умирающую Таню за руку, доктор произнёс фразу, от которой у меня до сих пор ком в горле стоит: «Вы успели. Она, видимо, только Вас и ждала». Ни у кого в нашем роду не было счастливых историй любви.
Владислав глубоко вздохнул и впервые за много лет обнял отца. От неожиданности Константин даже поперхнулся.
– У меня ведь, кроме Вас, совсем не осталось родственников.
– Ой, балбес, – справившись с оцепенением, мужчина потрепал отпрыска по волосам. – Ничего… Всё переживём. Ты меня тоже прости. Куда ехать-то собираетесь?
– Подальше отсюда, – бросил парень и устремил взгляд на висящую над столом карту.

***
Через неделю Дарья вернулась в поместье Скрябина с одной целью – забрать Ефросинью. Всё-таки, настолько преданные и заботливые люди, как эта женщина, – большая редкость, особенно среди крепостных, каждый второй из которых тайно ненавидит своих господ.
На этот раз барышня не боялась. Нужно быть сумасшедшим, чтобы еще раз полезть к жене, которая едва не прокусила тебе шею.
Однако через час после своего возвращения Дарья почувствовала острое недомогание. Владислав закутал её во множество шалей, но дорога и метель сделали своё дело. Девушка укладывала платья и перчатки в сумку, а в висках и затылке тем временем отзывалась невыносимая боль, словно туда вкручивали винты и били кувалдой. Под кожей будто ползали миллионы насекомых, жаркий пот ручьём стекал по лбу.
Ефросинья, узнав о намерениях госпожи, пришла в ужас, вскоре сменившийся восторгом, поднесла ей чай с вареньем и посоветовала поспать, пока она сама закончит остальные приготовления. Дарья закуталась в одеяло и молилась, чтобы ей стало лучше, но тут в спальню зашёл её нерадивый муж. На его лице блуждала кровожадная улыбка. Девушка помнила, как пару месяцев назад гордо заявляла, что не позволит себя бить и обижать, но, увы, сейчас она была не в силах давать ему отпор. Бедняжка сжала ладонь в кулак и занесла над головой, но рука тут же повисла плетью.
– Дарья Григорьевна, я Вас умоляю, – слащаво-язвительным тоном начал Николай, – угомонитесь. Все и так видели, на что Вы способны. И на помощь звать не нужно. Я пришёл не ругаться.
Он храбрился, но Дарья услышала дрожь в его голосе. Вот чёртовы мужчины! Привыкли к безропотным овцам, которых можно подстроить под себя и взять силой в любой момент, а, столкнувшись с девушками, умеющими за себя постоять, сразу прячут головы в песок!
– Оставьте меня в покое. Неужели Вы не видите, что я больна?
Скрябин ухмыльнулся, смерив жену оценивающим взглядом. По его лицу вновь заходили желваки, глаза стали метать молнии. Мужчина готовился задать вопрос, который, как он надеялся, сломает эту дурочку окончательно и бесповоротно.
– Скажите, Вы очень любите господина Оболенского?
Дарья вздрогнула и прикрыла руками живот; если начнёт бить – лишь бы не сюда. Скрябин округлил глаза; он ожидал увидеть во взгляде неверной жены страх, недоумение или хотя бы смущение, но девушка не подала виду.
– Что же Вы, даже отрицать ничего не станете?
– Не стану. Удивительно, что Вы не узнали об этом раньше.
– Вы понимаете, что я могу одним махом сломать ваши жизни? – самоуверенно спросил мужчина.
– Не доросли Вы ещё до таких заявлений, – трескуче-сухо отозвалась Дарья. – А по поводу первого вопроса – я не могу без него жить.
– Конечно! Скорее всего, Вы просто хотите быть поближе к знатному роду и достойной кормушке. Ну да ладно, сейчас не об этом. Какой путь Вы выберете: война или дружба?
Дворянка закрыла глаза, и в темноте тотчас замелькали красные пятна. Неприкрытое давление со стороны собеседника сводило её с ума. Она бы с наслаждением поспала или полежала в горячей ванне, дабы унять озноб, но не было возможности.
– Эх, Дарья Григорьевна! Всё храбрились, отстаивали свои интересы, а что в итоге? Стоило мне задать конкретный вопрос, как Ваши гордость и уверенность сразу куда-то подевались. А между тем, я могу как испортить Вашу жизнь, так и значительно облегчить её.
– Чего Вы хотите? – вымученно вопросила жена.
– Первый вариант: я напишу кому нужно, и уже через недельку-другую Вашего любовника, так нагло втирающегося ко мне в доверие, не будет в городе; а, возможно, и в живых. Не только он может похвастаться влиятельными родственничками.
– А, может, я сделаю что нужно, и Вас уже сегодня не будет в живых? На угрозы, знаете ли, все способны. Вот только Вы – ничтожество; последняя спица в колеснице, отставной козы барабанщик. Я, что греха таить, тоже недалеко от Вас ушла. Но я могу пойти в любое богоугодное заведение, и мне сразу напишут справку о множественных расстройствах психики…
– Дослушайте. Есть второй вариант, исход которого гораздо благоприятнее. Вы, наверное, знаете, что доказанная измена одного из супругов является веской причиной для расторжения брака. Мы придадим огласке Вашу неверность, и я дам Вам развод.
– Договаривайте! – нетерпеливо выпалила Дарья. – Что Вы потребуете взамен этого благородного жеста?
– Вас. С любовником Вы развлекаетесь, а законному мужу отказываете. Непорядок.
Девушка едва не задохнулась от возмущения, быстро перешедшего в нездоровую иронию.
– Серьёзно? Вы слышите себя? Это абсурд! У Вас дюжина любовниц, зачем Вам я? За тем, чтобы потешить своё самолюбие и сломить мою волю?
– Каждая из моих женщин оставляла о себе только приятные воспоминания, – нараспев произнёс Скрябин, приближаясь к оппонентке. – Я не могу отпустить Вас просто так, мне хочется напоследок получить подарок. Можете посчитать это капризом или чем-то ещё, но, по-моему, это самое выгодное предложение в Вашей жизни.
Впервые за время диалога Дарья захотела расплакаться.
– А Вам не кажется, что запугивания и принуждения к близости – это слишком дёшево и недостойно поведения дворянина?
– О, не Вам читать мне морали! Я свои условия озвучил. Других вариантов нет и не будет. У Вас есть три дня на раздумывания.
Николай ушёл, а Дарья от досады ударила кулаком об стену.
– Не бывать этому! – сказала она сама себе. – Никогда!

***
Владислав не спал целые сутки. Уже знакомое чувство чрезмерной тревоги ни на минуту не давало ему покоя. Примерно то же самое он испытывал в тот злополучный день, когда Дарья объявила о своей свадьбе.
Ещё утром, когда он прощался с возлюбленной, всё было хорошо. Но под вечер накрыло. Как будто зря он отпустил девушку… Как будто обязательно должно было случиться что-то плохое… Даже не плохое, а жуткое! Чувство оказалось настолько сильным, что юноша едва сдержался, чтобы ни поехать к Дарье прямо сейчас, когда день двигался к завершению.
Несколько раз он спускался в столовую, наливал бокал вина, а затем злился на самого себя и выплёскивал алкоголь. Нет, напиваться нельзя. Нужно дождаться утра и посетить поместье Скрябина под любым предлогом. (Можно, например, сказать, что он прогуливался неподалёку, и решил проведать хороших знакомых).
До двух часов ночи Владислав ходил из угла в угол, пробовал что-нибудь написать, но не смог выдавить из себя ни строчки. Нет, заниматься чем-то серьёзным в таком состоянии – нереально. Можно было ещё поговорить с Тимофеем, но аристократу не хотелось никого видеть.
Сидя за столом и разглядывая линии на своей ладони, Оболенский раздумывал о том, что он сможет предложить своей горячо любимой Ведьмочке, кроме денег и верности. Он всегда был хорошим любовником, но отвратительным спутником жизни.
– Влад, что с тобой?
Юноша вздрогнул и увидел перед собой обеспокоенное лицо отца.
– Ох, папа, если бы Вы только знали, что я сейчас чувствую! Я больше жизни люблю Дашу! Её нет – я словно покойник, ничего не вижу, не слышу, не хочу. Когда ручки эти тоненькие вижу, они словно сердце моё обхватывают…
– Тебе нужно поспать, – высказал дельную идею Константин Борисович. – Любовь – это, безусловно, важно, но так себя изводить нельзя.
– Мне эта любовь смертной казни хуже! – голос сына креп и набирал силу. – Я пару раз даже жалел, что начал это всё. А что теперь делать? Мне без Дарьи и глаза утром открывать незачем.
– Да бог с тобой, Влад! – воскликнул растроганный родитель. – Дарья ведь тоже тебя любит. Зачем так убиваться? Знаешь, утро вечера мудренее…
– Я прямо сейчас пойду к ней! – заявил Владислав и вскочил со стула. – Сегодня уедем!
– Куда тебя несёт, малахольный! Нельзя! Много лишних глаз, и Дарье волнение большое. Поедете, как и собирались, через три дня…
– И слышать ничего не хочу!
– Да хотя бы до утра потерпи!
– Не могу! Не хочу! Мы будем жить счастливо, а не прозябать!
Не дожидаясь новых предостережений, Владислав выбежал из столовой. Константин пошёл за ним, но остановить не успел; входные двери захлопнулись прямо у его носа.

***
Дарья проснулась в холодном поту. Глаза чесались от высохших слёз, грудь тяжело вздымалась. Она давно перестала бояться снов и видений, связанных с убийствами и кровью. Но на этот раз её колотило то ли от температуры, то ли от увиденного кошмара, в котором она душила Скрябина. Чего скрывать, она бы с превеликим удовольствием отправила мужа на тот свет, но для убийства человека требовалась недюжинная смелость, которой у неё не было.

– В церкви-то давно была? Совсем опустилась, – вдруг раздался из ниоткуда голос тёти.

Не была. С первого дня жизни в Москве там не появлялась. Понимая, что с минуту на минуты с ней случится припадок, Дарья докрасна отхлестала себя по щекам. Дверь беззвучно приоткрылась, и в комнату вошла Ефросинья; в руках она держала графин с травяным отваром.
– Разбудила, барыня? Простите.
– Ты ни при чём, – отмахнулась девушка, в душе обрадовавшись её появлению. – Посиди здесь.
– Вы бы поели чего-нибудь. Хотя бы кашки...
– Не хочу.
– Во время болезни всегда есть не хочется, но немножко надо. К тому же, Вы сейчас не только о себе должны думать, но и о будущем ребёночке.
– Ты угомонишься, или нет? Я и так места себе не нахожу, а тут ещё постоянные напоминания о беременности!
– А господин Оболенский, наверное, обрадовался, – после недолгой паузы произнесла женщина. Госпожа никогда не гневалась на нее всерьёз и подолгу.
– Ну, по крайней мере, сделал вид. Понятно, что он переживает. Я слышала, как его отец говорил, что из нас не получится хороших родителей, потому что мы способны любить только друг друга. Возможно, он прав.
– Не наговаривайте на себя, – в голосе Ефросиньи слышалась тихая мудрость. – Вот ребёночек родится, и сразу всё станет понятно. Вы только представьте, каким красивым он будет!
Дарья улыбнулась. С этим заявлением было сложно поспорить. Ведь и Владислав, и она сама выглядели как произведения искусства. Оставалось только догадываться, сколько сердец разобьёт их повзрослевший сын или дочка.
– Барыня, я сказать хотела… Вам письмо от отца пришло. Около пяти дней назад.
Ефросинья до последнего не хотела отдавать послание своей доброй подруге, ибо чувствовала, что в нём не было ничего доброго, но не имела на это права.
– Что же ты днём-то не сказала? Давай, прочту.
Дрожащая рука протянула Дарье измятый конверт. Дворянка начала торопливо читать.

«Здравствуй, Даша. Я никогда не писал тебе писем, да и вообще, как ты знаешь, не люблю во что-либо вмешиваться…»

Аристократка с трудом подавила истеричный смех. В последнее время ей казалось, что над ней издевались абсолютно все, начиная от крепостных и заканчивая отцом. Очень иронично было слышать это: «Я ни во что не вмешиваюсь» от человека, насильно выдавшего её замуж.

«Но то, что сейчас творится в твоей жизни, переходит всякие границы. Я не буду напрямую писать об этом, потому что не до конца доверяю бумаге. Ты и так понимаешь, о чём я. Слухи дошли до меня месяц назад. Ты серьёзно подрываешь репутацию нашей семьи, и я скажу лишь одно – если ты не возьмёшься за ум и не прекратишь вести себя, как беспутная лярва, я буду вынужден принять меры…»

– За что они все так меня топчут? – всхлипнула бедняжка, бросив на крестьянку жалостливый взор. – У меня один мужчина за всю жизнь был, и то по любви большой, а я у всех в потаскухах хожу!
– Барыня, ради бога… Вам нельзя нервничать.

«Я не буду заявлять, что смогу поставить на место твоего полюбовника, – нужно быть дураком, чтобы наживать проблемы со столь знатным родом. Я поступлю иначе. Родительские проклятья страшны, ничего, кроме горя, не увидишь…»

– У него что, ранний маразм? То берётся рассуждать о любви, в которую никогда не верил, то угрожает проклятиями. Хотя…
Дарья не могла отрицать, что боялась всего связанного с мистикой. Суеверия, порчи, привороты… Наверное, эта мнительность передалась ей от матери.

«Распутство и предательство – самые страшные грехи. Потом пожалеешь, да поздно будет. Локти станешь кусать за свои ошибки. Будь благоразумнее, покажи, что ты достойная дама. Иначе свершится проклятие…»

Не в силах читать дальше, дворянка скомкала письмо и бросила в угол. Кажется, она с самого рождения была проклята и обречена. Маму любила, но та ушла очень рано. К тёте привязалась, но и от неё пришлось уехать. Владислава полюбила до одури, так из-за этой любви от неё все шарахались, как от чумной.
– Господи, что же вам никак покоя не дадут! – словно прочитав мысли соратницы, посетовала Ефросинья. – Правильно сделали, что не дочитали. Только волноваться лишний раз…
Вдруг в дверь постучали, и после короткого «войдите», в проёме показалась голова черноглазого конюха.
– Барыня, Вас хотят видеть, – сообщил парень. – Я сказал, что Вы сегодня не принимаете, но посетитель настаивает, мол, срочное что-то. Он представился Вашим братом.
– У меня нет брата, – удивилась Дарья, но тут уловила многозначительный взгляд Ефросиньи. – Пойдём со мной, – кивнула она ей и вылетела в коридор.
Владислав стоял около забора и дышал на свои озябшие руки. Ему было и радостно, и волнительно, и страшно, и противно от самого себя. Он уже давно всё решил, но даже сейчас его не оставляло чувство, что он совершал что-то противозаконное; будто не свою любимую девушку забирал, а чужую вещь, к которой нельзя прикасаться.
– Влад! Ты здесь! А почему так рано? Мы ведь договаривались… – руки избранницы окольцевали его шею, быстрый поцелуй опалил щёку. Юноша прижал её к себе и понял, что у неё озноб.
– Что же ты не оделась? Погоди, я дам тебе свой плащ. Боже мой, насквозь простужена…
Дарья ощущала себя последней хулиганкой, поэтому прятала лицо под тканью чужого плаща, надеясь, что никто не заметит её стыдливого взора.
– Уедем прямо сейчас. Ефросинья, ты с нами? – Оболенский посмотрел на крестьянку, выбежавшую следом за Дарьей.
Та вмиг растеряла храбрость. Ещё несколько часов назад она убеждала госпожу, как будет здорово, если они с Владиславом Константиновичем начнут новую жизнь, и только сейчас, стоя на перекрёстке двух дорог, поняла, какое это неслыханное преступление.
– Ефросинья, я повторю, мы с Дашей уедем сегодня же; и ты либо останешься здесь, либо будешь жить с моим отцом вплоть до нашего возвращения.
Сначала Владислав хотел забрать с собой пару крепостных, но затем решил, что в долгой дороге они будут обузой. Он взял на себя ответственность за Дашеньку, и на этом с него хватит. Половину крестьян заберёт к себе отец, а другая половина перейдёт к новым господам.
Тимофей, узнав об этом, готов был рвать на себе волосы, девки рыдали, Архип трясся, понимая, что другого столь доброго барина у него не будет. Но, увы, это было вынужденной мерой.
– Я с вами, – наконец сказала крестьянка.
– Вот и правильно. На старости лет увидишь Петербург и красивую жизнь.
На небосвод выкатилась полная луна. Вдалеке залаяли собаки. Настала пора круто повернуть жизнь.

***
– У меня от мамы совсем ничего нет. Даже её портреты остались в родовой усадьбе…
Дарья прижималась к возлюбленному, пытаясь так вознаградить себя за все перенесённые страдания, но душу облеплял липкий страх, не уступающий место счастью. Она раз за разом думала о том, что они совершили, и к каким последствиям это могло привести. От этих мыслей у неё сжималось горло, а голова начинала болеть ещё сильнее.
– О таких, как Николай, говорят: «тихая сапа». Он и запугивать меня пробовал, и угрожать… У меня душа болит. Чёрт бы со мной, но тебе, моему любимому, угрожает опасность.
– Что ты там бормочешь? – спросил Оболенский, попытавшись вслушаться в неразборчивый шёпот. – Всё хорошо. Хочешь взять книги из библиотеки? Или что-нибудь ещё отсюда?
– Вот куда ты её сейчас собрался везти? – в гостиную быстрым шагом вошёл Константин Борисович. – Подумай головой! Ей отлежаться нужно. Кашель глубокий, температура; если потащишь пять дней в кибитке по просёлочной дороге, потом вообще не поднимешь. Взрослый мужчина, а очевидного не понимаешь. Девушка твоего ребёнка носит, а ты её не бережёшь!
– Идите к дьяволу, отец! – бесцеремонно ответил Владислав. – Я её не берегу? Да я землю зубами ради неё грызть готов!
– Вот так и будешь себя всю жизнь кулаком в грудь бить…
Понимая, что между мужчинами назревает очередной конфликт, Дарья заявила, что ей стало хуже, и что она хочет пить.
– Ладно, не будем об этом, – внял тихой мольбе невесты Владислав. – Отец, я Вас очень прошу, присматривайте за моими крепостными. Архипа работой не нагружайте. Болеет парнишка всё время: то простуда, то лихорадка, то ещё какая-нибудь дрянь.
– Я что, наседка, за ним носиться? У меня и так обязанностей по горло! Набрал в дом калек, а потом всё на мою голову. Непутёвый ты, Влад. За доброту, знаешь ли, денег не платят.
– Что же у Вас всё в деньги упирается? Хотите, чтобы Вас похоронили не в гробу, а в чемодане из дорогого заграничного материала?
– Остряк, – одобрил родитель. – Ладно уж, прослежу. Но, прошу тебя, сынок, пиши мне хотя бы изредка. У меня душа не на месте. Вот куда вас несёт…
Дарья усмехнулась, но тут же почувствовала, как глаза наполняются слезами. В подобные моменты девушка понимала, насколько она слабый и трусливый человек. Она боялась за Влада, боялась отцовских проклятий, боялась, что их найдут, и свершится кара, боялась, что Скрябин заявит на неё свои права, а она и слова против не скажет…

– Я только с тобой останусь. Только тебя люблю… Только тебя, – прозвучал отдалённый голос в голове.

***
На следующий день Владислав сидел в купе первого класса и смотрел на спящую на своих коленях, закутанную во множество шарфов и одеял, юную барыню.
Он понял, что воспринимал её не как смертную женщину, невесту, или мать своего будущего ребёнка; она была для него сродни драгоценности, которую нужно непременно уберечь и спрятать от посторонних глаз. И, казалось, он только сейчас в полной мере осознал, насколько она маленькая и беззащитная: худенькая, очень невысокого роста, растрёпанная…
– Помнишь, как я попросила тебя остаться у меня? Ну, после того вечера, – вдруг спросила Дарья, приподняв голову.
– Конечно, помню. Я всё помню.
– Я потом спрашивала у себя, зачем я это сделала… Знаешь, словно боялась самой себе признаться, что уже тогда полюбила тебя.
– Милая моя… Волшебная… Родная, – холёные руки заскользили по девичьему лицу, вырезая благородный профиль лёгкими касаниями. – Всё будет хорошо, я тебе обещаю.
Она страшно нервничала. Даже пальцы похолодели. А он старался не нарушать редкого покоя. Только вперёд, сквозь ненастные дни.
Мягкий снег ровным слоем покрывал землю. Наступали сумерки.

Глава Вторая «Жестокость».

«Зачем врать, что я, мол, Ростовский маньяк?
Я ведь никого не укусил, не съел, не изнасиловал
и слова плохого не сказал». (с)

Владимир Мухин, расчленивший восемь человек.

«Открываю холодильник – и меня тошнит.
Там лежит труп друга мамы – и меня тошнит.
На полу – труп друга папы – и меня тошнит.
Закрываю холодильник – и, естественно, тошнит...» (с)

Автоматические удовлетворители.

В отличие от своей возлюбленной, Оболенский всегда любил зиму. Но в этот раз мысли о предстоящих метелях и холодах вселяли в него панику. Это время года не предназначено для грандиозных планов или начинаний; и переезд, и уход в работу было бы правильнее отложить до весны. Зима – это месяцы ожиданий; ожиданий праздников, тепла и чего-то особенного. В ожидании находится не только человек, но и природа. Всем холодно, все спят.
Увы, но сейчас у Владислава не было выбора. Он отвечал не только за себя.
– Дашенька, я хотел сказать, – начал юноша, когда избранница ненадолго проснулась и посмотрела вокруг осоловевшими глазёнками, – будет лучше, если ты дня на три остановишься у тёти. Пойми, у меня очень много дел. Мне нужно купить жильё и хотя бы парочку крепостных…
Они провели в пути почти сутки, но всё это время Дарья спала, плакала от счастья и изредка смотрела в окно. Да, пару раз лицо Владислава приобретало задумчивое выражение, будто он хотел о чём-то сообщить, но данная новость повергла девушку в шок.
– Я весь день думал о том, что с нами будет дальше. Я не хочу, чтобы ты пропустила через себя эти проблемы. Тебе нельзя волноваться.
– Ты решил меня бросить? – с неподдельным ужасом в голосе пролепетала Дарья. – Сейчас сбежишь, и поминай как звали?
– Ты соображаешь, что говоришь? Запомни, пожалуйста, раз и навсегда: я тебя никогда не брошу; независимо от того, какие неприятности будут нас поджидать. А если ты надумаешь меня оставить, я попросту прикую себя цепью к твоей ноге. Дашенька, это для твоего же блага. Ты пока отдохнёшь, подлечишься, а через несколько дней я тебя заберу.
– Да я понятия не имею, как меня встретит тётя! Мы не виделись много месяцев, и хоть в письмах она меня не раскрывала, я всё равно ей не до конца доверяю.
– Я сам поговорю с ней.
– Нет, – Дарья изменилась в лице и посмотрела на избранника так, словно тот нанёс ей страшное оскорбление. – Я не останусь у Полины Александровны. И если ты захочешь…
Дальнейшие слова Владислав не расслышал, так как одним махом притянул невесту к себе и набросил на неё одеяло.
Как ни прискорбно, ему ещё долгое время придётся мириться с проскальзывающими в душе Ведьмочки сомнениями насчёт чистоты его намерений. Она не боялась одиночества (это было бы странно, учитывая, как мало она ранее контактировала с внешним миром), но очень боялась, что именно он исчезнет из её жизни. Её надрывное «мне без тебя жизни нет» до сих пор не выходило из мыслей аристократа.
– Хорошо, – согласился он. – Тогда будем вместе заниматься жилищным вопросом.
Владислав не ломал голову над выбором городка – просто решил поехать в самый отдалённый известный ему пункт.
Через несколько дней они сидели на заснеженной скамье, встречали ярко-алый рассвет и пили молоко из одной бутылки на двоих.
– На улице идёт снег и время, – медленно протянула Дарья. – А я так тебя люблю…

***
Вопреки опасениям Владислава, подходящее жильё они нашли и купили очень быстро. Впрочем, в нынешнем положении дворянин был согласен даже на ветхую лачугу, лишь бы не заставлять свою беременную невесту мёрзнуть на улице.
Дом, как и большинство здешних построек, был деревянным, под черепичной крышей и включал в себя три комнаты, кухню, ванную и просторный чердак. На улицу выходили несколько окон с красивой резьбой; ставни были украшены орнаментом с множественными переплетениями цветов. Так же внимание привлекало высокое крыльцо, асимметрия которого тоже добавляла свою изюминку.
Располагалось жилище рядом с речушкой и зарослями кустарников. Дарья даже успела подумать, что летом воздух здесь наверняка пропитан теплом, а в окна врывается цветочный аромат. На серьёзные раздумья она пока не была способна. Долгая дорога и бесконечные опасения так вымотали юную барышню, что она едва стояла на ногах.
Суетящийся рядом Владислав безостановочно бормотал о начале новой жизни и готов был носить возлюбленную на руках, а Дарья осматривала нехитрую мебель, оставшуюся от прошлых хозяев посуду, пуховые подушки и одеяла, хваталась за горло, пытаясь подавить приступы тошноты, и осознавала одно – она никогда не жила в столь скромных условиях, но и никогда не чувствовала такой защищённости, уюта и спокойствия.
Кое-как приведя себя в порядок, девушка уснула на одной из кроватей, а Владислав долго сидел рядом с ней и старался унять бешено несущиеся мысли.
Пока всё складывалось хорошо. Даже слишком. Это и радовало, и настораживало одновременно. Вот оно – то, о чём так любит говорить его отец. Он решился и перевернул жизнь; начал всё с чистого лица. Но что из этого выйдет?

***
Паранойя и мания преследования Дарьи дали о себе знать уже через пару-тройку дней.
Утром она вышла подышать свежим воздухом, – настроение у неё было мрачным, солнце казалось блёклым, а снег около дома был грязноватого оттенка. Прошедшая мимо бабушка поздоровалась с новой соседкой, и девушке показалось это подозрительным; будто пожилая женщина знала что-то лишнее. Вернувшись домой, она не смогла выкинуть эти мысли из головы и той же ночью впала в истерику.
Владислав научился останавливать приступы возлюбленной, но на следующее утро барышне не стало лучше. Даша заявила, что не выйдет к завтраку, не зажгла свечей, а при каждом шорохе норовила спрятаться под одеяло и умоляла будущего мужа сменить крепостных, – те четыре девки, которых Владислав нашёл в кратчайшие сроки, не вызывали у неё доверия.
В глубине души молодой человек ожидал чего-то подобного. Ему и самому было неспокойно разгуливать по улицам, изображая честного господина. Он не познакомился с соседями, решил не выдавать своей фамилии и постоянно был начеку.
Владислав всеми возможными способами старался обеспечить возлюбленной комфорт: приносил еду прямо в спальню, по её просьбе не зажигал огня, а ночью прижимал её к себе так, словно она – такая нестабильная и истеричная – весь смысл его жизни. Дарья неоднократно просыпалась от ночных кошмаров, кричала и пыталась стряхнуть с себя его руки, и лишь почувствовав привычное тепло и уловив блеск знакомых глаз, утихала.
Девушке было очень стыдно за своё поведение, но губительные мысли были сильнее здравого смысла. Она боялась всего: внешнего мира, неожиданных звуков, косых взглядов прислужниц, и особенно – отцовских проклятий и возможного преследования со стороны Скрябина. Бедняжка перестала читать и забросила другие увлечения. Лишь представляла самые мрачные варианты развития событий до помутнения в глазах.
Юная барышня знала случаи, когда в неверных жен кидали камни, а то и казнили на площади. Да, это происходило в другой стране и веками ранее, но всё же. После нескольких часов раздумий она была уверена, что её ждала такая же участь, и вновь билась в припадке. Девки хватались за головы, подносили успокаивающие травяные отвары, но при этом в глазах у каждой из них застывал ужас, – они боялись госпожу с первого дня пребывания в этом доме.
Есть такие люди – никому не навредили и слова плохого не сказали, но вызывают у всех неприязнь. Так было и с Дарьей Григорьевной. Она не срывалась на крестьянок, напротив, разрешала называть себя по имени-отчеству и временами вела себя так, словно сама их боялась. Но её образ – спутанные волосы, костлявые руки, неестественно бледная кожа и лихорадочно блестящие глаза, навевали мысли о чем-то мистическом, безумном, а потому и опасном. Чёрт знает, что у неё на уме!
Временами Дарья забиралась в одно из кресел и вспоминала свою жизнь. Хотя какая жизнь в шестнадцать лет, когда всё только начиналось? Она вновь чувствовала себя слишком юной и неподготовленной для всего происходящего. Эх, вернуться бы в усадьбу тёти, лепить снеговиков на заднем дворе, разбирать книги в огромном шкафу и слушать местные сплетни. На плаву несчастливицу держало лишь присутствие горячо любимого Владислава.
Оболенский пребывал в состоянии сильного душевного замешательства. Он смотрел на постоянные истерики избранницы, слушал бред из разряда: «нас прокляли, и теперь всё точно пойдёт наперекосяк», утирал её слезы, и понимал – в глубине души он был бы рад признаться самому себе, что разлюбил её, или никогда не любил.
Это было бы объяснимо; мол, поторопился с семейной жизнью, теперь останется с Дашей из-за чувства ответственности и будущего ребёнка. Именно так обычно относятся к нестабильным жёнам. Но загвоздка была в том, что он её любил. Искренне и очень сильно. И непонятно, за что, ведь на данном этапе Дарья сильно усложняла его жизнь.
Владислав очень уставал, но был безразмерно счастлив и сам себе удивлялся. Что это за счастье? Они жили не «по-людски» и вряд ли когда-то это изменится. Но он был готов ко всему, лишь бы оставаться рядом с Ведьмочкой.
Единственное, что напрягало молодого аристократа, – это душевное одиночество. В Москве у него были компании театралов и музыкантов, и несколько светских знакомых. Он не любил делиться своими мыслями и чувствами, но иногда рассказывал приятелям о переживаниях или планах, и ему становилось легче. Сейчас же поговорить о наболевшем было не с кем. Рядом с ним находилась только Дарья, которой были противопоказаны любые волнения. Неожиданно для себя Оболенский понял, что с нетерпением ждёт появления ребёнка. Может, этот малыш станет его первым настоящим другом?

***
В один из дней февраля Владислав пересчитал оставшиеся деньги и понял, что их с Дашенькой дела плохи. На покупку жилья и мебели он потратил больше, чем планировал, круглую сумму оставил на случай переезда, да и траты на продукты увеличились. Если так пойдёт дальше, вскоре им придётся заменить чай крутым кипятком, а успокаивающие травяные сборы – холодными компрессами. Этого Владислав допустить не мог.
– Даша, я пойду, поищу работу, – объявил юноша ранним утром, когда невеста ещё посапывала, завернувшись во множество одеял.
Девушка потёрла веки и обратила на него недоумённый взор. Мысль о том, что Владислав будет куда-то уходить на полдня, оставляя её в одиночестве, не могла прийти ей в голову – это было абсурдом и фантастикой.
– Зачем? У нас ведь есть деньги.
– Я не брал с собой всё состояние. Ты же понимаешь, везти такую огромную сумму небезопасно, да и спрятать негде. Но я не хочу в чём-то ограничивать тебя или будущего ребёнка. Детям постоянно что-то нужно, с ними вечно что-то случается, они часто болеют! Если я сейчас не пойду работать, к середине лета мы окажемся в затруднительном положении.
Любые упоминания о её беременности действовали Дарье на нервы. Она не представляла себя в роли матери, не разделяла восторга будущего мужа, понятия не имела, что будет делать с этим вечно плачущим комочком, но, тем не менее, уже любила его. Ведь этот ребёнок – продолжение Владислава.
– Влад, – девушка дождалась, пока избранник сядет рядом, и уронила на его грудь лохматую голову. – Я тебя очень прошу… Это небезопасно! Нам лучше никому не показываться на глаза. Давай просто беречь оставшиеся деньги.
– Ты прямо сама не своя, – парень положил ладонь на её прохладный лоб. – Даша, мы приехали сюда не на неделю и даже не на месяц, а на несколько лет. Я не знаю, сможем ли мы вообще когда-нибудь вернуться в Москву, но сделаю для этого всё возможное. Что же нам, все эти годы сидеть под кроватью и трястись от страха? Нет, так не пойдёт. Нужно приспосабливаться к новой жизни. Успокойся… Отдохни.
Когда барышня размеренно засопела, Оболенский укрыл её одеялом и зажёг пару свечей; зимой светает поздно, и она испугается, проснувшись в кромешной темноте.
Дворянин не знал, куда пойдёт, и чем вообще сможет заниматься. Вряд ли в этой глуши кому-то интересны его художественные и музыкальные способности. Но он ничего не боялся – если не останется выбора, сможет и полы мыть, и лес валить. Конечно, отец бы это не одобрил. Для него любой физический «неблагородный» труд – это недостойно. Зато в разъездах выносить на всеобщее обсуждение чужую работу – достойно!
Молодой человек прикрыл дверь, миновал коридор и вышел из дома. Наверное, единственный способ найти себе занятие – расспросить местных.
Зимний воздух был чист, словно серебряная мелодия. Река давно покрылась толстым слоем льда, снег искрился и слепил глаза. Владислав подумал, что совсем ничего не знает об этом городке. Чем занимаются местные жители, как развлекаются…
Сев на скамейку, он решил подождать, пока в соседних дворах начнут появляться люди. Вокруг ещё стояли потёмки, все мёрзли и спали. Лишь спустя час дверь одного из домиков распахнулась, и во двор вышла старушка, сморщенное лицо которой почти полностью скрывала шерстяная шаль. Оболенский похлопал себя по карманам, – если начать с благородного жеста, шансов на диалог будет намного больше.
– Доброе утро, – поздоровался он, подойдя ближе. – Возможно, Вы видели меня раньше. Я Ваш новый сосед, Владислав Константинович. Мне нужна помощь.
Старушка обернулась через плечо. Её слезящиеся глаза посмотрели с испуганным участием, белёсые брови приподнялись. Пожилые люди избегали этого странноватого молодого человека; в их краях так одеваться было не принято, да и взгляд у него блуждающий – наверное, алкоголик.
– Возьмите, – Владислав протянул бабушке пару купюр. – Понимаете, мне нужна работа. Желательно, связанная с искусством.
– Да это лишнее, милок! – смущённо пробормотала собеседница, но взяла деньги. – С искусством, говоришь? Есть здесь один театр. Там чаще всего малые ребятишки время проводят, но Вы бы расспросили руководителей. Может, нужны рабочие руки. Он близко, рядом с булочной. Такой большой, сразу увидите.
Не дослушав, Владислав направился по указанному направлению, постепенно ускоряя шаг. К большому по здешним меркам зданию он подошёл спустя двадцать минут. Снаружи оно выглядело неплохо, но внутри царили балаган и хаос. Пол казался ветхим, стены кое-где были покрыты плесенью, развешанные на видных местах плакаты, наверное, отметили своё двадцатилетие.
Аристократ пошёл на звуки голосов. Места для зрителей пустовали, на стульях лежали сценические костюмы. Единственное, что выглядело презентабельно, – это сцена; дощатая, тщательно выкрашенная, с огромным куском ткани цвета виридоновой зеленой краски, отделяющей закулисье.
На сцене суетились два юноши лет шестнадцати и явно переигрывающая девица. Не желая мешать жертвам искусства, Оболенский сел на самое отдалённое место. Через пару минут он понял, что ребята репетировали постановку одной из пьес Шекспира, в которой фигурировали Генрих Восьмой и Анна Болейн. А ещё через двадцать минут не выдержал:
– Кто так играет, боже мой!
Девица вскрикнула, юноши открыли рты, с удивлением посмотрев в угол, из которого на них двигалась фигура в длинном плаще.
– Вы представляете, что чувствует человек перед казнью? – вопросил Владислав. – Особенно если он не совершал того, в чём его обвинили? Анна Болейн, если вы не знаете, до последнего уверяла, что была верна мужу, и что голову ей отсекать не за что.
На мгновение он содрогнулся – его словно преследовали темы супружеской неверности и расплаты за грехи!
– Не знаю, зачем вы включили казнь в постановку. Но здесь нужно передать совсем другие чувства: готовность умереть, спокойствие, обречённость. В глазах играющей не должно быть насмешливого задора, – Оболенский кивнул в сторону девушки, – лишь тихое смирение.
– Что Вы такое страшное говорите? – пробормотал темноволосый парнишка, которого смутило словосочетание «готовность умереть».
– Страшное? Да ничуть! Если хотите знать, самодур в лице Генриха в итоге проявил благородство и заменил казнь Анны через сожжение обезглавливанием.
Девушка сморщила носик. Второй парень, гораздо выше и плотнее первого, попятился назад.
– Но центральной фигурой в этой пьесе является на Анна, а монах. Его образ нужно раскрыть особенно хорошо. Кто у вас монах?
Ответ напрашивался сам собой. Владислав вытянул на середину сцены русоволосого паренька, затравленно озирающегося по сторонам.
– Нельзя быть таким зажатым, понимаешь? Ты же король, а не прислужник! Так же нельзя допускать нарочитости и гиперболизации. Нужно играть мягко, свободно, очень изящно, не пренебрегая полутонами…
– Кто здесь такой умный? – вдруг раздался голос из-за кулис.
На сцену вышел мужчина средних лет: дешёвый, но аккуратный костюм, чуть растрёпанные каштановые волосы, подтянутое телосложение, но неправильная осанка. Складывалось впечатление, что он долго работал и не имел возможности прилечь хотя бы на десять минут.
– Здравствуйте! – дворянин и на этот раз взял инициативу в свои руки. – Меня зовут Владислав Константинович. Фамилию называть не буду. Я приехал в ваш городок совсем недавно. Вот, изучаю местность и ищу работу; желательно, творческую.
– Ого! – присвистнул мужчина. – Деятель искусства, стало быть. Меня зовут Михаил Игнатьевич. Я, так сказать, организатор этого народного творчества. Вы что-то говорили о свободной игре…
– Ну да. Быть или не быть – вот в чём вопрос! – продекламировал светловолосый красавец, откинув руку и тряхнув чёлкой. – Достойно ль смиряться под ударами судьбы, и в смертной схватке с целым морем бед… Покончить с ними? Умереть. Забыться…
Он недолюбливал данный диалог, как один из самых сложных для перевода и заучивания, но всегда читал его с придыханием.
– Нужно делать всё возможное, чтобы созданные образы чем-то отличались, – выдохнул молодой человек, когда присутствующие отошли от его творческого порыва. – Жизненной правдой, мягкостью, трагическим надрывом – да неважно.
– Вот что значит актёр реалистичной школы! – Михаил Игнатьевич похлопал в ладоши и смерил своих подопечных укоризненным взглядом. – Учитесь, бездари. Нечасто в нашей глуши встречаются талантливые люди. Говорите, Вам нужна работа?
– Да. Я и над декорациями работать могу, и над костюмами. Посмотрите, ваши сценические наряды выглядят дёшево и неаккуратно, а ведь люди всегда обращают на них внимание.
– Вы сможете прийти к нам послезавтра? – спросил мужчина, что-то прикинув в уме. – Как раз один из зимних праздников намечается, нужно будет сцену оформить. Золотые горы я Вам пообещать не могу. Сами понимаете, откуда в маленьких городках большие деньги? Зато работа непыльная.
– Здорово! – только и смог сказать Оболенский.
В этой местности удача улыбалась ему куда чаще, чем в Москве.
– Хотя, конечно, что-то Вы темните. Костюм у Вас дорогой. Да и вообще, выглядите очень утончённо. Даже интересно, что Вас привело сюда.
– Если сработаемся, я обязательно расскажу, – ответил Владислав и мысленно усмехнулся. Ну да, он ещё не успел придумать легенду о целях своего пребывания здесь.
– Тогда до послезавтра!

***
С этого момента жизнь молодого дворянина вновь круто перевернулась. Он впервые примерил на себя роль рабочего человека. Как говорил отец, понял, откуда деньги берутся. Каждое утро, идя в театр, он оглядывался по сторонам – не было ли подозрительных людей поблизости? Периодически втягивал голову в плечи и закрывал лицо шарфом. И всякий раз при этом в голове у него всплывало единственное имя: «Дашенька!» Умирать не страшно, но оставлять возлюбленную в полном одиночестве и с грузом на сердце – немыслимо.
Работа, вопреки словам Михаила Игнатьевича, оказалась не такой уж лёгкой. Владислав забыл, когда в последний раз выглядел опрятно, так как теперь его рубашки и штаны были постоянно измазаны красками, а в волосах то и дело оказывались опилки и частички картона. Молодой человек мало ел и плохо спал, и иногда до поздней ночи засиживался над рисунками и костюмами. Когда становилось совсем невмоготу, окунал голову в таз с прохладной водой – очень эффективный способ взбодриться.
Поначалу в коллективе его не принимали из-за своеобразного стиля одежды и манеры поведения. К тому же, о себе Владислав почти не рассказывал, – кто знает, откуда он взялся и что у него на уме? Но со временем все свыклись.
Общаться с новоявленным самородком было трудно, – он колко шутил, создавал конфликты на ровном месте, любил по-своему переиначивать слова собеседников и иногда делал вид, будто нарочно ничего не хотел слышать. Но все, кому довелось узнать его получше, очень скоро поняли, что если к этому юноше обратиться за советом по поводу чего-то важного, он обязательно поможет.
Одна из девушек, работавшая вместе с Оболенским над декорациями, вовсе смотрела на него как на идола, после одного случая: она тогда пришла в театр уставшей и разбитой; накануне поссорилась с мужем по собственной глупости, оскорбила. Проницательный Владислав решил узнать, в чём дело, а она ему всё выложила, потому что хотела выговориться. На следующий день приятель принёс ей лист с рекомендациями: что нужно сказать и как себя при этом вести.
– Все мы совершаем ошибки, – заметил он. – Главное, вовремя их исправлять.
Девушка последовала его советам и помирилась с мужем в тот же день. Казалось, Владислав видел людей насквозь, вместе с их слабостями, чувствами и недостатками.
Что касалось Дарьи, её состояние усугубилось, ведь теперь она каждый день опасалась за возлюбленного. Она осознавала, что перегибала палку, и вообще, учитывая их отношения со Скрябиным, с её отъездом с мужа, наверное, груз сошёл. Но ничего не могла с собой поделать. В один из особо тоскливых дней девушка достала свой старый дневник, в котором сделала запись:

«Я очень хочу, чтобы все увидели реальность душевных расстройств. Это холод и дрожь. Даже одеяла не всегда справляются с ознобом, который появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Трясущиеся руки, трясущиеся колени, трясущееся всё. Ты разочаровываешь каждого, кто важен для тебя. Ты постоянно плачешь. Ты никогда не знаешь, как твой организм отреагирует на попытку нормально поесть, или на горячий чай: может стошнить, а может после клонить в сон. Вся жизнь словно в тумане; никакой сосредоточенности и концентрации внимания. Ты не в состоянии чем-то увлекаться или работать.
ТЫ НЕ КОНТРОЛИРУЕШЬ СИТУАЦИЮ. СОВСЕМ. Ты можешь сколько угодно убеждать себя в обратном, но, увы, на самом деле ты становишься рабом собственного сознания.
Ты – лжец. Тебе приходится врать каждому: членам семьи, друзьям, врачам, потому что говорить правду о своём состоянии – очень страшно».

Дарья держалась насколько возможно; ради жениха и будущего ребёнка. Часто она не спала ночами, ведь если лечь утром, после ухода Владислава, день проходил гораздо быстрее.
Оболенский стал очень занятым, задумчивым и раздражённым. Осознание того, что они отдалялись друг от друга, всё сильнее терзало его невесту. Ведь даже на выходных он был увлечён чтением медицинского справочника и оставался немногословным.
Дарья боялась, что избранник её разлюбил, но тот не давал повода усомниться в себе, и во взгляде его серых глаз плавали те же необузданные чувства.
Поначалу девушку пугали поздние возвращения жениха, – приползая домой ближе к ночи, он наспех приводил себя в порядок, а после ложился рядом, и знакомые губы накрывали её рот. Но потом Дарья привыкла и стала видеть в этом особую прелесть; в такие ночи Влад был особенно нежным и отдавался любви сосредоточенно и методично: будто всё, что он проделывал с ней, составляло важную часть его работы.
В итоге барышня решила, что после родов тоже подыщет себе занятие. Вот тётя Полина, несмотря на своё благородное происхождение, никогда не гнушалась тяжёлой работы. Во дворе у неё было несколько грядок с овощами, и юная Дашенька всегда удивлялась – зачем старшей родственнице эта возня в земле? Ведь она обеспеченная женщина, может всё купить или заказать.

– Вот тебе вечно ничего не надо! – возмущалась попечительница в ответ на все расспросы. – Чтобы я покупала чёрт знает какие продукты у торгашей? Только в другой жизни! Лучше я потрачу полдня на поливку и прополку, но потом буду уверена, что всё свежее, своё. Это только ты, белоручка, ничего не понимаешь.

Примерно в тот же период времени Дарья увлеклась мистикой. Её и раньше привлекали всякие байки и обряды, но в этот раз всё началось с найденной на чердаке книги, представляющей из себя сборник ритуалов и «игр в одиночестве». Дворянка сразу запихнула находку под подушку, а с наступлением вечера, при мерцании свечей, погрузилась в мир чего-то страшного и таинственного.
Несколько дней она ограничивалась чтением, но затем отважилась испробовать пару ритуалов. Это не пошло ей на пользу, и во время одной из игр в доме стало очень холодно, сама по себе открылась входная дверь и потухли свечи.
На прислужниц, которые и так относились к барыне настороженно, новое увлечение оной произвело жуткое впечатление; когда темноволосая аристократка шла на чердак, они прятались по углам и крестили воздух. Теперь никто из них не сомневался, что госпожа – ведьма, и что во время её ритуалов дом посещают потусторонние сущности.
Девки всеми силами избегали общения с Дарьей Григорьевной и даже за глаза о ней не говорили; может, боялись, что она могла подслушать, а, может, делали вид, что её не существовало. Но они не испытывали ненависти, и, тем более, не желали барыне смерти – такие чувства возникают лишь по отношению к людям, а к Дарье никто не относился как к смертному человеку; для всех она была воплощением неведомой опасности, которая затаилась до поры до времени, чтобы однажды проявить себя во всей красе.
Владислав импонировал обитателям дома гораздо больше, и не только потому, что он всегда был занят работой. Несмотря на его конфликтность и ледяное безразличие ко всем, кроме невесты, с ним всегда можно было договориться.
Несколько раз девки собирались поговорить с ним о Дарье Григорьевне – может, хоть он объяснит ей, что эта потусторонняя мешанина до добра не доведёт? Но давало о себе знать доставшееся от суеверных предков шестое чувство, – словно кто-то свыше подсказывал, что подобные разговоры лучше не заводить, а госпожу – не трогать.
Всё это усугубило и без того напряжённую атмосферу в доме. Для Дарьи жизнь превратилась в липкий сон, Владислав срывался на крепостных, одна из крестьянок попросту сбежала, а на плечи оставшихся легко ещё больше работы.
Но однажды Оболенский не выдержал и обратился к девкам:
– Вы хотите знать правду о моей жене? Хорошо, я объясню, кто она. Она – измученная девушка; уставшая, нервная, нестабильная и временами хладнокровная. Но измученная, нестабильная и уставшая девушка – ещё не значит ведьма. Обо мне вы можете говорить и думать что угодно. Как там говорится? Когда меня нет, вы можете меня даже бить. Но мысли и разговоры о Дарье Григорьевне у вас должны быть чистыми.
Он всегда называл Дарью своей женой. Всё-таки она носила на пальце реликвию его семьи, что делало её главной женщиной в его жизни. Да и сам Владислав носил на безымянном пальце правой руки обручальное кольцо. По меркам дворян – скромное, купленное наспех, но очень красивое. Они с Дашей обязательно поженятся, это лишь вопрос времени.

***
Здравствуйте, отец.

«Со дня моего отъезда прошло много месяцев, я успокоился и решился написать Вам, не скрывая обратный адрес. У нас с Дашей всё хорошо. Мы живём в небольшом доме, держим несколько крестьянок.
Я быстро нашёл работу – догадываюсь, Вы будете иронизировать по этому поводу, ведь я «никогда не знал, откуда берутся деньги, и не умею их зарабатывать». Но теперь всё изменилось. Я работаю над сценическими костюмами и декорациями в местном театре. Неоднократно играл на сцене, но уже без оплаты, так, для души.
Беременность Даши протекает не так легко, как хотелось бы. Она от всего устаёт, часто плачет. Огромный отпечаток накладывают пережитые ранее события. Но я делаю всё, чтобы она ни о чём не беспокоилась.
Отец, если подумать, жена – это единственный близкий человек, которого мы выбираем. Мы не выбираем родителей, детей, братьев, сестёр, бабушек, дедушек. О друзьях я молчу – у меня их никогда не было. Только вдумайтесь, насколько это важный выбор, и как бесчеловечно навязывать человеку брак! Так вот – я с уверенностью говорю, что доволен своим выбором.
Как у Вас дела? Как Петербург? Надеюсь на скорый ответ».

Владислав.

– На скорый ответ, чёрт возьми! – подытожил Оболенский, перечитав письмо. – Это даже меня самого раздражает!
Сидящая на кровати Дарья негромко хихикнула, не прекращая жевать спелое яблоко.
– С начала зимы его не видел. И ещё бы столько не видел! – беззлобно продолжил молодой человек. – Обиды давно прошли, просто слишком чужие мы.
Он потряс лежащий рядом колокольчик. Раздался стук в дверь и, после разрешения войти, на пороге появилась одна из девок.
– Вот, – Владислав запечатал послание в заранее подготовленный конверт. – Отправь, пожалуйста, письмо по указанному адресу. Да смотри, ничего не перепутай.
– Слушаюсь, барин.
– Мне не по себе, – Дарья потянулась и положила на прикроватную тумбочку огрызок яблока. – Так страшно, что о нас кто-то узнает. Представляю, как там рвёт и мечет мой отец!
– Не о чем беспокоиться. Такие, как он, как правило, очень трусливы. Всё, что он сможет, – это лишь снова пригрозить проклятиями.
Дворянин задержал взгляд на возлюбленной. На его губах тотчас заиграла улыбка, глаза наполнились негой.
– Какая ты красивая. Подожди, нагнись немного вперёд… Чуть пониже… Да, вот так.
– Ой, ну тебя! – Дарья изогнулась на простыне, водопад её тёмных волос упал на спину, руки дрогнули. – Прямо смущаешь каждый раз.
– Портрет бы с тебя писать, да времени нет.
– Да я располнела жутко, – барышня вернулась в прежнее положение и укрылась одеялом. – Ни одно платье не застёгивается.
– Кстати, ты не думала о том, как мы назовём ребёнка?
– Если родится девочка, я бы хотела назвать её Жанной, в честь национальной героини Франции. А если мальчик… Наверное, Германн, как звали главного героя «Пиковой дамы».
– Поправь, если я ошибаюсь, но Германн – очень уж неоднозначный персонаж. Молодой игрок, которого преследовали видения страшной старухи.
– А мне он нравится. Меня всегда привлекали необычные герои. А ты бы как хотел назвать?
– Я вообще думаю, что давать имена в честь кого-то, особенно литературных героев, – не самая лучшая идея. Тем более, у нас в последнее время пишут, прости за сквернословие, всякую дрянь. Нужно рассказывать о новых людях: смелых, деятельных, отважных. А у нас каждая вторая книга – про лишних молодых повес, вроде меня. Кому это интересно?
– Мне интересно, – робко ответила девушка. – И ты не похож на таких повес. Ты надёжный.
– Пойми меня правильно, я против Германна и других похожих на него героев ничего не имею, мне просто непонятно, зачем эту грязь выносить на всеобщее обозрение. Кто с кем потанцевал на балу, кто сколько денег проиграл, кто из-за кого погиб на дуэли … Ерунда! Если вернуться к изначальной теме разговора, девочку я предлагаю назвать Беллой, а мальчика – Модестом.
– Ой, очень необычные имена. Но звучат красиво… А почему именно так?
– Не знаю, – честно ответил Владислав. – Нетипично и величественно. А этого, по-моему, уже достаточно.

***
Морозная зима сменилась весной, а затем – солнечным летом. Стояла ясная погода, чистое небо простилалось над головами обывателей, и эта атмосфера словно кричала, что самое страшное уже позади. Владислав перевёл дух. Отныне не нужно было напоминать девкам подкидывать дрова в печь, следить, чтобы в доме не было сквозняков, шмыгать носом и поёживаться от ветра.
Беременность Даши протекала тяжело, и он буквально сходил с ума от бесконечных опасений. Ей бы сменить климат и обеспечить должный уход… Но Дарья подпускала к себе докторов лишь после длительных уговоров и наотрез отказывалась выходить на прогулку. Свежим воздухом она дышала, сидя на крыльце дома.
В этот день молодой аристократ, как обычно, пришёл в театр. Даже странно, как могла кипеть работа в такой глуши. За это время ветхое здание преобразилось: плакаты пестрели грамотными и витиеватыми надписями, на подоконниках стояли горшочки, усеянные огоньками цветов, в воздухе витали запахи духов, красок и новизны.
– Здравствуй, Степан, – поздоровался Оболенский с чернявым пареньком, возившимся у сцены. – Мне бы с Михаилом Игнатьевичем поговорить. Не знаешь, где он?
Стоило Владиславу появиться в этих стенах, как сумасбродные юноши и наивные девицы готовы были кидать ему вслед лепестки роз. Со временем его полюбили не только за дельные советы, но и за занимательные истории, которых у него в арсенале было великое множество.
– Там где-то, – парень указал в сторону «гримёрной».
Михаил Игнатьевич встретил молодого человека с распростёртыми объятиями:
– Владислав Константинович!
Оболенский был единственным работником, к которому мужчина обращается по имени-отчеству; ведь во-первых, он был очень талантлив, а во-вторых, с первого дня правильно поставил себя перед коллективом
– У меня есть к Вам разговор, – резко начал Владислав.
Его уже несколько часов терзало знакомое предчувствие; будто именно сегодня должно было что-то случиться – необязательно плохое, но грандиозное. Что-то внутри кричало дворянину, что дорога каждая минута, и он должен оказаться дома как можно скорее.
– Недавно Вы упоминали, что с приходом тепла балаганы можно будет проводить на улице; и декорации туда вынести, и сцену соорудить. Работы, как я догадываюсь, станет поменьше. По крайней мере, не нужно будет переживать насчёт стульев для зрителей – на них садиться страшно, того и гляди, развалятся.
– Вы, кажется, не в настроении? – осторожно поинтересовался не привыкший к претензиям в свой адрес Михаил Игнатьевич. – Мы решим вопрос со стульями. Но ведь это не всё, о чём Вы планировали поговорить?
– Я хотел предупредить, что какое-то время смогу работать только из дома.
Глаза руководителя расширились. Подопечный не спрашивал его дозволения, а просто ставил перед фактом.
– Но почему? Вы же понимаете, что это крайне неудобно…
– Причина есть, но я не хочу её озвучивать.
Владислав отказывался говорить о своей личной жизни. Кому надо – обратят внимание на кольцо на его пальце, и сами всё поймут. Нелепые сплетни, от которых уже тошнило, расползались по городку с удивительной скоростью, но никто в коллективе не знал, что избранница молодого человека беременна.
– То есть, как не хотите?
Оболенский сдержанно усмехнулся. Нет, он не станет раскрывать карты. Но в этот месяц ему необходимо быть рядом с Ведьмочкой. В последнее время на ней совсем лица не было, ведь они почти не проводили время вдвоём. А заработанных денег уже хватит на первые нужны для будущего ребёнка.
– Если Вы не пойдёте на уступки, я буду вынужден вовсе бросить работу.
– Ну что Вы! – мужчина сбавил тон. Терять такого талантливого и ответственного человека ему не хотелось. – Если других путей нет, и если Вы уверены, что справитесь, не выходя из дома… Хорошо. Тогда забирайте краски и другие реквизиты.
Он хотел добавить, что это – только на месяц, и противоречит всяким правилам, но Владислав в тот же миг скрылся из виду.
– Вот малахольный! – только и мог сказать Михаил, посмотрев ему вслед.

***
К середине дня жара стала настолько сильной, что девки, не в силах находиться на улице, слонялись по комнатам, прикладывая ко лбам смоченные в холодной воде полотенца, а Дарья сидела в спальне, листала роман и попивала остывший чай с лимоном. С самого утра она чувствовала недомогание. Тяжесть в животе, преследовавшая её на протяжении почти всей беременности, усилилась в несколько раз, но будущая мама упорно списывала это на волнение.
К предстоящим родам юная барышня не была готова ни морально, ни физически. Она боялась боли, но ещё больший дискомфорт ей приносили мысли о том, как она будет выглядеть во время этого процесса. Слёзы, крики, всякие непотребства, на которые станет смотреть приехавший доктор… Дарья поёжилась. Идея, почувствовав начало схваток, уйти в сарай и родить там, без взоров посторонних, уже не казалась абсурдной.
– Как ты себя чувствуешь? – осведомился вошедший в комнату Владислав.
Он выглядел взволнованнее, чем обычно. Подмышкой у него торчали книги и чертежи.
– Хорошо, – улыбнулась девушка и, дождавшись, пока жених сядет рядом, погладила его ладони. – Только пить очень хочется.
– Я тебе морс сделаю. Подожди минутку, – Оболенский потянулся, наслаждаясь хрустом позвонков. – Чёртова жара, мозги набекрень.
Вскоре за ним захлопнулась дверь. Дарья ощутила, как тяжесть в её животе превратилась в ноющую боль, которая начиналась в области поясницы и заканчивалась где-то внизу. Она откинулась на подушку и отложила книгу в сторону.
– Ничего. Нужно немного потерпеть, и всё пройдет.
Но болевые ощущения, наоборот, усиливались и вскоре переросли в пытку. Дарье захотелось закричать, но она побоялась привлечь внимание прислужниц. Нужно терпеть. Нужно быть сильной. Раздался стук в дверь.
– Барыня, можно войти? – пискнула какая-то юная крестьянка.
– Если ты зайдешь сюда, испугаешься, – простонала аристократка, уткнувшись в подушку.
– Ты чего тут стоишь? – послышался голос Владислава.
Дальнейший диалог Дарья слышала обрывками. Её мысли прояснились лишь в тот момент, когда в комнату вошёл Оболенский. Он плотно закрыл дверь, поставил на тумбочку стакан морса и взял лицо возлюбленной в свои ладони.
– Дашенька, что с тобой?
В его голосе слышалось небывалое волнение. Всякий раз, когда у невесты начинались видения или припадки, он тревожился, но знал, что с подобным они уже сталкивались, и что он точно сможет помочь. Сейчас же достаточно было один раз взглянуть на искривлённое гримасой боли девичье лицо, чтобы понять, что Даша испытывала нечто иное. Это – не галлюцинации, тошнота или мигрень. Это – что-то гораздо серьёзнее, не поддающееся контролю.
– Уйди, – процедила Дарья. – Я не хочу, чтобы ты видел…
– Подожди, у тебя что-то с животом? О, господи!
Юношу словно ударили по голове чем-то тяжёлым. Во рту стало так сухо, что язык по ощущениям превратился в наждачную бумагу. В голове зашумело, но дворянин мигом отвесил себе звонкую пощёчину. Нельзя поддаваться панике!
– Ты только держись, слышишь? Дыши глубже и не делай резких движений. Я сейчас пошлю кого-нибудь за доктором!
– Нет! – Дарья сама удивилась своему прорезавшемуся голосу. – Не надо!
– Да как не надо, если ты рожаешь!
– Пожалуйста, – бедняжка посмотрела на жениха во все глаза, и его душа снова рухнула камнем вниз. – Я не хочу… Не надо… Я сама…
Дарья почти не заметила, как у неё отошли воды – самые точные предвестники начинающихся родов, ибо боль, сковывающая её по рукам и ногам, отвлекала на себя всё внимание. Зато к бросившему мимолетный взгляд на простыню Владиславу окончательно пришло понимание неизбежности происходящего. Он схватился за голову, стараясь воссоздать в памяти страницу из медицинского справочника, где убористым почерком была написана инструкция по подготовке к родам. Нет, он не мог взять на себя такую ответственность! Краткое изучение беременности и всего, что с ней связано, ещё не делало его доктором.
– Влад, пожалуйста, – снова простонала Дарья. – Мне очень плохо…
Владислав сжал кулаки. Да что же он сам себя позорит?! Страшно, да?! А пускать всё на самотёк не страшно? Доверить этот процесс земскому доктору, который неизвестно когда приедет, или слабоумной бабке-повитухе, не страшно? У половины девок в округе роды принимали неотёсанные крестьянки, так неужели он не справится? Тем более, воды уже отошли, и времени почти не осталось. Аристократ ударил себя кулаком в грудь, постаравшись протолкнуть мешающий дышать и говорить комок, и вылетел в коридор.
– Прасковья, – начал он, посмотрев на стоящую там прислужницу, – быстро принеси сюда тёплую, кипячёную воду, спирт… – Нет, не просто алкоголь, а именно медицинский спирт, он на кухне, – и простыни.
– Бог ты мой! – ахнула девка. – Это зачем же? Неужели началось?
– Не спрашивай ни о чём. Делай, что говорю.
– Барин, может, кого-нибудь позвать…
– Быстро! – рявкнул господин, сам испугавшись своего голоса.
Зайдя в комнату, он вытащил из ящика стола кинжал, много лет назад подаренный ему отцом.
– Кинжал? – на миг Дарья даже забыла о схватках. – Не надо… Пожалуйста… Я боюсь.
– Вот и плохо, что боишься! – Владислав постарался придать голосу как можно больше невозмутимости. – Нужно владеть собой, слышишь? Приподнимись.
– Не подходи ко мне с этим! – захныкала девушка, увидев, что жених не отложил нож. Почему-то она решила, что сегодня её непременно будут резать заживо.
– Да что б тебя! Не дёргайся.
Подняв подол платья избранницы, парень попытался придать ей полулежащее положение. Дарья тотчас отметила, что ей вправду стало легче. В коридоре послышались возня и грохот.
– Дыши глубже! – скомандовал Владислав и скрылся за дверью.
Там уже стояла Прасковья, держа в руках всё необходимое.
– Господи, хоть бы всё обошлось… – прошептала крестьянка.
Да, Дарью Григорьевну многие недолюбливали, но желать ей смерти, да ещё таким образом, было бы бесчеловечным.
– Думай, что говоришь, дурёха! – огрызнулся Оболенский, принимая из чужих ладоней стопку хрустящих от чистоты простыней. – С Дашей точно ничего не случится!
Зайдя обратно, он разложил вещи рядом со страдающей роженицей.
– Ты дышишь не так. Нужно дышать глубже, размеренней.
Почувствовав, что боль достигла своего апогея, Дарья громко вскрикнула, и с этим криком наружу вырвалась часть испытываемого ею ужаса. На секунду она почувствовала облегчение, но затем её снова захлестнула волна болевых ощущений. Бедняжка изо всех сил сжала ладонь возлюбленного. Владислав услышал хруст собственных пальцев, но вида не подал, лишь плотнее сжал губы.
– Прижми подбородок к груди. Согни колени! Сильнее!
– Я не могу… – Дарья была почти уверена, что из неё вот-вот уйдёт жизнь. – Влад, пообещай, что если я умру… ты не бросишь ребёнка.
– Что? – Владислав перестал замечать, как гнулись его стиснутые пальцы. Весь мир сузился в крохотную точку, где не существовало никого, кроме него и роженицы. – Нет! Ты не умрёшь!
Сознание пронзила единственная мысль: «Только не это». Пожалуйста, что угодно, только не её смерть. Только не она, только не сейчас, только не вот так…
Дарья корчилась из последних сил, и на миг Владиславу показалось, что это вправду конец. Он взял на себя слишком много, а она не выдержала. Теперь всё бессмысленно. Но тут из глубин подсознания, подобно лучу света, к нему пришло заветное слово: «Сможешь». Он должен это сделать. Он не даст возлюбленной умереть на его руках.
Конечности одеревенели, кровь бешено пульсировала в висках, глаза лихорадочно блестели. Плохо осознавая, что он делает, Владислав принялся подгибать колени роженицы к подбородку, не переставая кричать ей что-то о дыхании. Дарья не сопротивлялась, но и не помогала. Она полностью изнемогла от боли и всеобщей напряжённости.
Отголоски разума кричали Владиславу, что так делать нельзя, что его действия слишком быстрые, грубые и неправильные, но у него не было выбора, да и хуже он вряд ли бы сделал. Пот застилал глаза, руки тряслись, и он даже не сразу различил донёсшиеся до него звуки.
Мир раскололся пополам. Всё вокруг стало чёрно-белым, а затем взорвалось палитрой ярких красок. Это был крик младенца; и сейчас этот крик показался Владиславу самым чудесным и желанным звуком, который он слышал за всю свою жизнь.
Не помня себя от радости, Оболенский снова попытался воссоздать в памяти страницу из медицинского справочника. Лежащая у него на руках девочка была совсем крошечной и такой хрупкой, что одно его неловкое движение могло бы навредить ей. Но новоиспечённый отец не чувствовал страха. Всё самое ужасное было позади. Он очистил нос и рот младенца от слизи, протёр сморщенное личико краем простыни, обработал кинжал спиртом, и, вспомнив все тонкости, перерезал пуповину.
К своему стыду, Владислав понял, что не знает, как пеленать новорождённых, поэтому просто наскоро завернул ребёнка в простыню и положил на кровать, после чего рухнул рядом с тяжело дышащей Дарьей. Из его глаз тут же потекли слёзы, смешанные с потом и облегчением.
– Даша, всё закончилось, – сипло пробормотал молодой отец, а затем взял бутылку медицинского спирта и отхлебнул из горлышка.
Жидкость обожгла ротовую полость, заставила горло распухнуть и зачесаться, на несколько секунд у юноши потемнело в глазах. Но он фыркнул и принялся растирать лицо содержимым бутылки, остановившись только через пару минут. В дверь настойчиво постучали.
– Господин, у вас всё в порядке?
Новорождённая девочка по-прежнему кричала, но Владислав не замечал ничего вокруг. Он подвинулся к Дарье и прижался губами к её пересохшему рту. Глаза родильницы были полузакрыты, грудь вздымалась от судорожного дыхания. Когда Оболенский провёл ладонью по хрупкой шее, крылышки девичьих ресниц дрогнули. Даша попыталась улыбнуться, но получилась скорее гримаса мученика.
– Мне больше не будет больно?
– Не будет. Моя милая, ты – героиня.
– А где же…
Юная барыня сделала попытку осмотреться вокруг, но была не в силах повернуть шею. Владислав встал и взял на руки кое-как замотанного в простыню младенца.
– Смотри. Поздравляю, у нас девочка. Красивая…
По правде говоря, он ещё никогда не видел младенцев настолько близко, и, тем более, никогда не считал их красивыми; они казались ему забавными, напоминали розовых сморщенных поросят, но не более того. Но эта девочка действительно была по-своему прекрасна.
– Так интересно… Её плач напоминает писк котёнка. Хороший ребёнок, мне нравится. Пожалуй, оставим себе.
Дарья беззвучно рассмеялась, но живот вновь скрутило спазмом. Владислав почувствовал острую необходимость в свежем воздухе и холодной воде. Он держался до последнего, но сейчас пережитый страх вновь сковал горло, и он понял – если ничего не предпринять, совсем скоро его стошнит. Шатающейся походкой алкоголика с многолетнем стажем дворянин подошёл к двери и буквально вывалился из спальни.
– Господин, это невероятно! – тотчас начала Прасковья, лицо которой было бледно, словно могильный саван. – Какой Вы замечательный муж и отец! Не побоялись, не растерялись. Поздравляю Вас от всей души!
– Не стоит. Это моя семья… Я должен был… Помоги Дашеньке.
Владислав не договорил; через несколько секунд он уже был не в силах ворочать языком, а затем сознание вовсе погрузилось в темноту.

***
– А ещё в стене моего дома вчера открылся пространственно-временной портал! Зайдя в него, я оказался где-то в Трансильвании…
– Что значит «где-то?» Трансильвания – это часть Румынии.
– Маша, сделай же что-нибудь! Он всегда такой противный!
Владислав огляделся в поисках Маши. Ему самому порядком поднадоел этот умник, с показным спокойствием пьющий молоко с мёдом из дурацкой чашки с отбитой ручкой. Можно подумать, остальные собравшие ничего не знали о Трансильвании! Нет же, обязательно нужно было похвастаться своим широким кругозором.
Оболенский положил голову на стол.
В семнадцатом веке маньчжуры основали государство в провинции Гирин. Основали просто потому, что могут. Вот и всё. И неважно, что потом у них началась война с династией Мин. Наверное, это того стоило. Хотя в войне нет ничего хорошего; там люди умирают, а их жалко. А династия Мин завербовала двадцать тысяч корейцев для подавления маньчжурского восстания… Господи, а ведь накануне ему снилось, как Нурхаци захватил Фушунь. Тяжелый сон, но в нём было что-то важное.
Вот чёрт, совсем забыл. Это, наверное, начинается лихорадка.
Дарья недавно рассказывала ему о дивьих людях, которые куют себе подобных из железа, а дым их кузниц несёт за собой мор и болезни. Нет, это совсем бред! А он всем существом был уверен в своей нормальности. Кстати, а где Дарья?
– А всё-таки, какая счастливая девушка Дарья Григорьевна! – словно прочитав его мысли, произнёс пьющий молоко парень, но почему-то женским голосом. – Такой муж у неё у нее замечательный.
Владислав попытался подняться, дабы сказать, что это не так. Вообще-то, он очень странный, неврастеничный, и иногда его голос срывается на хрип. А ещё он часто думает и говорит о всяких глупостях. Например, сейчас. Вот чем у него голова забита?
Андрианопольский мирный договор завершил русско-турецкую войну тысяча семисотых годов. Это хорошо. Этот договор был подписан Алексеем Орловым, который являлся внебрачным сыном одного из знаменитых братьев Орловых. А внебрачные дети – это безнравственно. Что же получается? Хотя, разве он смеет рассуждать о морали? У него самого ребёнок рождён вне брака. Так, нужно прекратить! Он уже потерял нить мыслей. Было бы неплохо вспомнить какое-нибудь стихотворение, а то совсем глупеть начал.
– Нет, только не стихи! – вдруг возмутился кот размером с десятилетнего ребёнка. – Я против! Только буржуи могут позволить себе читать стихи!
Как он это сделал? Откуда узнал, что Владислав подумал о поэзии? Что за время! Ни от кого не скроешься! Интересно, если мысленно послать этого кота к лешему, он тоже всё услышит?
Русско-турецкая граница тем временем была несколько изменена в пользу Турции, а проводилась между реками Самара и Орель. Тьфу ты, опять эта граница! Что она к нему привязалась! Неужели больше подумать не о чем?
– А я люблю стихи, – задумчиво произнесла сидящая чуть поодаль ото всех девочка. – Матушка мне всегда песенки перед сном пела…
– Стихи и песни – это не одно и то же! – вставил свои пять копеек кот.
– А вот и одно и то же!
– А вот и нет!
И чего они постоянно ссорятся? Все беды происходят из-за споров. От пререканий войны и случаются; а ещё трясётся почва под ногами, люди сходят с ума, и реки выходят из берегов. Да, именно так и происходит, а вы как думали? Ах, вы вообще ничего не думали? Ну правильно, вы же только о себе печётесь!
– У неё судьба очень тяжёлая, – вдруг раздался чей-то негромкий голос. – Детства не было, все предали. Я краем уха слышала.
– Знаете, – тут же возразил другой голос, чуть громче и грубее, – можно пережить хоть какое детство и хоть какую юность, даже самую невесёлую. Если с тобой потом будет такой мужчина, это того явно стоит. Неважно, какая судьба тебе уготована, и сколько вы проживёте вместе. Даже несколько дней с человеком, который так сильно тебя любит, – огромное счастье, господи!
Как же они здесь любят упоминать имя Господа! Неймётся им, что ли? Нельзя так делать, об этом даже какая-то из заповедей говорит. Хотя какое ему дело? Он никогда заповедями не интересовался. У верующих очень быстро развиваются паранойя, психозы и прочая дрянь, а ему это точно не нужно.
Опять говорят о любви. Что они могут знать об этом чувстве, падшие люди? Вот он познал любовь; да такую, что от неё небеса разверзаются и мир рушится.
– Никогда бы не подумала, что он на подобное способен. Мы как-то с кухаркой разговаривали, решили, что он слишком закрытый для любви. А тут вон как получилось…
Оболенский поднял голову и понял, что этот голос принадлежал упитанному гусю, который, в отличие от остальных, сидел не просто за столом, а прямо на столе, поджав под себя оранжевые лапки. Замечательно, теперь ещё всякая домашняя птица будет вмешиваться в разговоры! Даже если гуси имеют право на собственное мнение, это не обязывает его слушать чепуху.
– Вот вам и нелюдимый, странный господин Оболенский. Какой же невероятный, влюблённый, преданный мужчина! – продолжила девочка.
– Как у него смелости хватило? У нас ведь испокон веков, когда женщины рожали, мужчины только в соседних комнатах молились, чтобы всё удачно прошло. А он молодой совсем, от медицины далёк, и не побоялся…
Владислав отмахнулся, не в силах что-либо сказать. Сколько можно болтать? Самим-то не надоело? И откуда они знали его фамилию? Но, главное, что он такое сделал, за что его чуть ли не к лику святых хотят причислить?
Хотелось спать и левая рука затекла. А двадцать второго марта началась осада Выборга и окончилась его взятием русскими войсками…
– Ой, не нравится мне это небо, – ни с того ни с сего заявила пушистая собачка, сидящая справа от Владислава, после чего зевнула, обнажив острые зубки.
– Я бы мог изобразить его на холсте, – тяжёлым басом ответил котяра.
– Но ты этого не сделал.
А царевич Алексей отказался от престола, бежал за границу, но был возвращён в тюрьму и передан суду, после этого умер в тюрьме от пыток. Вот дьявольщина, как наши люди любят кровь! Хлебом не корми – дай кого-нибудь истязать. Твари! Хотя чем он, Владислав, лучше? Тоже делал такие вещи, от которых у обычных людей волосы на голове дыбом встают. А что будет дальше? Чего он хочет от жизни?
– Вот это правильно, – одобрил ход его мыслей самодовольный кот. – Осознаёшь ли ты, куда катишься?
– Чем-то тут воняет, не могу понять, чем! – скривилась вечно всем недовольная девочка.
– Будто бы собака сдохла, – пробурчал кот и огляделся вокруг.
– Я бы попросила! – крикнула оскорблённая до глубины души собачка. – Следите за словами!
Аристотеля помнят как коротконогого человечка с маленькими глазками, подстриженной бородой и в нарядной одежде. А ещё он носил множество перстней на руках. Вот так всегда. Ты можешь быть величайшим мыслителем и создать аппарат, который до сих пор пронизывает философский лексикон и стиль научного мышления, но тебя запомнят как невзрачного чудика. А ещё он засыпал, держа в руках бронзовый шар, который затем падал в металлический таз и будил его… Так, при чём здесь Аристотель?
– Может, у него жар? – спросил кто-то из сидящих рядом, и на лоб молодому человеку легка тёплая ладонь.
– Да его бы, по-хорошему, пора в чувства привести. А то бог знает.
– Но у них, конечно, удивительные отношения, – снова прорезался откуда-то женский голос, и на миг Владиславу показалось, что он его когда-то слышал. – Интересно, сколько такая любовь продержится…

***
– Долго продержится, не сомневайся, – теперь голос прозвучал над самым ухом, и Оболенский проснулся.
Вне себя от волнения, он подскочил на кровати. М-да, приснится же такое! Нужно прекращать пить слишком крепкий чай на ночь.
– Барин, Вы очнулись! – одна из девок тотчас протянула дворянину стакан воды. – Наконец-то!
– Где Даша? – спросил Владислав, одним глотком опустошив ёмкость.
В этот момент во взгляде его серых глаз можно было разглядеть весь спектр человеческих эмоций и целую галактику.
– Она слабенькая совсем, второй час дремлет. Но не беспокойтесь, с ней кухарка сидит.
– А где… – парень запнулся, осознав, что боится задавать этот вопрос. – Где ребёнок?
Мысленно он был готов к любому исходу событий; всё-таки роды были довольно тяжёлыми, да и детская смертность всё ещё распространена.
– С ребёночком тоже всё в порядке, – развеяла его опасения крестьянка. – У Вас дочка, барин, да такая красивенькая, слов нет. На Вас очень похожа!
– Пожалуйста, не так быстро, – прервал чужую восхищённую тираду Оболенский. – Я не успеваю слушать, дай мне прийти в себя.
– Только… Не знаю, как Вы к этому отнесётесь. Девочку покормить нужно было, а барыня ещё слаба, вот я и предложила пригласить кормящую женщину из одного из соседних домов. Простите, что не спросила Вашего дозволения.
– Это правильно. А что за женщину-то пригласили? Надеюсь, не больную какую-нибудь?
– Да бог с Вами! Очень хорошая, совершенно здоровая женщина. Одного вырастила, недавно второго родила, знает, как с младенцами обращаться.
– Я пойду, – в голосе Владислава послышались нотки едва скрываемого нетерпения.
– Ещё раз примите наши поздравления. Вы просто герой!
– Да брось. Я просто сделал то, что должен был сделать.
– Да ведь большинство мужчин только и могут, что молиться, чтобы всё хорошо прошло. А подобных случаев, чтобы муж сам роды принимал, я и не знаю…
– «Где-то я это уже слышал»… – устало подумал аристократ.
Ему никогда не был потянет этот повсеместно распространённый культ «декоративных отцов». В воспитании детей от мужчин зачастую не было никакой пользы. Отец Дарьи с первых месяцев жизни дочери всем дал понять, что малышка ему только мешает, отец самого Владислава лишь делал вид, что интересовался сыном, на самом же деле, его вклад в воспитание ограничивался покупкой игрушек, нравоучениями и ежедневным вопросом: «ну, сынок, как дела?» Причём, это сих пор не мешало ему считать себя хорошим родителем. И подобные случаи – везде и всюду. У отцов было как-то не принято просить помощи, иначе появится огромная вероятность прослыть матерью-неумёхой, да и вообще, «это не мужское дело».
Владислав знал, что будет другим. Он не позволит Даше взваливать всю заботу о дочери на свои плечи. Его любимая женщина никогда не будет чувствовать себя уставшей и одинокой.
Под разговоры крестьянок аристократ вышел из комнаты, остановился посреди коридора, прислушался и через минуту подошёл к двери спальни, в которой спала Дарья. Душу мигом сковало волнение, по спине пробежали мурашки. Он ещё не до конца осознал происходящее. Из головы не выходили крики младенца, судороги Даши и бредовый сон.
Владислав потянул дверь на себя. Дородная кухарка с красивым именем – Зарина, повернула голову в его сторону и приложила указательный палец к губам. Стараясь ступать как можно тише, юноша приблизился к кровати. Дарья была так же бледна, но даже сейчас её лицо поражало природной красотой. Её дыхание было размеренным, тонкие руки покоились на животе.
– Она отойдёт, – заговорила кухарка. – Не переживайте.
Владиславу не понравилось выражение «отойдёт», но он предпочёл не болтать, лишь кивнул.
На другой стороне кровати лежал маленький свёрток. В комнате стояла душная полутьма, но дворянин умудрился разглядеть лицо младенца. Его разум ещё отказывался принимать тот факт, что он стал отцом. Ему было интересно наблюдать, как сопел приплюснутый носик и как двигались розовые щёчки, но всё это по-прежнему напоминало глубокий сон, а сама девочка казалась какой-то плюшевой, ненастоящей, далёкой.
– Не хотите ребёнка на руки взять?
– Я не умею, – признался Владислав и сразу понял, как глупо прозвучала эта фраза. Он перерезал пуповину, стал первым, кто прикоснулся к малышке, но теперь почему-то оробел.
– Да что Вы! – женщина сдавленно засмеялась. – Вы лично роды принимали. После такого точно нечего бояться. Только головку обязательно придерживайте.
Оболенский стряхнул с себя оковы страха, наклонился и взял младенца на руки, сразу почувствовав приятную тяжесть; пальцы заскользили по маленькой голове, нащупав небольшие углубления, затянутые пульсирующими мембранами. Девочка заворочалась, и на секунду на Владислава взглянули серые глаза; а затем замерла, почувствовав безопасность и родное тепло.
– Глазки-то Ваши, – прошептала прислужница. – Ой, как же сильно госпожа Вас любит…
– А это здесь при чём?
– Есть такое поверье: если женщина очень любит мужчину, их общий ребёнок непременно будет похож на отца. Я сначала не верила, а теперь вижу, что это правда.
– Я рад, что у нас родилась девочка. Мальчиков сложнее воспитывать. Мои родители со мной немало горя хлебнули, особенно после того, как мне исполнилось десять.
Девочка вновь открыла глаза и захныкала. Зарина всплеснула руками, Владислав стал полушёпотом напевать единственную известную ему колыбельную. Но Дарья всё же проснулась, облизнула пересохшие губы и принялась бегать глазами по комнате.
– Я пойду, – засобиралась кухарка. – Если что, зовите.
– Спасибо, – кивнул господин. – Ты нам очень помогла.
– Ой, да чего там, – засмущалась женщина и почти бегом покинула спальню.
Дарье было ещё трудно говорить, но её глаза сверкали так настойчиво, что Владислав всё понял без слов; он положил ребёнка ей на грудь, и девушка перестала дышать, замерев от волнения.
– Милая… – произнёс парень, между делом заметив, что глаза дочери вправду такие же серые и глубокие, как у него.
Его душу посетили неизвестные доселе чувства, которые, видимо, проявляют себя лишь в те моменты, когда смотришь в лицо своего родного ребёнка.
– Здравствуй, дочка, – вымученно выдохнула Дарья. – Ох, и повезло тебе с родителями.
– Ну, я бы так не сказал, – засмеялся Оболенский.
– Ты представляешь, сколько всего она пережила до своего рождения? – грустно спросила девушка куда-то в пустоту. – У меня такие припадки были. Я не знаю, как сама выжила. Ещё и ребенка сохранить умудрилась. Чудо какое-то!
– Ты же сильная. Вы обе у меня сильные.
– Мне так страшно… Я понятия не имею, как воспитывать детей. Что делать, чтобы ненароком не навредить дочери, о чём разговаривать, когда она повзрослеет, как объяснять ей устройство мира, как дать понять, что хорошо, а что плохо…
– Успокойся, Дашенька. Я обещаю, что всегда буду рядом. Ты никогда не будешь чувствовать себя уставшей или одинокой. Мы воспитаем прекрасную, умную, порядочную и счастливую девушку. Вот увидишь, она ещё будет нами гордиться.
– Я тебе верю, – Дарья, подобно кошке, потёрлась щекой о тёплую ладонь избранника.
– Кстати, об имени…
– Да мне, на самом деле, уже неважно, как её будут звать. Если хочешь, пусть она будет Беллой. Я просто рада тому, что наша дочь в порядке. Я очень хотела ребёнка, похожего на тебя. Трудно представить, какой красавицей она вырастет!
– Ты недооцениваешь свои внешние данные, – Владислав трепетно смотрел на уснувшую малышку. – Твои черты лица изящнее моих.
– А ведь без тебя я бы не справилась. Не родила бы. Ты всё время был со мной. Как у тебя хватило смелости? Я не понимаю…
– Я сам не до конца понял, как это получилось, – юноша заговорил задумчиво и медленно. – Когда увидел, что ты обессилела, в голове пронеслась мысль, что у меня уже не получится тебе помочь. А потом, знаешь, будто озарение пришло: «Смогу, обязательно смогу!» И сразу такой прилив сил почувствовал, такую веру в себя... Правду говорят, что в переломные моменты человек способен переступить пределы.
– Это просто ты удивительный.
Её искусанные, но по-прежнему чувственные губы встретились с его влажными, пока ещё напряженными губами. Владислав сомневался, что когда-то привыкнет к этим поцелуям. Раз за разом каждое прикосновение губ Даши взрывало клетки в его теле и вновь возрождало их; эти губы обхватывали не только его плоть, но и разум, волю, сердце…
– Я не так часто говорю подобное, – прошептал Оболенский, с трудом прервав поцелуй, – но, знаешь, я как полюбил тебя с первого взгляда, так и буду любить всю оставшуюся жизнь. И если бы с тобой во время родов что-нибудь случилось, я бы этого не пережил. А похоронили бы нас в одной могиле, – он сразу прикусил язык. Ерунду болтал, да ещё в такой момент!
Дарья посмотрела в поблёскивающие в полутьме глаза возлюбленного.
– Влад, дорогой мой человек, мы с тобой над крутым обрывом на одной веревке висим. Если ты упадёшь, то и меня за собой потянешь. Я тебя не просто люблю, я живу одним тобой. Вот только, – в девичьем голосе послышалась дрожь, – как же нам регистрировать рождение дочери? Что делать с фамилией и отчеством? Я никогда не чувствовала себя такой счастливой, как сейчас. Но как же горько и обидно от осознания, что у нас с тобой всё не так! И чувства сильные, и быт налажен, но мы даже пожениться не можем!
Девушка спрятала лицо в ладонях. Тёмные волосы рассыпались по плечам, золотые серёжки качнулись, отразив скудное мерцание свечей.
– Тсс… – Владислав приложил палец к губам и кивнул на спящую Беллу. – Дочку разбудишь. Во-первых, мы не лучше и не хуже остальных людей; мы просто другие. А во-вторых, это всего лишь временные трудности. Я обязательно возьму тебя в законные супруги, вместе с твоими нервными срывами, поразительными творческими фантазиями и мистическими книгами. А у нашей дочери будет очень красивое, звучное имя: Изабелла Владиславовна Оболенская.
– Да, очень красиво, – сказала заметно успокоившаяся Дарья и обняла избранника.

***
День клонился к завершению, но перед самым заходом солнца было светло как в полдень. Константин Борисович перестал грызть чернильное перо и посмотрел в окно, – силуэты проходящих людей казались мягче и ближе. В двери постучали, и на пороге возник Тимофей.
– Барин, не сочтите за дерзость, я бы хотел узнать… – завёл крестьянин старую песню о главном.
– Я догадываюсь, о чём ты собираешься спросить, – отозвался знатный господин. – Нет писем от Владислава. Дал о себе знать четыре месяца назад, но с тех пор молчит. Я уже сам не знаю, что думать! Понятно, что безопаснее залечь на дно, но всё-таки… Может, я его в последнем письме чем-то обидел или разозлил?
Константин воссоздал в памяти текст своего послания. Он писал, что переживает и скучает, советовал Дарье Григорьевне есть побольше фруктов, интересовался, как у сына обстоят дела с финансами, на всё ли хватает. А ведь Влад не любит подобные вопросы…
– Да ну его! – наконец отмахнулся мужчина. – Он на что угодно может разозлиться!
Тимофей вздохнул; он был привязан к барину, и ему очень не хватало его сарказма, картин и даже гневных окриков. В огромной усадьбе, интерьер которой больше напоминал дворец, мужику всё казалось слишком помпезным и чужим. Радовало одно – Константин Борисович не нагружал работой ни его, ни других крепостных сына; ему было достаточно своих людей.
– Ты опять простыл? – спросил Константин, услышав сиплое дыхание крестьянина. – В середине лета? Господи, и что с вами не так? Один по углам прячется, словно над ним здесь издеваются, другой простужен круглый год!
– Константин Борисович! – в кабинет вдруг влетел кипящий силой юности Кирилл. – У меня для Вас замечательная новость!
– Тебе кто разрешал входить сюда без стука?
– Простите. Но Вам письмо пришло! Мне хотелось побыстрее сообщить!
– Из-за письма голосишь, будто на пожар, – усмехнулся Константин Борисович, но в его глазах промелькнули радостные искорки. – Неужели Влад сподобился?
В руки барина лёг конверт с бордовой печатью. Тимофей просиял, но вышел из кабинета, не дожидаясь приказа. Он знал, что Константин Борисович не будет читать письмо в его присутствии, а если там окажется что-то важное, сообщит позже.
– Я ещё вот о чём хотел сказать, – продолжил Кирилл, наблюдая за быстрыми движениями распечатывающих телеграмму чужих пальцев, – неделю назад Вы были на приёме у господина Бекетова. Так вот, одна знатная дама по фамилии Агдавлетова очень Вами заинтересовалась, назвала солидным и привлекательным мужчиной…
– Ну тебя к чёрту! – фыркнул Константин. – Только бы сплетни собирать! Хуже бабки на ярмарке! С мысли сбил, – после чего развернул стёртый на сгибах лист и начал чтение.

«Здравствуйте, отец. Спешу сообщить о важном событии – у нас с Дарьей родилась дочь; прелестная, но беспокойная девочка, которую мы назвали Изабеллой. Я пока не могу и не хочу писать много; никак не удаётся собрать мысли в кучу, эмоции хлещут через край. Возможно, отправлю развёрнутое послание попозже».
Владислав.

– Вы бы присмотрелись к этой госпоже, – не унимался Кирюша Никольский. – Не каждый день судьба такие шансы даёт!
– У меня сегодня хороший день, – нижние веки Константина приподнялись, уголки губ оттянулись, около серых глаз появились лёгкие морщинки. – Можно даже сказать, праздник. Поэтому вместо того, чтобы пригрозить тебе наказанием, я лишь предупрежу – никогда впредь не заводи со мной подобных разговоров. Если я на ком-то и женюсь, то сделаю это исключительно по своей инициативе, а не с подачи вас, бездельников. Хотя, господи, о чём я говорю! – вдруг воскликнул он. – Какая женитьба, если я уже дедушкой стал!
Губы прислужника подёрнулись улыбкой.
– У Вашего сына родился ребёнок? Поздравляю! От всей души! Такое событие нужно отметить!
– Что-то боязно мне радоваться, – аристократ хотел добавить «раньше времени», но понял, что это прозвучит кощунственно.
Кирилл понимающе покачал головой. Он знал, что после смерти своей первой дочери барин стал очень настороженно относиться к младенцам и новости о прибавлениях в семьях знакомых господ встречал несколько прохладно, ибо опасался, что это обернётся трагедией.
– Я догадываюсь, что Вы имеете в виду. Но так нельзя. Ведь если всего бояться… Вы слышали, что мысли материализуются?
– Ох, не начинай! Если бы мысли материализовались, в моей жизни всё было бы совсем по-другому. И окружали бы меня одни крупнорогатые животные, потому что мысленно я очень многих называл скотами.
– Константин Борисович! – засмеялся парень. – А кто родился? Мальчик?
– Девочка… Изабелла.
Наверное, странно было праздновать появление на свет рождённой вне брака девочки. Да и вообще, имела ли малышка отношение к их именитому роду? Всё же слова Дарьи о том, что у неё с мужем ничего не было, звучали бредово.
– В конце месяца обязательно съезжу по указанному адресу, – произнёс Константин Борисович, серьёзно тряхнув головой. – А пока… Пойду, оболтусов Владислава обрадую.

***
За утренним чаем Владислав ни к месту рассмеялся, вспомнив свой вчерашний диалог с Дарьей, которая в ответ на его «я ухожу», резко подскочив, принялась уговаривать его «просто поговорить, ведь она ничего плохого не сделала, и даже её истерики уже не такие продолжительные, как раньше». Когда же Владислав внёс ясность, сказав, что уходит не от неё, а на прогулку, она расплакалась и сказала, что именно он довёл её до такого состояния.
В первые дни после родов Дарья утихомирилась и даже повеселела. Целую неделю она провела у колыбели дочери, напевала ей песни или просто рассматривала её чуть сморщенное личико. Владислав выдохнул. Жизнь вошла в мирное русло. Ничего плохого не предвиделось.
Он часто обнимал невесту за плечи и с улыбкой смотрел на дочку, которая была такой же беззащитной и крошечной, как в тот день, когда он впервые взял её на руки. Теперь малышка была укутана по всем правилам. Из тугого свёртка были видны лишь закрытые глазки с дрожащими веками и аккуратный носик.
Но через две недели настроение молодой матери изменилось, и ей пришлось испытать на себе весь ужас явления, которое в современном мире называют послеродовой депрессией.
– Понимаешь, я так не могу, – говорила Дарья, прижимаясь к возлюбленному. – Я стараюсь держаться, но эти бесконечные крики меня изводят! От них у меня начинает болеть меж рёбер, слабеют колени и пропадают силы что-либо делать… Я даже не всегда понимаю, что ей нужно! Ты думаешь, я ужасная, да?
Но Владислав так не думал; он прекрасно понимал Дашеньку. Раньше он никогда не слышал младенческих криков так близко. Трудно было отрицать, что от этого воя на плечи будто наваливалась тяжесть, а в затылок словно вкручивали винт. Но выбора у него не оставалось, ведь он пообещал во всём помогать возлюбленной.
Через пару дней, изучив тонкости заботы о малышах при помощи немногочисленных книг, молодой человек взял на себя почти всю заботу о дочери.
Белла оказалась прилипчивым ребёнком и очень не любила слезать с рук папы. Раньше Владислав был уверен, что, несмотря на тонкий музыкальный слух, его голос не располагал к пению, но теперь не брал это во внимание, пел детские песни и не чувствовал себя глупо. Пеленать ребёнка он научился с третьей попытки, а параллельно с этими заботами ещё успевал успокаивать Дарью, которая, увидев, каким замечательным отцом оказался её избранник, начала тосковать ещё сильнее. Девушка считала себя ужасной матерью, ибо у неё не хватало сил и на половину тех дел, с которыми справлялся Оболенский.
Но сегодня ночь прошла особенно трудно, день начался мерзко, и голова Владислава раскалывалась. Три раза за ночь он вставал, чтобы утихомирить дочь, из-за плача которой просыпалась уже Дашенька, и после долго изводила его просьбами «рассказать что-нибудь хорошее». Молодой дворянин мысленно хвалил себя за богатую фантазию. Половина историй, что он рассказывал избраннице, выдавая их за эпизоды из собственного детства, были не более чем придуманной за несколько минут чепухой. Но Даша охотно верила и в то, что в десять лет он плавал по реке на льдине, и в то, что однажды повстречал в лесу полоумного дровосека.
Правда, на последней истории Владислав увлёкся и принялся подбирать смешные выражения. В итоге, услышав ругательное «мордофиля», Дарья громко засмеялась, а Белла вновь проснулась. Но это было нестрашно. Оболенский обожал смех Ведьмочки, и был готов отдать многое за возможность слышать его как можно чаще.
Знойное лето сменилось ранней осенью. Небо потускнело, в воздухе появился сыроватый запах, ночи стали длиннее, а дни – короче. Всё чаще в облаках можно было увидеть стайки перелётных птиц. Всё это навевало лёгкую грусть, – с увяданием природы к Владиславу всегда приходили мысли о том, что человеческая жизнь тоже быстротечна.
Примерно в это время, около года назад, он познакомился со своей единственной любовью. Случайная встреча, навсегда изменившая судьбы нескольких людей. История, которая уже сейчас обрастала домыслами и сплетнями.
Мысли Владислава были прерваны звуками донёсшихся со двора голосов и топота копыт. В светловолосой голове промелькнуло единственное слово: «Началось!» Да, дворянин с ужасом ждал момента, когда их с Дашей местоположение раскроют. Слишком наивно было надеяться, что всё останется так гладко. Оболенский машинально метнулся к двери спальни, – ему нужно было защитить невесту и дочь.
– Влад! Господи, там кто-то приехал! – в коридор выбежала Дарья. – Нужно прятаться, или… Боже, что делать-то!
Но приступ паники был прерван появлением одной из прислужниц.
– Барин! Ваш отец прибыл! – объявила крестьянка.
Владислав едва не сплюнул себе под ноги от досады, переходящей в облегчение. И когда же родитель научится предупреждать о своих визитах?
– Свои, Дашенька. Всё хорошо. И какой черт его принёс? Не поленился из Петербурга в нашу глушь добираться!
Пожалуй, ему оставалось только посмеяться над самим собой. Совсем параноиком стал! Скоро от случайных людей на улице начнёт шарахаться. Хотя уже… Молодой человек вспомнил, как неделю назад к их дому подошла старушка, чтобы угостить новых соседей пирожками и упрекнуть в том, что они живут очень отстранённо, а в маленьких городках так «не принято». Но Владислав метнул на гостью такой взгляд, что её в тот же миг сдуло от забора.
– Ничего себе вы забаррикадировались! – раздался отдалённо знакомый голос, и Дарья отскочила от жениха, попутно поправив лямку ночной сорочки.
На пороге возник силуэт Константина Борисовича. Его серые глаза смотрели добро, но чуть вызывающе. Во внешнем виде и костюме, как обычно, не было ни одного изъяна. Дарья повела бровью; как можно выглядеть так чистенько и дорого, проведя в дороге столько времени? На Владислава же эффектное появление отца не произвело впечатления. В следующую секунду в дом вошли два молодых человека, нагружённых коробками и кипами бумаг.
– Кирилл! Да не так несёшь, дурак! Там всё очень хрупкое, разобьёшь к чёртовой матери!
– Отец, а что происходит? – спросил младший Оболенский. – Вы в срочном порядке решили переехать к нам со всем имуществом?
– Бог с тобой, Влад! – засмеялся незваный визитёр. – Это так, небольшие подарки. Здравствуй, – и пожал протянутую ему руку. – И Вам добрый день, Дарья Григорьевна.
– Сколько же у Вас подарков? – нетерпеливо уточнил сын. – Заносите быстрее и закрывайте калитку. Нечего привлекать внимание.
– Вы такой забор выстроили… Не дом, а настоящая крепость!
Да, это была правда. После рождения дочери Владислав стал ещё мнительнее и приказал «укрепить оборону», построив здесь такой же высокий забор, как тот, что окружал его усадьбу.
– Прости, что не предупредил, – продолжил Константин. – Я помню, ты этого не любишь.
Младший Оболенский открыл рот, дабы выдать что-нибудь ёмкое, но у отца было столь хорошее настроение, что досаждать ему сейчас было бы настоящим свинством.
– Вы бы ещё со всей свитой сюда притащились, – проворчал сын, глянув на парней, которые уже справились с коробками и теперь осматривали интерьер чужого дома, открыв рты.
Было очевидно, что прислужники в жизни не видели ничего, кроме стен барской усадьбы, и все эти запылённые ковры, маленькие диваны и плесень в углах являлись для них вещами из другого мира; они не представляли, как здесь жить.
– Давайте, что ли, чаю выпьем, – как можно добродушнее предложил Владислав. – У нас тут редкие минуты спокойствия, которые закончатся, как только проснётся Белла.

***
– И всё-таки, странные у вас отношения.
Константин Борисович произнёс эту фразу уже в сотый раз за день, а Владислав поморщился; отец успел ему нещадно надоесть, – мало того, что его прислужники вели себя максимально нелепо, так он ещё почему-то решил, что всех интересует его «ценное» мнение о союзе Дарьи и его сына. Хотя в первые часы приезда гость просто умилялся, глядя на Беллу, и никак не решался взять её на руки, ссылаясь на то, что успел забыть, как обращаться с такими маленькими детками.
– А дочь очень похожа на тебя, – отметил Константин с улыбкой; теперь он не сомневался, что отец Изабеллы – именно Владислав. Стоило посмотреть в пронзительные серые глаза девочки, как всё становилось очевидно. – Но Дарья Григорьевна у тебя, конечно, не от мира сего.
– Не смейте так говорить о моей жене, – Владислав повысил голос на пару децибел, но Белла тотчас испуганно захлопала глазками, заставив папу утихомириться. – Вы ничего о ней не знаете.
– Ну, во-первых, она тебе пока не жена. А во-вторых, я её никак не оскорбил.
– Что? – в голосе отпрыска послышалась столь жёсткая усмешка, что Константину Борисовичу стало не по себе. – Ещё бы Вы её оскорбляли! Знаете же, что я этого не потерплю. И не давите на больное, если не хотите очередного скандала.
– Сын, я не отрицаю, что Дарья Григорьевна – очень интересная и обаятельная девушка. Но вот какая она мать, это под большим вопросом. Я вижу, что основные заботы о дочери лежат на тебе, а это неправильно.
– Дарья – замечательная мать. Она очень любит Беллу и уделяет ей достаточно своего времени. Просто в последние дни у неё дурное настроение. Давайте прекратим этот разговор? Я же не учу Вас, как обращаться с Вашими женщинами.
– Вот ты как скажешь что! – заметно смутился Константин. – С женщинами… Словно у меня гарем! Вы так и планируете скрываться? Родственники Дарьи Григорьевны знают о ребёнке?
– Вы хоть что-нибудь соображаете? – на лице молодого человека промелькнуло убийственное выражение. В складках на лбу читалось: «Вы совсем идиот?» – Нет, не знают и не должны узнать. Особенно её отец. Вот тётю жаль; извелась, наверное. Она ведь Дашу с малых лет воспитывала, а теперь больше года не получала от неё вестей.
– Ох, как нехорошо, – глаза родителя укоризненно сверкнули. – Нужно ей написать; не думаю, что она подведёт под монастырь родную племянницу. Но, боже мой, какая же противоречивая, запутанная история!
Константину Борисовичу было жаль этих молодых, глупых, но близких ему людей. Он наблюдал за их бытом, за тем, как они вели себя друг с другом, и понимал, насколько такой уклад чужд большинству обывателей. Он привык к «правильным» людям: нужно правильно вступить в брак, правильно родить детей, правильно их воспитать, правильно работать… Но такие, как Владислав и Дарья, в данную схему абсолютно не вписывались.
– Обычно женщины из кожи вон лезут, чтобы выглядеть перед своими мужьями безукоризненно. Например, твоя мама, едва проснувшись, завивала кудри и наносила румяна, чтобы за завтраком сидеть передо мною во всей красе.
– И к чему Вы клоните? – Владиславу становилось всё труднее сдерживаться.
– Не злись, сынок. Я не хочу обидеть ни тебя, ни Дарью Григорьевну. Просто для меня это как-то… непонятно. Твоя невеста – барышня редкой красоты. Такая истинно аристократическая внешность в наше время – огромная редкость. Но вместе с тем она очень… неухожена, что ли. Волосы у неё растрёпаны, платье измято. Не стесняется ни тебя, ни гостей!
– А я не хочу, чтобы Даша думала, что я люблю её только за красоту и навязанную обществом «ухоженность». И не могу допустить, чтобы она боялась, что мои чувства уйдут, стоит ей лишь появиться передо мною в неподходящем платье! – сейчас младшего Оболенского держало на плаву лишь присутствии дочери – не хотелось на её глазах повышать голос и сквернословить. И неважно, что младенцы ничего не понимают.
– Чёрт знает что такое! – открестился отец. – Живут ведь другие люди нормально…
– А до других мне дела нет! Да у каждой пары есть свои скелеты в шкафу. Идеальных отношений не бывает. А у нас семья – какая-никакая… Не вертись, Белла!
– Вот именно, что какая-никакая: ни богу свечка, ни чёрту кочерга.
– Зато я знаю, что Даша мне верна и любит. И дочка у нас вон какая прелестная.
– Ну да, – кивнул Константин Борисович, вдруг обозлившись на самого себя. О чём он говорил? Такая у сына избранница, сякая – они крепко связаны и воспитывают ребёнка. Какую бог послал, такая и есть! – Дарья любит тебя, это правда; так трепетно и преданно смотрит… Даже твоя мама на меня так не смотрела. Но нужно определиться, как ваша жизнь будет складываться дальше. Ты, наверное, сам понимаешь, что это не дело – жить в глухомани, да ещё с маленьким ребёнком. А если Белла заболеет, что ты будешь делать? Пока доктор из города сюда доедет, сутки пройдут. Да и с деньгами у вас, смотрю, не очень.
Владислав удобнее устроил дочь на своих коленях, а после устремил на отца зарекомендовавший себя «гипнотический взор». К данному приёму он прибегал в крайних случаях: ему было необязательно кричать, дабы заставить собеседника замолчать, бить кулаком по столу, чтобы прекратить спор, или ввязываться в драку, желая доказать свою правоту. Во многих случаях было достаточно его хладнокровного, изучающего взгляда. Оппонент сразу покрывался мурашками, а то и вовсе забывал, что хотел сказать. Особо чувствительные люди даже отворачивались, «не в силах вынести этого».
Если «гипнотическая» сила со временем и переставала на кого-либо действовать, то исключительно на близких людей. Например, Дарья привыкла к особенности жениха спустя несколько проведённых с ним бок о бок месяцев.
– Знаете, что самое интересное? То, что потом Вы будете говорить, что я – монстр, с которым невозможно нормально общаться. Вы же прекрасно знаете, что я не люблю обсуждать финансовые вопросы. Так зачем поднимаете их?
– Да затем, что у тебя молодая невеста и ребёнок! Посмотри, до чего ты их довёл! Живёте плохо, мебели мало, в ванной плесень, с крыши скоро капать начнёт. Семейной жизни захотелось? Так это не только любовь и ласка, но и бесконечные заботы!
– Я делаю всё, чтобы моим любимым девочкам было хорошо! – обычно Владислав ненавидел подобные объяснения, называя их унизительным словом «оправдания», но в данном случае по-другому, кажется, было нельзя. – Деньги у меня есть, но я не считаю нужным их разбазаривать, потому что они в любой момент могут понадобиться на переезд или покупку нового жилья. В нашей ситуации нельзя жить без накоплений. Вы, смотрю, очень хотите со мной поругаться?
– Влад, остановись! Тебя всё равно не переспорить. Я вижу, что ты стараешься и очень тобой горжусь. Ты оказался замечательным отцом; не то, что я в своё время. Я просто пытаюсь объяснить, что нельзя сидеть на одном месте и ждать, когда всё изменится как по мановению волшебной палочки. Вот вы упёрлись в эти пять лет… А если по истечению этого срока муж Дарьи Григорьевны всё равно не захочет расторгать брак? Ладно, я вот к чему веду, – Константин Борисович прошёлся вдоль комнаты и устало потёр виски. Ему предстояло одно из самых непростых обсуждений в жизни, – неделю назад мне пришло предложение о переезде в Европу.
– И Вы, конечно, с радостью его приняли?
– Да, принял, – он кивнул, ни на секунду не сомневаясь в правильности своего решения. – Такой шанс выпадает раз в жизни. Нужно быть дураком, чтобы его упустить.
– Интересно, когда Вы уже угомонитесь, – натянуто улыбнулся парень, щелчком отправив в полет заблудившего на журнальном столике клопа.
– Что ты имеешь в виду?
– Все ваши знакомые давно заботятся о своих домочадцах, воспитывают внуков и почитывают классическую литературу, а Вам всё неймётся.
– Не надо меня в старики записывать, – беззлобно ухмыльнулся отец. – Мне и сорока нет. Да и потом, ты никогда не нуждался в моём участии в твоей жизни. Что изменилось теперь? Тебе понадобилась моя забота? Сроду не поверю!
– Да не нужно обо мне заботиться! Боже упаси! – театрально покривился молодой человек.
– Влад, ты ведь из вредности не унимаешься. Не пытайся внушить мне чувство вины. Я думаю вернуться через полгода…
– Да не пытаюсь я Вам ничего внушить! – отмахнулся Владислав, которого этот разговор изрядно утомил. – Просто… Что Вы там будете делать? Иностранные языки у Вас хромают, знакомых там тоже нет. Ведёте себя, как бестолковый гимназист, которому захотелось красивой жизни!
– Вообще-то я хотел предложить вам уехать вместе со мной.
– О, нет, это плохая идея. Я даже дослушивать не стану.
– Ну и дурак. Там у вас была бы возможность начать всё заново!
– Я слишком хорошо знаю Дарью. Она плохо переносит переезды и точно будет против заграничной жизни. И тащить туда ребёнка – очень опасно. Так что, прекратите меня подначивать.
На мгновение Владислав задумался: может, отец в чём-то прав? Но на большие шаги у него, младшего Оболенского, попросту не хватало сил, а маленькие ни к чему не приводили.

***
Дарья полулежала в кресле, свесив руки с подлокотников. На душе у неё скребли кошки. Девушка была почти уверена, что сейчас, в эту самую секунду, отец Владислава всеми силами пытался убедить сына в том, что ему досталась непутёвая и ни на что не способная невеста. Несмотря на то, что в Москве они с Константином Борисовичем беседовали очень даже дружелюбно, Дарья успела заметить, какие взгляды столичный господин кидал на неё сейчас: преисполненные непонимания, даже пренебрежения.
Впрочем, обижаться было не на что. Она вправду не лучшая мать, да и обеспечить Владиславу надёжный тыл в виде домовитой душечки-жены тоже не в силах. Всё, что она могла ему предложить, – свою верность, шутки о смерти и белые стихи. От этих мыслей девичье сердце предательски заныло. Зато она любила своего избранника. Так сильно и страстно, как его уже не полюбит никто и никогда. Да, это не самые простые и здоровые чувства. Но что с ними поделать?
В этот момент дверь со слабым скрипом приоткрылась. Вошедший Владислав выглядел подавленным и раздражённым. Он сразу положил дочь в кроватку и подоткнул ей одеяло. Дарья заметила, что жених не спешил снимать верхнюю одежду, а это не предвещало ничего хорошего.
– Влад, ты в порядке? – осмелилась спросить она.
– Да, всё хорошо. Просто устал.
– День сегодня выдался непростой. Ну, иди ко мне.
Молодой человек вгляделся в лицо возлюбленной и заметил, что её губы дрожали, а подбородок время от времени сводило судорогой.
– Ты что, Даша? – его пальцы заскользили по точёным девичьим скулам и пухлым губам. – Неужели отец чем-то обидел?
– Нет, – ответила Дарья, затрепетав от лёгких прикосновений. – Мне лично он ничего не сказал, но я видела, как он на меня смотрел.
– Тише, – Оболенский приложил ладонь к её рту, не дав договорить. – Мой отец всегда хочет казаться мягким и добродушным, но на самом деле он не так прост. Попасть в разряд импонирующих ему людей очень сложно. Даже я, как видишь, туда не попадаю; и слава богу.
Дарья тяжело вздохнула, и Владислав прижал её к себе.
– Как бы там ни было, он никогда не скажет ни одного дурного слова в твой адрес. Я не позволю ему это сделать.
– Вальдемар… – девушка уткнулась в его плечо, отметив, что его фрак пах так же, как в их первую проведённую вдвоём ночь: запах прибитой дождём пыли, чернил и надёжности. – Мы же всегда будем вместе, правда?
– Конечно, – кивнул Владислав, почувствовав, как в глубине его души после этих слов снова зародилась тревога. – Кстати, главная новость к этому часу: отец уезжает в Европу. Пока на полгода, а дальше посмотрит на обстоятельства. И предлагает нам поехать с ним. Меня эта идея совсем не впечатляет, но если там ты почувствуешь себя в безопасности…
– Последнее слово, конечно, за тобой. Но мне кажется, это лишнее. У вас с отцом напряжённые отношения, и, судя по происходящему сейчас, они всегда будут такими. Если он поможет нам с переездом, это… – Дарья запнулась, подбирая подходящие слова, – усилит его значимость в твоей судьбе, что ли. А тебе это не понравится. Ох, я, кажется, поглупела дальше некуда; ничего сформулировать не могу!
– Я тебя понял. Ты отказываешься только из-за этого? Если да, то не беспокойся, ради семьи я готов сколько угодно терпеть общество этого человека.
– Не только из-за этого. Влад, мы свою семью по крупицам собирали. И пусть мы пока живём не идеально, не так весело и богато, как другие дворяне, но я эту жизнь никогда ни на что не променяю.
– Я так и думал, – улыбнулся юноша. – Боже, да я тебя как облупленную знаю.

***
Обычно Владислав не любил появляться в центре городка, ибо там часто собирались местные молодые люди, и он привлекал к себе излишнее внимание. Но сегодня был именно такой, исключительный день. Ведь в городе впервые за долгое время проводилась ярмарка, где можно было найти что-нибудь интересное.
Настроение у парня было приподнятое. Отец уехал пару дней назад; среди его подарков оказалось много красивых и полезных вещей для дома, вроде ваз, штор и сервиза, игрушки для Беллы и деньги, от которых сын сразу отказался. Константина Оболенского нельзя было назвать скрягой, но брать или даже занимать у него крупные суммы можно было лишь на свой страх и риск, потому что в дальнейшем он обязательно это припомнит.
Воздух был кристально-прозрачным, а небо – пронзительно-синим. Трава и листья окрасились в яркие сочетания. Разноцветным ковром пестрели последние цветы, – завершающий аккорд ушедшим тёплым дням.
Владислав поёжился и плотнее закутался в шарф.

– Юноша! Ничего приобрести не желаете?
Дворянин потёр глаза и содрогнулся – позади него неизвестно откуда выросла фигура рослого мужчины в старомодном кафтане и чрезмерно длинных штанах. Клочковатая борода придавала лицу незнакомца понурый вид, тёмные глаза смотрели внимательно и чуть насмешливо.
– Приобрести?
Владислав сделал шаг вперёд, и у него появилось чувство, будто он пробирался сквозь кисель: настолько неповоротливыми и медленными были его движения. Мужик стоял за деревянным прилавком, который просто ломился от обилия баночек, скляночек, игрушек и украшений.
– И откуда Вы здесь взялись? – пробормотал Оболенский. – Прямо колдовство…
– Может, и колдовство, – подмигнул торгаш. – Но не бойтесь, подойдите поближе, посмотрите товар. Можете ничего не выбирать. То, что Вам нужно, само Вас найдёт.
– Да ладно?
Аристократ пока не чувствовал страха; наверное, он просто вовремя не заметил этого мужчину.
– Верить необязательно, – незнакомец продолжал сахарно улыбаться. – Достаточно посмотреть. Вас что-то тревожит? Не даёт спать по ночам? Вы носите груз на сердце?
– Слишком много вопросов, – буркнул Оболенский.
Неужели этот дурак думал, что он выложит ему всю подноготную? Не на того напал!
– Вы знаете, что слово имеет огромный вес? Им можно прикоснуться, ранить, вдохновить, убить, разрушить чужую судьбу…
– Это глупость, – ответил Владислав. – Я всегда судил людей по поступкам, а не по словам. Но мне жаль тех, кто настолько слаб, что может погибнуть от чужих россказней.
– Хе-хе! – торгаш неприятно цокнул языком. – Верно. Но что, если я скажу, что имел в виду другое? Иногда люди клянутся в чём-то, не задумываясь о последствиях, или проклинают недоброжелателей, забывая об этом через пару-тройку дней. Уверен, Вы – современный и образованный человек, никогда не задумывались о силе таких проклятий.
– Не пойму, к чему Вы клоните. Не задумывался, да. Но я никого и не проклинал. Если мне есть, за что наказать человека, я сделаю это более действенным способом.
– У Вас огромный камень на сердце. Кто-то очень не хочет, чтобы Вы были счастливы. И это не простая неприязнь, а именно ненависть.
– Ну да, – Оболенский даже ухмыльнулся. – Есть такой человек. Может, и не один.
Он старался «держать марку»: не показывать удивления, граничащего с испугом, не досаждать собеседнику вопросами. А, может, не до конца осознавал происходящее. Всё казалось сном, навеянным недавно прочитанным мистическим романом.
– Вот только этот человек не добился своего. Я счастлив.
– Это пока! – ответил торгаш. – Да и то… Разве это счастье?
Владислав открыл рот, чтобы высказать полоумному дядьке всё, что о нём думал, но его взгляд неожиданно упал на баночку, доверху наполненную чем-то бирюзовым.
– Ага! – восторжествовал мужик. – Яведь говорил, что нужная вещь сама Вас найдёт!
– Чем Вы здесь торгуете? Что за жидкости кислотных цветов?
– Этого я не могу сказать. Вижу, Вы хотите помочь своему близкому человеку.
Владислав крепко задумался. И откуда торгашу это известно?
– У меня жена и дочь…
– Ну, дочь-то Ваша. А вот жена – нет, – данную фразу мужик бросил невзначай, как что-то само собой разумеющееся. – Мне-то не врите.
– Это уже слишком, – фыркнул молодой человек и круто развернулся. – Занимайтесь своими делами. А с меня хватит.
– А как же товар? – раздосадовано крикнул собеседник. – Эту настойку нужно добавлять в чай два раза в день, утром и вечером! Она очищает мысли, дарит хорошее настроение и помогает настроиться на лучшее!
– Да пошёл ты к чёрту, – буркнул дворянин и ускорил шаг.

За последний год он сполна убедился в том, что в мире много необъяснимого и таящего в себе опасность. И смертные люди, увы, не способны что-либо с этим сделать. Да и пытаться не нужно; лучше просто держаться от всякой подозрительной дряни подальше.
Пройдя несколько метров, он оглянулся, но торговца и след простыл.

***
Минуло какое-то количество дней с этого странного события. Но было в нём что-то нехорошее; что-то, что усугубило и без того паршивое настроение и дурное предчувствие Владислава. Казалось, уже невозможно быть более подозрительным, но сегодня, увидев неподалёку от дома повозку с тремя пегими лошадьми, молодой человек вбил себе в голову, что за ним следят.
На следующий день он не пошёл в театр за реквизитом, который должен быть забрать и доделать на неделе, едва не ударил кулаком в лицо одну из прислужниц, наткнувшись на её силуэт в тёмном коридоре, и отшатнулся на улице от доброго соседа. Предчувствие неминуемой беды передалось и Дарье; она не отходила от дочери и постоянно тайком смахивала слёзы.
По истечению четырёх дней Оболенский понял, что его догадки оказались правдивыми: в нескольких метрах от их дома стояли уже две повозки. В следующий раз их число увеличится, и вряд ли он успеет что-то сделать.
Парень метнулся к ящику письменного стола и достал деньги. Он владел достаточной суммой для того, чтобы уехать ещё дальше и приобрести новое жилье, но где гарантия, что история не повторится? Если Скрябин, или кто-то ещё озаботился их поисками настолько, что приехал в эту глушь, на достигнутом он не остановится.
Владислав стиснул кулаки. Единственный способ прояснить ситуацию и защитить семью – лично пообщаться с преследователями; наверное, те этого и ждут. Предложит денежный откуп, если потребуется, пустит в ход кулаки. Хотя физической силой дворянин похвастаться не мог, – она приходила к нему лишь в те моменты, когда он терял над собой контроль.
Оболенский хлопнул дверью и быстро преодолел расстояние до калитки. Запряжённые лошадьми повозки становились всё ближе, но вдруг с правой стороны он снова заметил силуэт облачённого в кафтан крепкого мужчины.

– А ведь я предупреждал, что нужно товар купить!
На этот раз Владиславу стало не до смеха. Что такое? Неужели чёртов торгаш причастен к преследованию? Из-за этого идиота он потерял сон и покой, а Дарья который день прятала дочку под одеяло со словами: «Меня заберут, будь умницей, слушайся папу»?
– Ты ненормальный?! – не своим голосом вопросил аристократ.
Он боялся, что при попытке схватить мужчину за воротник, его рука утонет в туманном мареве, но этого не случилось.
– Что ты здесь устроил? Я не буду корчить из себя законопослушного горожанина и заявлять о своих правах. Я лишь скажу, что никому никогда не позволю устраивать за мной слежку, тем самым запугивая не только меня, но и мою жену! Тебе придётся за всё ответить!
– Хе-хе! – от чужой усмешки Оболенского передёрнуло. – Да если бы я за каждым, кто отказывался покупать мой товар, устраивал слежку, у меня бы ни на что другое времени не оставалось. Я лишь хочу предупредить: несчастья твои, мил человек, только начинаются.
Владислав хотел сильнее сжать воротник недруга, но руки будто налились свинцом. Мысли образовали бесконечный коридор, в котором все двери закрыты.
– Я всё вижу наперёд. Натворишь ты дел в дальнейшем. Ох, натворишь. А всё потому, что нельзя брать чужое. И любить чужое…
– Я не брал чужое, – из груди аристократа вырвалось лишь жалкое сипение. – Я просто… Она моя… Моя.
– Ох, жалко мне вас… Ох, жалко.

Оболенский очнулся на ворохе листьев. Что это было? Сон? Если да, то почему такой реалистичный? Парень мало что понимал, но точно знал одно – нужно действовать. И первым делом обезопасить дочь и Дашеньку.
Повозок поблизости не было. Вокруг стояла пугающая тишина. Да уж, добраться до дома в его состоянии будет подвигом, но выбора не оставалось. Преодолевая боль в ногах и головокружение, дворянин пошёл к знакомой калитке.

***
– Даша, я должен тебе кое о чём сообщить.
Дарья смотрела на жениха, как на палача, который совсем скоро должен был свершить над ней правосудие. О чём он сейчас думал? Что хотел ей сказать?
– Иди ко мне, – Владислав обнял возлюбленную и посмотрел в сторону. – Я догадываюсь, как ты можешь отреагировать, поэтому заранее прошу тебя успокоиться. Обстоятельства складываются не самым лучшим образом, – да уж, данная фраза означала, что их дела ОЧЕНЬ и ОЧЕНЬ плохи. – Я не хочу подвергать тебя опасности. Тебе необходимо уехать. Хотя бы на несколько дней.
– Что? – вопреки его ожиданиям, на лице Дарьи отразились не злость или обида, а недоумение. – Уехать? Как? Зачем? Куда?
– Я сегодня напишу письмо своему отцу, а завтра ты отправишься в Петербург. Надеюсь, у него будет возможность ненадолго отложить свой отъезд в Европу.
В глазах у девушки потемнело, по коже побежали мурашки. Мысль о том, что она будет вдали от него, была непереносима.
– Что ты говоришь? Нет, я не поеду!
– Послушай меня, – Владислав мягко отстранил невесту от себя. – Это ненадолго. Отоспишься, отдохнёшь, и сама не заметишь, как время пролетит. Я приеду за тобой как только завершу дела. Мне тоже очень тяжело говорить об этом. Но, к огромному сожалению, мы всё ещё скованы по рукам и ногам, и я делаю всё возможное, чтобы это исправить.
Дарья из последних сил сохраняла самообладание: только не плакать. Только не смеяться, как сумасшедшая. Только не впадать в истерику. Нет, это выше её сил! Она сгинет, зная, что ему может угрожать опасность!
– Как я тебя оставлю? Под нашими окнами который день стоят какие-то повозки! Тебя могут убить, а я не переживу этого! И Белла…
– Я обещал, что не оставлю тебя; значит, и умирать я не собираюсь. Я просто выясню, что этим людям от нас нужно. И если они действительно от Скрябина… Ну что ж, буду решать, что делать. Возможно, удастся откупиться от них деньгами.
– Да ты не понимаешь…
– Даша! – Оболенский возвысил голос на пару децибел, бросив на избранницу тот самый «гипнотический» взгляд. – Я никогда не стучал кулаком по столу и не бросался фразами вроде: «Я мужчина, ты обязана меня слушаться!» Так что же мне, прибегнуть к таким варварским методам? По-другому ты не понимаешь? Сейчас нам не до твоих «хочу» и «не хочу».
– Почему ты на меня кричишь? – подбородок барышни задрожал, в серо-зелёных глазах блеснули слёзы. – Почему хочешь отправить куда-то без моего согласия? На тебе, боже, что мне негоже! Ты прямо как мой отец! А я думала, что ты ни на кого не похож.
Владислав понял, что с минуты на минуту с ней случится истерика, и тогда договориться точно не получится.
– Родная моя, любимая… – аристократ пытался подобрать самые нежные слова, растирал холодные ладони любимой, целовал её бледные щёки. – Пожалуйста, войди в наше положение. Не рви мне душу, не заставляй чувствовать себя монстром. Со мной ничего не случится, клянусь.
– Да не поеду я в Петербург! Сам подумай, что предлагаешь! Я могу отправиться к тёте.
В глубине души девушка понимала, что и это – очень плохая идея. Она не писала Полине Александровне больше года. Возможно, тётя куда-то переехала, а то и вовсе не желала знать племянницу. Но это всё равно лучше Петербурга и жизни под присмотром Константина Борисовича! От тёти Дарья сможет уехать в любой момент, а вот «свёкор» этого не допустит.
– К тёте, говоришь…
Владислав задумался. Невеста была в чём-то права. Да, если бы речь шла о нескольких месяцах, об объезде в деревню не могло бы быть и речи, – его отец далеко не идеал, но на него можно положиться, и если кто-то и должен присматривать за Ведьмочкой в течении длительного времени, то он. Но младший Оболенский планировал завершить все дела где-то через неделю. Стоит ли ради этого так напрягаться?
– В этом есть смысл. К тёте эти люди, наверное, приезжали в первую очередь, и уже убедились, что тебя там нет.
– Вот только… Я не знаю, как она меня примет.
Повисло напряжённое молчание. Влюблённые искали слов, но не находили их.

***
– Понимаешь, Белочка…
Владислав сам не заметил, как дал дочери столь милое прозвище. Однажды он назвал её производным от имени – Беллочка, а затем само собой получилось – Белочка, Бельчонок.
Измазав пальцы в чёрной краске, молодой аристократ придирчиво смотрел на холст, освещаемый светом десяти расставленных в определённом порядке свечей.
– На свете есть люди, главная и единственная проблема которых заключается в том, что они бездарны, – художник грустно вздохнул и бросил взгляд на лежащую на кровати малышку, словно ища сочувствия, хотя та давно размеренно сопела во сне. – Они пытаются чем-то заниматься, но эти попытки не делают их талантливыми или значимыми. Хоть картины пиши, хоть под гусли пляши, всё равно бездарность. Не состоялся в творчестве, и всё… Это приговор.
Он вытер пальцы о старую рубашку, в которую облачился специально по случаю написания картины; её было не жаль испачкать или порвать в порыве раздражения.
– Так вот, это я к чему… – Оболенский снова посмотрел на Беллу, которая встрепенулась от звуков его голоса и теперь не оставляла попыток выбраться из одеяла. – Твой отец, к великому сожалению, и есть та самая бездарность.
Девочка окончательно проснулась и требовательно захныкала.
– Ну чего ты, Белочка? – усмехнулся юноша, взяв её на руки. – Хотя я тебя понимаю. Если бы мой отец был таким бездарем, я бы тоже плакал. Полюбуйся, – и поднёс малышку к холсту. – Это должен был быть портрет твоей мамы, но получилось непонятно что.
Белла не выпускала изо рта крохотный пальчик, непонимающе смотрела то на картину, то на лицо папы, но хныкать почти перестала.
– Думаю, ты нарисуешь гораздо лучше.
Он широко улыбнулся, свободной рукой взял жёлтую краску, окунул в неё палец дочки, а после приблизил маленькую ручку к холсту. Белочка издала один из тех восторженных, непонятных звуков, на которые способны только самые крохотные детки, и тронула картину, оставив на ней яркий отпечаток.
– Неплохо! – со смехом подытожил Владислав. – А если дополнить, получится солнышко. Давай вместе попробуем.
Взяв руку дочки в свою ладонь, он принялся водить измазанным в краске детским пальчиком вокруг готового отпечатка, до тех пор, пока мазки ни стали похожи на солнце.
– Ничего себе! Да у тебя задатки настоящей художницы!
Несчастный дворянин тонул в словах, которые никогда не скажет, и в мыслях, которыми никогда не поделится; держался за крохотное запястье дочери, как за последнюю ветку в вязком болоте, которое его вот-вот поглотит.
В этот момент дверь спальни открылась. В проёме появилась сонная Дарья. Она поёжилась от осеннего холода и натянула на плечи принесённый с собой плед.
– Влад, ты чего? Ты на часы смотрел? Белле спать давно пора.
– Иди сюда, – вполголоса позвал возлюбленную Владислав, умиляясь тому, как пальчики Белочки перебирали воротник его рубашки. – Посмотри.
– Вижу, – подойдя к холсту, барышня не смогла сдержать улыбку. – Очень похоже получается. Только нос у меня другой формы, но это мелочь. Ты – настоящий гений!
– Да это пустяки, ты сюда посмотри, – Оболенский указал на мазки в правом углу картины. – Угадай, чья это работа?
– Даже не догадываюсь, – со смехом отозвалась избранница.
– Наша дочь растёт великой художницей, – ответил он, опуская засыпающую девочку на кровать.
– На самом деле, это очень здорово. Но мне немного грустно осознавать, что в нашей семье я самая посредственная.
– Не говори глупости, родная. У тебя, например, очень лёгкий и красивый поэтичный слог.
– Вот только я давно ничего не пишу, – в голосе Дарьи послышалась явная тоска. – Как-то не тянет, хотя предрасположенность есть. Влад, я не могу уснуть. Мне очень страшно.
– Мы же всё обсудили, – мягко улыбнулся светловолосый красавец. Главное – делать вид, что всё в порядке. – У тебя нет причин не верить мне. Я никогда прежде тебя не подводил.
– Я знаю. Просто…
Мысли в голове девушки менялись с удивительной скоростью: ещё минуту назад она раздумывала, что будет делать в доме тёти, а сейчас ей вдруг стало невыносимо горько от осознания того, что она так и не раскрыла свой творческий потенциал.
– Я за всю жизнь столько романов, пьес и стихов прочла! Я бы таким человеком могла стать, если бы не всё это.
– «Всё это» – это что? – уточнил Владислав.
– Да вся грязь, которая началась ещё в детстве, – она решила не вдаваться в подробности, зная, что возлюбленный и так осведомлён об этом в полной мере. – А ты подтрунивать вздумал?
– Ни в коем случае! – молодой человек смешал белую и чёрную краски и теперь недовольно смотрел на результат своих действий, ибо серый цвет получился не таким, как он изначально представлял.
– Вот и нечего тут, – не зная, что ответить, Дарья изобразила лёгкую обиду.
– Дашенька, прекраснейшая из женщин, только ты можешь выглядеть так небрежно, но одновременно соблазнительно, – вдруг совсем ни к месту сказал избранник.
А потом отложил в сторону краску и бросил восхищённый взгляд на плечо юной дворянки, с которого сползала лямка ночной сорочки.
– Да не болтай.
– Нет, я серьёзно. Посмотри, как у тебя волосы лежат…
– Да я вообще вся растрёпанная. С волосами нужно что-то решать: в распущенном виде они выглядят неаккуратно, а высокие причёски я не люблю.
Владислав заинтересованно хмыкнул, подошёл к невесте и сел рядом. Несколько секунд он внимательно осматривал завидную тёмную шевелюру, а затем накрутил на палец одну из прядей.
– Может, тебе другую причёску попробовать? И необязательно высокую? Подожди, я сейчас что-нибудь придумаю.
Он напряг память, вспоминая, какие красивые косы плела его мама частенько приходившей к ним соседке – рано осиротевшей девушке лет шестнадцати, имени которой он уже не помнил, а, может, и не знал никогда.
– Ты очень красивая, – прошептал аристократ, отодвинув занавес чёрных локонов и поцеловав хрупкую девичью шею. – Le plus convoite.
– Скажешь тоже, – Дарья беззвучно засмеялась. Путаница в мыслях и спящая рядом дочь помешали ей в полной мере отдаться чувствам.
– Сейчас попробую заплести косу, – волосы струились меж пальцев юноши. Неяркий свет свечей впивался в его серые глаза, заставляя их лихорадочно блестеть.
– Я не видела, чтобы знатные барышни носили косы.
– Это будет не просто коса. Я планирую соорудить кое-что необычное.
Пригладив густую копну, он отделил от верхней части волос три средние по толщине пряди. Дарья прикрыла глаза; её одновременно умиляла и забавляла осторожность его действий.
– Да ты мастер на все руки!
Тем временем Владислав переплёл левую и центральную пряди волос, удивляясь тому, как быстро он сообразил, что нужно делать, и как точно воображение нарисовало ему уже готовую причёску.
– Очень приятные на ощупь волосы. И почему я раньше с ними не возился?
Дарья вздохнула, подумав, что это неприкрытая лесть. Она знала, что из-за отсутствия ухода её волосы стали сухими и ломкими. Может, начать мыть их отваром крапивы, как советовала тётя?
– Asses bien, – усмехнулся Оболенский, не забывая переплетать левую и правую пряди.
– Опять твой французский! – с притворным возмущением произнесла избранница.
– Получается очень неплохо, – озвучил перевод фразы Владислав, проведя пальцами свободной руки по нежной шее.
Дарья вздрогнула. Именно обратная сторона шеи была одной из её самых чувствительных зон. Когда на смену пальцам пришли губы, она судорожно вцепилась в простыню.
– Ну что ты? Не сейчас же…
– А я ничего не делаю, – в подтверждение своих слов парень чуть отстранился и засмеялся.
Он продолжил плетение, чередуя боковые пряди с дополнительными из свободной зоны, и уже через пару минут держал в руках объёмную косу необычного вида.
– Нужно чем-нибудь зафиксировать, – Владислав оглянулся в поисках резинки или заколки, но, не найдя ничего подходящего, достал из причёски две пряди, слегка растрепав косу, и перевязал у самого конца. – Не слишком туго затянул?
– Нет, – ответила Дарья.
Ей не терпелось посмотреть на результат столь кропотливой работы. Она вскочила с кровати, дабы подойти к зеркалу, но возлюбленный протестующе опустил руки на её плечи.
– Я ещё не закончил. Если косу украсить заколкой, будет совсем другой вид.
Когда Дарья наконец-то подошла к трюмо и увидела своё отражение, её лицо озарила счастливейшая улыбка.
– Какая красота, Влад, любимый! Я и не знала, что ты так умеешь.
– Я и сам не знал. Как-то само собой получилось. Выглядит, правда, не так аккуратно, как я планировал, но рад, что тебе понравилось.
– Только эта красота до утра не продержится. Во время сна испортится…
– Ничего страшного. Мы поправим.
Парень хотел сказать ещё что-то, но мысли, не отпускающие его с того самого момента, как он поцеловал девушку в шею, слишком будоражили воображение. Подойдя к ней вплотную, он сложил руки на стройной талии, и уже был не в силах о чём-то размышлять; пальцы сами принялись стаскивать кружевную ночную сорочку.
– Только не здесь. Белла может проснуться, я не могу так…
Слегка сжав запястье невесты, Владислав потянул её в коридор. Вокруг стояла душная полутьма, на кухне, несмотря на поздний час, слышалась возня. Дарья медленно двинулась в соседнюю комнату, но чужие порывистые руки прижали её к стене.
– Какого чёрта? – прошептала Ведьмочка, озираясь по сторонам. – Здесь нас могут увидеть!
– Ты даже возмущаешься соблазнительно…
Оболенский прикрыл глаза и осыпал лёгкими поцелуями нежную шею и плечи, на одном из которых ещё болталась лямка шелковой сорочки. Его руки между тем скользили всё ниже.
– Только ты можешь выглядеть так привлекательно даже в потрёпанной рубашке, – хрипловато пробормотала Дарья. – Но что на тебя нашло, боже мой…
– Я не могу справиться с собой, – выдохнул он в приоткрытые пухлые губы и приник к ним тягучим поцелуем.
По телу девушки пробежала волна сладкой дрожи, появилось чувство, будто её набили сладкой ватой. Казалось, даже воздух между влюблёнными стал плотным.
– Только не здесь… – простонала она, ощущая, как гибкие пальцы раздвигают её бедра. – Пожалуйста, мне неловко.
– Ты сама не до конца понимаешь, о чём просишь, – Владислав снова усмехнулся – ласково, пока ещё сдерживая себя. – Хоть где-то мне пригодились многочасовые уроки игры на музыкальных инструментах, – прошептал он, приходя в неподдельный восторг от того, как она дёргалась и извивалась под напором его быстрых рук.
Он умел ласкать осторожно, но искусно. Прикосновения и поглаживания суммировались и неожиданно, в один момент, доводили партнёршу до истомы.
– Я говорил о том, как ты красива? – дыхание Владислава превратилось в хрипы.
Ноги Дарьи стали негнущимися, но жених удержал её за талию свободной рукой.
– Пожалуйста… – снова всхлипнула девушка.
Теперь она действительно плохо понимала, что ей нужно. Дрожь становилась всё слаще и неуемнее. Она потянулась к губам Владислава, но тот вдруг впился в её шею, оставив на бледной коже багровый засос.
– Такая девушка, как ты, просто создана для любви…
Оторвавшись от шеи избранницы, Оболенский всем телом вжал её в стену, провёл ладонью по напрягшемуся животу и вдохнул неповторимый аромат тёмных волос.
– Пойдём, – кивнул он на дверь соседней комнаты.
Дарья затуманенным взором огляделась вокруг. Её глаза настойчиво молили о чём-то, сухие от страсти губы судорожно вбирали в себя воздух. Кое-как оторвавшись от стены и с трудом передвигая онемевшие ноги, она потянула возлюбленного в спальню.

***
– Главное, запомни, тебе нужно нормально питаться. Совсем отощала. Чаю побольше пей, – Владислав завершал последние приготовления невесты к отъезду, укладывая книги в большую сумку. – И, пожалуйста, постарайся спать ночами.
Дарья стояла поодаль, стараясь сохранять спокойное выражение лица, хотя внутри бушевали эмоции. Всего через два часа она должна будет покинуть человека, без которого не видит себя.
– С Белочкой всё будет в порядке.
Прошедшим вечером будущие супруги долго говорили на эту тему, и в итоге решили, что Даша не может заявиться к тёте, держа ребёнка подмышкой. Да и это слишком уж большая ответственность. Владислав не осуждал невесту. Да, Даша не чувствовала такой прочной связи с дочерью, но во-первых, она ещё очень молода, а во-вторых, у неё самой не было детства, и это оставило свой серьёзный отпечаток; молодая барыня по сей день мнила себя девочкой, которой не дозволено делать самостоятельных шагов.
Дарья и сама всё понимала. О Белочке она заботилась по мере сил, но сейчас малышке будет лучше остаться с отцом. Ухаживать за ней Владислав уже научился, да и обезопасить сможет. И вообще, вряд ли недоброжелатели настолько бесчеловечны, чтобы навредить младенцу.
– Ты прямо сама не своя, – вздохнул Оболенский и обнял избранницу за плечи. – Может, тебя тревожит ещё что-то помимо того, о чём мы говорили?
– Господи! Я очень боюсь за тебя, за Беллу… И я не уверена в себе. Не знаю, чего ожидать…
– Хорошо, – он указал на кресло. – Давай сядем и постараемся во всём разобраться. Время у нас есть. Приступы ярости и видения у тебя случаются только в переломные моменты, именно поэтому я попрошу тебя во время пребывания в деревне общаться только с теми людьми, которые не оказывают на тебя дурного воздействия. В разговорах с тётей избегай личных тем, не отвечай на провокационные вопросы. И ещё, я знаю, что тебя пугают темнота и зеркала, поэтому постарайся засыпать при свете свечей и не смотреть в отражающие поверхности после захода солнца.
Дарья слушала избранника, открыв рот. Казалось, он видел её насквозь, вместе с её самыми потаёнными чувствами и страхами.
– Книгами я тебя снабдил. Так что, скучать тебе не придётся.
– Ты будешь меня ждать? – голос девушки прозвучал на редкость звонко, что совсем не вязалось с её подавленным видом.
– Конечно. Мы будем ждать: я и Белочка. И очень скоро приедем за тобой.
Дарья улыбнулась в ответ. До отъезда оставалось совсем немного времени.

***
– Кто же так одевается осенью? – ворчал Владислав, укутывая шею Дарьи платком. – Пуговицы расстёгнуты, перчаток нет. Наказание какое-то! Возьми, – он протянул ей свои рукавицы. – В дороге их лучше не снимать.
– Ты не потерял адрес? – уточнила девушка.
– Всегда со мной, – улыбнулся молодой человек, вынув из кармана клочок бумаги.
– Влад, я тебя очень прошу…
– Я помню, моя хорошая. Всего на несколько дней. Я буду писать тебе, но, думаю, сам приеду раньше, чем дойдёт письмо.
После Оболенский подошёл к ямщику, который упорно отводил взгляд от трогательной сцены прощания.
– Надеюсь, ты понимаешь, что тебя ждёт, если с этой девушкой в пути что-нибудь случится? – спросил он ледяным тоном.
– Не переживайте, господин! Всё будет хорошо.
– Если что, я тебя из-под земли достану. Дашенька, пора отправляться.
Дарья, словно неживая, подошла к саням. Нет, она будет держаться до последнего, не закричит и не заплачет.
– До скорого! Помнишь, что я тебе говорил?
– Питаться нормально. И много гулять на свежем воздухе…
– Правильно, а ещё?
– Не смотреть в зеркала по ночам, избегать незнакомых людей, не говорить лишнего тёте…
– Видишь, какая ты умница… – Владислав прижал её к себе. Несмотря на общую напряжённость и загруженность посторонними мыслями, он ясно ощутил, как его сердце разрывалось в клочья.
Барышня села в сани; чем быстрее это закончится, тем легче ей будет. Но через несколько секунд, когда извозчик уже взмахнул кнутом, подскочила и, задыхаясь от нахлынувших рыданий, бросилась на шею ещё стоящего рядом жениха.
– Хороший мой! – зашептала она, зарывшись пальцами в чужие волосы. – Мне так плохо, так страшно! Если с тобой что-нибудь случится, я просто…
– Перестань, я сейчас сам заплачу! – безусловно, это было самое тяжёлое расставание в его жизни. – Помни, что я пообещал. Ты у меня – единственная, я всё ради тебя сделаю.
– Я напишу, как только приеду…
С трудом отстранившись, девушка в последний раз поцеловала прохладные губы юноши и снова села в сани. Владислав некоторое время смотрел ей вслед, а затем направился в дом. Нельзя терять ни минуты. Нужно было начинать заниматься делами уже сейчас.

***
– Почему ты здесь? От тебя не было вестей больше года, а теперь ты просто заявилась, будто ничего не было? Ты считаешь, что поступать так с близкими людьми – в порядке вещей?
За это время Полина Александровна очень изменилась. Видно, на ней сказался сильный стресс: на лбу пролегли глубокие морщины, русые волосы тронула седина, глаза потускнели, спина сгорбилась. Встав посреди дверного проёма, женщина смотрела на блудную родственницу с укором, переходящим в облегчение: она уж боялась, что навсегда потеряла Дашу.
– Тёть Полин, я…
Дарья оказалась совершенно не готова к серьёзному разговору. Половину пути она проплакала, выбилась из сил и хотела только согреться и заснуть.
– Да что «тёть Полин»?! Вырастила, выкормила, а что в ответ? Чёрная неблагодарность! Ты знаешь, что в Москве делается? Твой муж лично каждого из соседей опросил! Мы с твоим отцом грешным делом думали, что тебя уже на свете нет! Ты соображаешь, что натворила?!
Поднятая вверх рука рассекла воздух, щёку юной дворянки обожгла пощёчина, но та не воспротивилась, даже не закрыла лицо.
– Гадина малолетняя! Так издеваться! Так родных людей изводить! Я год себе места не находила! И уже молчу о том, какой это удар по репутации! Какой позор на мою седую голову! – продолжила голосить женщина. – Завести роман на стороне! Сбежать от законного мужа!
– Тёть Полин, пожалуйста! – взмолилась Дарья.
– Видеть тебя не могу! – голос тётки задрожал. – После всего этого! Мне-то могла написать! Будто я раньше тебя не прикрывала! Никого не жалеешь! Ни до кого, кроме себя любимой, дела нет!
– Простите, – только и могла пробормотать опальная племянница.
Конечно, она могла бы напомнить о себе, но боялась что тётя её не поймёт. Девушка и так чувствовала стыд перед Константином Борисовичем, которого они с Владом втянули в свою историю. К тому же, она слишком хорошо знала Полину Александровну – долго хранить столь огромную тайну тётя бы не смогла, рассказала бы обо всём брату, а дальше дело за малым.
– Иди туда, откуда пришла! Раз променяла родных людей на бог весть кого! Что, полюбовник за дверь выставил, и сразу прибежала? Вспомнила о женщине, заменившей тебе мать?
– Да куда же я пойду? – простонала Дарья. – Меня никто не выставлял, просто… Хорошо, если хотите, я уйду.
Ничего не оставалось. Нужно было искать ямщика и оправляться обратно. Пусть Владислав делает с ней, что хочет, но и в Петербург она не поедет; останется дома. Это была изначально провальная идея, потому что проблемы нужно решать вместе.
– Дашенька! – вдруг заголосила Полина Александровна и сжала бывшую воспитанницу в объятиях. – Прости меня, дуру старую! Я так рада, что с тобой всё в порядке! Просто ещё не могу поверить, что ты уехала, ничего мне не сказав! А я ждала…
Глаза Дарьи изумлённо распахнулись. Даже когда они жили вместе, тётя редко обнимала её и говорила добрые слова.
– Да ладно Вам, – пробормотала она, погладив чужие седые волосы. – Не за что извиняться.
Наплыв эмоций прошёл быстро. Полина Александровна высморкалась в уголок шали и утёрла слёзы. Её блёклые глаза вновь укоризненно сверкнули.
– Проходи, раз приехала. Не на улицу же тебя выгонять. Отцу-то написать? Слыханное ли дело, блудная дочь объявилась!
– Ни в коем случае! – отчеканила барышня, не особо, правда, надеясь на благоразумие родственницы. – Иначе мне снова придётся скрываться, но уже в другом месте. Да и неужели он до сих пор не успокоился? Его никогда особо не волновала моя судьба.
Собеседница закатила глаза. Но в словах племянницы была доля правды. Тем более, у Григория давно появились дети от второго брака.
– Хорошо, помолчу.
Женщина отошла в сторону, впустив воспитанницу в дом, а в коридоре помогла ей раздеться.
– Господи, как похудела-то! В чём только душа держится? Растрёпанная, голодная, холодная…
Но Дарья не обращала внимания на эти слова. Она словно вернулась на десять лет назад и с неподдельным интересом рассматривала подзабытые картины, шторы и узоры на стенах. А ведь здесь прошла вся её осознанная жизнь…
– Надеюсь, ты понимаешь, что нам предстоит очень долгий разговор? – угрожающе зашипела Полина Александровна. – Поведаешь о своих похождениях.
– Потом, – пискнула девушка, двинувшись к комнате. – Я очень устала.
Одна из прислужниц, взяв вещи визитёрши, пошла за ней. В комнате, казалось, не изменилось ровным счётом ничего. Даже ковёр, которого Дарья так боялась в детстве, остался пыльным.
– Оставь всё здесь, – кивком головы молодая госпожа указала на один из углов комнаты. – Не хочу, чтобы мои вещи кто-то трогал. Я сама их разберу.
– Надолго приехала-то? – донёсся из коридора окрик хозяйки дома. – Сейчас чай пить будем!
Происходящее казалось пожилой женщине приятным, но тяжёлым сновидением. Она не знала, как себя вести, и что сделать в первую очередь: всё-таки написать брату, приготовить что-нибудь праздничное, вновь обнять племянницу, или отвесить ей ещё одну пощёчину.
Дарья подошла к окну и устремила взор на тусклый пейзаж.
– Принеси, пожалуйста, бумагу и чернила, – обратилась она к девке. – И можешь быть свободна.
Через несколько минут аристократка принялась за письмо:

Здравствуй, мой любимый, дорогой Вальдемар.

«Пишу тебе сразу по приезду, как и обещала; только зашла и сразу принялась за письмо. Доехала я хорошо, почти не замёрзла. Ещё раз спасибо за заботу и рукавицы. Тётя встретила меня неприветливо, но затем смягчилась. Когда вернусь обратно, расскажу подробнее. Не могу много писать – очень устала и хочу спать. Одного боюсь – что она напишет отцу. Хотя дела наши и без того очень плохи. Но, вообще, она хорошая женщина, несмотря на тяжёлый характер. Надеюсь, я вас вскоре познакомлю.
В комнате, кажется, ничего не изменилось с момента моего отъезда, разве что пыли на столе стало побольше. Пишу обо всей этой ерунде, а внутри разгорается пожар – так мне больно и страшно от разлуки с тобой и дочерью!
Каждый мой вздох, каждый прожитый мною день – для тебя. Я всегда боялась полюбить кого-то так безумно, чтобы сгорать от страсти, рыдать и рвать на себя волосы от ревности, но только сейчас понимаю, какое это вдохновляющее чувство.Когда ты был рядом, я готова была свернуть горы.
Кажется, я всё могу продать, растратить и сжечь, чтобы поскорее увидеть тебя, мой родной. Жду ответа каждую минуту».
Твоя Дарья.


– Ты чего там засела, как затворница? – вновь раздался громогласный окрик.
– Я сейчас выйду! – откликнулась девушка и, спрятав письмо в одну из книг, направилась в столовую.
– Садись, ужинать будем. Проголодалась, наверное, с дороги-то. Нет, я до сих пор не верю! – завела арию Полина Александровна, едва гостья появилась в проходе.
– Я пока не голодна, спасибо.
– Не голодна она! Куда там! Высохла вся, смотреть страшно. Ещё и романы крутишь. Полюбовникам обычно такие не нужны.
– Да хватит уже! – Дарья едва удержалась, чтобы не ударить кулаком по столу.
За годы бесконечных упрёков она привыкла ко многому, но такое оскорбительное слово как «полюбовник» в адрес единственного близкого ей человека и отца её дочери, доводило девушку до белого каления.
– Ладно, – отмахнулась женщина. Она помнила, что перебранки с воспитанницей никогда ни к чему не приводили, и если она хотела, чтобы Даша с ней чем-то поделилась, ей нужно быть мягче. – Будто нам после долгой разлуки поговорить не о чем. Как ты жила всё это время? Муж-то твой первым делом ко мне приехал, расспрашивать начал, что да как…
– «Если бы она знала, что я пережила!» – подумала Дарья, усаживаясь за стол и наблюдая, как девки разливают по тарелкам горячий суп.
– Ешь давай. Безо всяких разговоров! А то любезный твой, каким бы хорошим он ни был, другую себе найдёт, не такую высохшую.
– Выражения у Вас, тётя… Ниже среднего, конечно, – девушка стала запихивать в себя суп. Он вяло поблёскивал жареным луком и настоявшимся жиром. – Завтра поговорим. Я скоро спать пойду.
– Спать? В восемь часов вечера? Ну ладно, дело твоё. Помни, ночью из комнаты выходить тихо, только в случае необходимости.
Племянница кивнула, убрала тарелку с недоеденным ужином, почти бегом добралась до комнаты, плотно захлопнула дверь и достала из книги письмо. Найдя ножницы, она отрезала прядь своих волос и завернула её в пожелтевшую от времени бумагу. На душе было очень неспокойно, но она отгоняла от себя эти мысли.
Через полчаса дворянка зажгла ещё парочку свечей и села у окна, взяв в руки одну из книг; нужно погрузиться в чтение где-то до четырёх утра, а дальше ничего не страшно. Потом её разбудят прислужницы, и начнётся новый день. Она вдохнула запах страниц: особый аромат пыли, древесины, даже, как показалось Дарье, миндаля; дыхание старины, чего-то увлекательного и прекрасного настолько, что на глазах проступали слёзы.
Подумав о том, что этой книги недавно касались пальцы Владислава, девушка прижала её к губам, а после ещё раз огляделась вокруг и, не увидев ничего страшного или подозрительного, принялась читать. Барышня читала долго, с упоением, лишь изредка отвлекаясь на моросящий за окном дождь. Так она вскоре и уснула: положив голову на подоконник и держа на коленях книгу.

***
Владислав сидел в углу комнаты; то остервенело грыз ногти, то кромсал зубами нижнюю губу.
В юношестве он читал, что для некоторых людей отведён собственный ад, в котором всё подчиняется одной цели – сделать твоё существование невыносимым. Может, и он уже умер? Хотя Люцифер не стал бы придумывать столь хитроумные ловушки для него одного. Велика честь! Парень нервно усмехнулся. Какие глупости иногда приходили в голову!
Рядом с ним лежала закутанная во множество одеял Белочка; казалось, она понимала и чувствовала всё происходящее. Пальцы молодого отца заскользили по её голове, нащупав мягкие углубления, и малышка пискнула, подобно обиженному котёнку.
– Что же нам делать, Белочка? – спросил Владислав, которого сейчас держало на плаву лишь присутствие этого крохотного живого комочка.
С отъездом Дарьи он будто осиротел в один миг. Решение навалившихся проблем нужно было придумать к утру, но голова ничего не соображала, мысли скакали, как черти в решете. Он прижал дочь к себе; та сделала попытку вытащить ручку из одеяла, но через мгновение затихла.
– Так грустно, – прошептал Оболенский, прислушиваясь к дыханию ребёнка. – Я ведь очень люблю твою маму. Но у нас никак не получается быть счастливыми.
Перед глазами вдруг возникли геометрические фигуры, закружились, завертелись, начали разрастаться до огромных размеров. Сознание аристократа просто не могло вынести этого, – он слабо застонал, но в следующую секунду услышал стуки во входную дверь.
Шестое чувство подсказывало, что ничего хорошего эти раздавшиеся глубокой ночью звуки ему не принесут. Девок Владислав распустил ещё вечером, – если в дом нагрянут непрошеные гости, это может обернуться чем угодно, и ему ни к чему свидетели. С утра пригласит кормилицу для Белочки, и достаточно. А его бывшие прислужницы отныне могут жить как им заблагорассудится.
Но в этот момент душу дворянина сковал страх. Он был совсем один, не считая дочери, о безопасности которой нужно было позаботиться в первую очередь. Владислав поднялся на ноги и посмотрел в серые глаза малютки, которая, словно почувствовав неладное, попыталась вцепиться в воротник его рубашки.
– Не подведи меня, Белочка. Веди себя как можно тише.
Молодой отец распахнул шкаф, уложил Беллу на ворох зимней одежды и вылетел в коридор. Немного постоял в раздумьях, затем метнулся на кухню и схватил нож; нужно спрятать его в рукаве рубашки. Так, на всякий случай.
– Откройте! – послышалось с улицы.
Оболенский распахнул дверь. Перед ним стоял продрогший от холода мужчина лет сорока.
– Здравствуйте. Чем могу быть полезен?
– Мне бы чернила и бумагу… Нужно срочно написать письмо, – начал незнакомец, но его беглый взгляд и неуверенная интонация буквально кричали, что он придумывал это на ходу.
– Нет у меня, – бросил Владислав и уже собирался закрыть дверь, но в следующую секунду в его ушах зазвенело, а по голове словно ударили кувалдой.
Ещё не понимая, что произошло, он опустился на пол. Инстинктивно поднёс ладонь к виску, но крови не было.
– Твою мать, Сашка! – раздался ещё один голос, чуть выше и мягче первого. – Что ты сделал? Разве я тебя об этом просил?!
Владислав схватился за стену. Голова закружилась так, что стало трудно удерживать равновесие. Он попытался осмотреться вокруг. Входная дверь захлопнулась. Половицы заскрипели, прогибаясь под нервными шагами.
– Здравствуй, старый знакомый, – вошедший темноволосый мужчина склонил голову набок, и на пострадавшего взглянули насмешливые карие глаза. – Боже, на тебя так вблизи посмотришь – совсем мальчик! Даже неловко с таким молодым и несмышлёным счёты сводить.
– Это ты? – присвистнул Владислав, каждым мышечным волокном почувствовав возвращающуюся к нему силу. – Что ж, здравствуй. Давно не виделись.
Он дёрнулся, но тело не слушалось. Тёплые волны накатывали и уходили.
– Возомнил себя самым умным? – набросился на хозяина дома незнакомец, недавно просивший у него чернила и бумагу. – Знаешь, что с такими, как ты, обычно делают?!
– Саша, успокойся, – примирительно попросил Скрябин, который, кстати, за прошедшее время совсем не изменился. – Мы сюда не морды друг другу бить приехали.
Владислав нащупал нож под рукавом рубашки. Что ж, пока эта вещь здесь, у него остаётся надежда на спасение. Лишь бы Белочка не заплакала…
– У меня мало времени, – продолжил Николай. – Поэтому я спрошу напрямую – где Дарья?
Губы Оболенского растянулись в издевательской ухмылке. Дырку от бублика этот дурак получит, а не молодую жену!
– Можете не утруждать себя поисками, они всё равно ничем не увенчаются.
– А ты ещё глупее, чем я думал.
– Неужели? А мне кажется, всё наоборот. Идиот здесь – только ты, причём, полный. Решил влезть в жизнь других людей, потому что своей собственной давишься, как холодной манной кашей?
– Да что ты говоришь! А не ты ли влез в чужую жизнь и разбил чужой брак? Я всего лишь хочу вернуть то, что принадлежит мне по закону.
– Все разговоры с Дарьей – только через меня.
Николай изменился в лице. Несколько секунд он сидел неподвижно, затем процедил:
– Вот паршивец…
Это слово, видимо, спровоцировало его соратника на активные действия. Владислав хотел что-то ответить, но зубы вдруг клацнули друг о друга, и в следующий миг его загребли ногой под стол. Чужие заскорузлые руки схватили его за взлохмаченные волосы и ударили лицом об пол.
– Вот сволочь! Думаешь, если знатную фамилию носишь, тебе всё можно?!
Владислав изогнулся всем телом, вытянул ноги и ударил противника в живот. Сашка взмахнул руками и ударился виском о подлокотник кресла. Оболенский понял, что сейчас ему необходимо воспользоваться дереализацией противника, иначе он будет соскребать с пола свои мозги. Остатки не затуманенного разума воспроизвели картину произошедшей в кабаке год назад драки. Страх развился быстро, принеся с собой целый набор ощущений и заставив подчиниться схватке, но вскоре его сменило осознание опасности. Нож давно вылетел из рукава и теперь валялся в углу. Владислав осознавал, что если его соперники поднимут холодное оружие, он окажется в ловушке, поэтому нельзя позволять им подняться на ноги.
Но долго удерживать двух рослых мужчин он не смог. Вскоре молодой дворянин почувствовал жгучую боль в затылке и отшатнулся; часть его волос окрасилась в ярко-алый цвет.
– Сволочь! – вновь прошипел Сашка.
Владислав метнулся в угол и схватил нож. Кровь капала за воротник, заставляя кожу покрываться мурашками. Тело начало раскачиваться в такт нахлынувшим волнам: стало спокойно, уютно и потянуло в сон.
– Да ты ему голову проломил…
Владислав сделал попытку плотнее сжать рукоять ножа, но руки неожиданно ослабли. Он словно тонул в тумане, время от времени проваливаясь в кромешную темноту. Подсознание издало вопль ужаса – если он уснёт, то уже не проснётся. Но тут тишину расколол плач младенца.
– Что это? – отрезвился пьющий воду из жестяного ковшика Саша.
– Кажется, ребёнок плачет, – почесал в затылке Николай.
– Какой ещё ребенок? Давайте узнаем, где Ваша жена! Он всё расскажет, какая ему уже разница! Всё равно подохнет скоро!
Владислав хотел закричать, но с губ сорвался только хриплый стон. Господи, что же будет с Дашей?! В один день потерять любимого человека и крошечную дочь. Да она этого не переживёт! А ведь он поклялся ей, что с ним ничего не случится.
– Послушай, – подошедший Скрябин вклинился в, как ему казалось, поверженного соперника презрительным взором. – Какого чёрта ты такой упрямый? Я всего лишь…
Мужчина не договорил. Оболенский зажмурился и наотмашь ударил ножом. Он не видел и не понимал, куда бил, лишь когда сталь вонзилась во что-то мягкое, не дающее вынуть её обратно, распахнул глаза и увидел, что изо рта недруга тонкой струйкой стекает кровь, а в животе виднеется зияющая рана. В воздухе повис противный металлический запах.
Владислав ожидал, что сейчас его сознание погрузится в забытье, но этого не случилось, – он по-прежнему понимал, КТО перед ним, и ЧТО он только что совершил.
– Мне очень жаль… – выдохнул парень, бросив прощальный взгляд на своего старого врага. – Но я не мог допустить, чтобы всё закончилось вот так.
Саша отрезвился. Его зеленоватые глаза расширились от ужаса. Он хотел побежать, но ноги будто приросли к полу.
Оболенский вновь ощупал свой затылок. Разобраться с незваным гостем нужно как можно быстрее, иначе он потеряет много крови. Вот она – та самая точка невозврата. Если не закончить начатое, Сашка всё расскажет полиции. И добро пожаловать в ссылку. Или сразу на виселицу!
– Отойди от меня! – вскрикнул мужчина, но в следующую секунду по его голове, как поршень, ударил кулак.
– Я не хотел… Не хотел… – Владислав почти плакал, нанося новые удары по горячо дышавшему рту, груди, затылку противника, и не успевая удивляться нахлынувшей силе. – У меня не было выхода… Не было… Прости.
Схватив жестяной ковш, он в последний раз ударил им по голове недруга. Здравый смысл покинул его с легкостью взмаха крыла бабочки. Аристократ утробно завыл, опустившись на колени и вцепившись пальцами в волосы. Затем сдёрнул накидку с кресла и наскоро перевязал ею голову. Руки тряслись, как у нищего паралитика.
– Господи, зачем? – всхлипнул он, посмотрев на учинённую здесь Варфоломеевскую ночь. – Зачем? Ты ведь мог расторгнуть брак через пять лет. Почему тебе не сиделось на месте? – парень потряс бездыханное тело Скрябина за плечи. – Почему, твою мать?! Ну теперь спи… Прости меня и спи. Этот мир всё равно не так уж хорош, – новоявленный убийца устремил поплывший взор в сторону окна. – Он холодный и прогнивший.
Рука схватилась за орудие убийства. Ещё миг – и всё закончится. Ему не придётся жить с грузом на сердце. Нож пополз к сонной артерии. Одно нажатие… Только одно.
Но из спальни вдруг снова раздался пронзительный плач; словно лёгкая, но назойливая мелодия, которая становилась всё настойчивее и быстрее. Через пару мгновений Владислава вырвало бесцветной жидкостью без запаха. Что он делает, полоумный?! Он побежал в спальню и провалился в звук отчаянного плача, перестав замечать происходящее вокруг.
– Тише, тише… Белочка. Никто тебя не обидит, пока я рядом.
Потная рубашка прилипла к телу, повязка на голове отяжелела от крови. Ткань одеяла, в которое была замотана Белла, заскользила в судорожно сжатых пальцах. Оболенский рухнул на пол и уложил тугой свёрток на свои колени.
– Как же так? В чём был виноват Скрябин? Да, противный, наглый… Но не заслужил он такой страшной смерти! Что я сделал? Что натворил?
Дворянин посмотрел на свои руки, потом зачем-то лизнул кончик указательного пальца, но выйти в коридор не решился. Пока только покорёженная дверь спальни напоминала о произошедшем.
– Ну ничего… Ничего, – это было последнее, что произнёс Владислав, прежде чем погрузиться в забытье.

***
Дарья лежала, свернувшись калачиком на неудобной кровати, в спальне, пространство которой освещалось лишь светом трёх восковых свечей. Настенные часы показывали четыре часа утра. Около двадцати минут назад девушка проснулась от чувства необъяснимой тревоги. В голове вспыхнула единственная мысль: «Это опять началось».
В комнате было душно, но бедняжку трясло как в лихорадке; хотелось укрыться чем-нибудь, помимо простыни, но дотянуться до одеяла она не могла. Ладно, это обязательно пройдёт. Как её учил Влад: в любой неприятной ситуации нужно постараться убедить себя, что через пять минут всё закончится. Ведь пять минут – это совсем немного. А если не сработает, просто повторить установку. Господи, Влад! Почему именно сейчас его не было рядом?
Дарья почти не удивилась, услышав шорох из дальнего угла комнаты. Ей стало даже интересно, какая тварь выползет оттуда на этот раз. Самыми страшными оставались видения, приходившие к ней в четырнадцать-пятнадцать лет. А дальше – ерунда.
Бросив взгляд на левую стену, она увидела лицо старика, покрытое глубокими морщинами; он обладал лишь одним глазом, на месте второго была кровоточащая глазница. Барышня рассмеялась. Боже, как забавно и нелепо! Ей было настолько безразлично происходящее, что она ни к месту подумала о существах, о которых ей когда-то рассказывала тётя – о так называемых дивьих людях. И всего-то у этих людей было в недостаточном количестве: одна рука, одна нога, одно ухо, один глаз. Чтобы передвигаться, они складывались пополам, жили где-то на краю света, а размножались, выковывая себе подобных из железа. Наверное, она увидела лицо того самого «дивьего» человека.
Дарья облизнула пересохшие губы и замерла, увидев, что старик открывает рот, пытаясь что-то сказать. Вот теперь ей стало страшно. Видения не опасны до тех пор, пока остаются беззвучными; от всех этих людей без лиц, стариков и монстров можно спрятаться, попросту накрыв голову подушкой. Но едва они начинают говорить, лучшее, что ты можешь сделать, – бежать, а если такой возможности нет, вылить на себя кувшин холодной воды.
– Убей, – прошамкал старик.
Дарья во все глаза смотрела на него. Она не могла кричать, горло распухло, из полусомкнутых губ вырвался лишь унизительный писк. Девушка огляделась вокруг в поисках ёмкости с водой, а лучше – ножа или ещё чего-нибудь острого, чем можно было бы пустить себе кровь, но поблизости ничего не оказалось.
– Влад! – позвала несчастная.
– Убей, – уже суровее произнесло лицо на стене.
Барыня не поняла, как это произошло, но в один момент она словно очнулась, соскочила с кровати и, потянув за собой одеяло, бросилась из комнаты.
Коридор не был ей знаком. Пол, стены, ковры, свечи… Забежать в какую-нибудь из комнат? Но вдруг там она столкнётся с чем-то ещё более ужасным? Позвать на помощь? Но кого? Это не тот дом, а значит, и люди здесь не те.
– Даша! Даша, чёрт тебя возьми!
Лёгкая пощечина обожгла щёку Дарьи, но мысли стали яснее и прекратился шум в голове.
– Помогло? – перед бедняжкой стояла отдалённо знакомая ей седовласая женщина. Одной рукой она сжимала её плечо и старалась заглянуть прямо в лицо.
– Что? Где я?
– Господи, так и знала! – заголосила Полина Александровна так громко, что на втором этаже проснулись прислужницы. – Говорила я Грише, нельзя тебя из деревни в большой город отправлять! Ты же юродивая!
Звуки чужого голоса привели Дарью в чувства; некоторые предметы уже казались знакомыми, но были расплывчаты.
– Я больше не потерплю этого в своём доме! – не унималась тётя. – Чёртова наркоманка!
И как она вчера обо всём не догадалась?! Болезненная худоба, сухая кожа, круги под глазами, вздутые вены на руках. Как же Полине хотелось запустить в своего непутёвого брата чем-нибудь тяжёлым! Подумать только, что сделал, отправил столь неприспособленную, замкнутую и глупую девицу в Москву, навстречу самостоятельной жизни. Что он мелочился? Лучше бы сразу вырыл яму и закопал её туда живьём!
– Даша, я понимаю, что ты в отчаянии. Но у меня есть знакомый доктор…
– Да о чём Вы? – спросила племянница. – Вы думаете, я наркозависимая?
– Умоляю, не нервничай.
Не найдя нужных слов, Дарья устремилась в ванную, склонилась над тазом и начала умываться, наслаждаясь ощущением прохлады.
– Не стоит отрицать очевидное. Ты не в порядке…
Девушка всхлипнула. Если глаза – зеркало души, то в этот момент её там не было; это как заглянуть в глаза покойника.
– Да, чёрт возьми! Я не в порядке! И никогда этого не отрицала! Если бы Вы почаще ко мне присматривались, то поняли бы, что мои проблемы начались ещё в раннем детстве! Я больна, но я не такой пропащий человек, каким вы все меня считаете! И мне очень жаль, что Вы, тётя, недовольны своей племянницей!
– Даша, прекрати! Я не говорила, что недовольна тобой.
– Но подразумевали! Я больше не собираюсь слушать всякий бред!
– Остановись сейчас же! – всполошилась Полина Александровна, как только младшая родственница зашла в свою комнату и начала переодеваться. – Куда ты собралась в такое время?!
– А иначе что? Доложите обо всём отцу? Докладывайте, мне уже всё равно! И может, в следующий раз, прежде чем бросаться столь серьёзными обвинениями, Вы подумаете, почему большинство родственников отказываются поддерживать с Вами связь!
Переодевшись, Дарья накинула на плечи пальто и принялась собирать привезённые с собой вещи. Движения её были быстрыми и нервными.
– Да куда тебя несёт! – женщина смотрела на происходящее, как на неслыханное преступление. – Тебе нельзя уезжать!
– Отойдите! Мне нужно домой.
– Милая моя, твой дом – это усадьба твоего законного мужа.
Дальнейшие слова Дарья слышала обрывками. Она хлопнула дверью так громко, что с косяка что-то посыпалось, и оказалась посреди тёмного, усыпанного осенними листьями двора. В памяти сразу всплыл один из самых спокойных и уютных дней детства: она тогда зачиталась найденной на дальней полке книгой – это был сборник необработанных, не тронутых цензурой русских сказок; выражения в них были похлеще тех, что сейчас Владислав выдавал. Видимо, тётя нарочно спрятала книгу подальше от воспитанницы.
Но Даша была в таком восторге, что даже обедала в своей комнате, не прерывая чтения. А к вечеру надела непромокаемые сапоги, закуталась в шаль, вышла на улицу и долго пускала кораблики в луже около двора. Едва начал накрапывать дождь, тётя позвала её в дом, пить чай с пирожками. И на душе у девочки было очень хорошо – ведь сейчас её ждала вкусная еда и весёлая книга, которую она сможет читать даже ночью, при свете свечей. А завтра начнётся новый день, в котором тоже будет что-нибудь интересное. И впереди целая жизнь…
– Даша, одумайся, пока не поздно! Зайди в дом. Тебе нужно выспаться, – послышалась мольба вышедшей на крыльцо Полины Александровны.
Она сильно перебарщивала и говорила с племянницей, как с пуганой собакой; выпученные от усердия глаза и круглый рот, которым она выделяла каждый звук, выглядели очень потешно.
– Поздно, – замогильным тоном отозвалась Дарья. – Я приеду, но попозже. Когда всё наладится.

***
Владислав не знал, сколько просидел в углу комнаты. Апатия отступила так же внезапно, как навалилась. В нескольких метрах от него лежали два трупа; они уже не истекали кровью, были обмыты и завёрнуты в ковры. Лужи алой жидкости Оболенский устранил с помощью обычных тряпки и ведра, провожая удовлетворённым взглядом каждую каплю. Потом полдня убирал разбитые и поломанные во время драки вещи.
Окровавленную одежду и орудие убийств он сжёг на заднем дворе, дождавшись, пока на улице будет безмолвная тишь, и убедившись, что пламя не привлекает к себе лишнего внимания, – к счастью, высокий забор помог. Огонь отражался в глазах Владислава, делая их поистине дьявольскими; ярко-оранжевые языки плясали, засасывали его, растворяли в себе, делали частью чего-то большого и опасного…
Он не спал вторые сутки. Или третьи. Чёрт знает, что там за окном – раннее утро или глубокая ночь. Не думал. Не ел. Галлюцинаций пока не было. Лишь голова болела и собственное отражение раздражало; пришлось занавесить зеркала и окна простынями.
Белочка не плакала. Когда они оставались вдвоём, она бывала очень спокойной. И сейчас словно не хотела напрягать папу. По понятным причинам Оболенский не приглашал кормилицу, – он сам ухаживал за дочерью, купал её в тёплой воде и кормил коровьим молоком; кажется, такое молоко можно давать с года, но выбора не оставалось. Да и это ненадолго.
Никому не была видна скорчившаяся на полу фигура. Парень смотрел на собственную тень и боялся, что сейчас она встанет и нападёт на него.
Несмелый стук в дверь показался дворянину барабанной дробью. Удивительно, но сейчас ему было всё равно, остались ли на его теле пятна крови. Он даже не позаботился об оружии «на всякий случай». Ноги затекли, и чтобы встать, ему пришлось ухватиться за угол стола. Кое-как добравшись до двери, Оболенский оттолкнул её от себя. На пороге стояла одна из соседок.
– Владислааав! – сахарно улыбнулась она, неприятно растягивая «а». – Вас что-то не видно совсем. Я уж волноваться начала, не случилось ли чего? Жена-то Ваша, кажется, уехала. Может, Вам помощь нужна?
– Какая помощь? Я не болен, зачем мне помощь? Со мной всё в полном порядке!
– Да что Вы? – удивилась немолодая женщина. – Я не об этом. Просто у нас здесь принято интересоваться делами и самочувствием друг друга.
Владислав попытался взглянуть на себя со стороны и осознал, что его поведение было более чем подозрительным, не говоря уже о внешнем виде: руки конвульсивно поправляли волосы, трогали щёки, нос и лоб. Глаза бегали, не в силах на чём-то сфокусироваться.
– А я Вам компотик принесла. И яблочки из своего огорода. Не побрезгуйте, они очень вкусные, жена варенье сварит.
– «Какие, к чёртовой матери, яблочки!» – чуть не вырвалось у Оболенского, но он сделал над собой усилие и изобразил улыбку, приняв из рук с крючковатыми пальцами небольшой пакет. – Большое спасибо, Вы очень добры.
– Ой, пустяки! Если что-то понадобится, только скажите. Овощи, например, фрукты…
– Молоко! Очень нужно, правда. Заплачу сколько угодно.
– Что же Вы сразу не сказали? Да у меня этого молока…
– Замечательно. Принесите, пожалуйста, к завтрашнему утру.
– Да я и раньше могу… – начала бабушка, но хозяин дома захлопнул дверь перед её носом.
Пережитый ужас раскалывал память и воспроизводил, казалось бы, давно забытые моменты. Так, Владислав вспомнил, что отец однажды поделился с ним очень пугающей историей из собственной жизни: когда ему, Константину, было около двадцати лет, он ввязался в свою первую драку. Но, к его несчастью, мужчина, дурно отозвавшийся о его жене, был то ли отбывшим срок ссыльным преступником, то ли умалишённым, поэтому бился не на жизнь, а на смерть. Когда их разняли, отец, по его признанию, был «с ног до головы испачкан своей и чужой кровью». Он быстро привёл себя в порядок, но до сих пор вспоминал тот вечер с содроганием:

– Неважно, насколько ты правильный и законопослушный господин. Стоит тебе хотя бы на мгновение увидеть свои перемазанные кровью ладони, как жизнь поделится на «до» и «после». Что-то внутри щёлкнет, и начнёшь смотреть на всё другими глазами.

Как же это верно…
Новый стук в дверь, в котором Владиславу послышался колокольный звон, не заставил себя долго ждать. Что? Как?... Преступление не могло раскрыться столь быстро. Он даже трупы не успел закопать!
– Влад! Влад, ты здесь? – прозвучал с улицы до боли знакомый голос.
Оболенский изумленно отпрянул. Даша? Что она здесь делала? Почему вернулась так быстро?
– Влад, открывай!
Он схватился за дверную ручку. Страх не отступал, но и не усиливался.
– Боже, до тебя не достучишься! – с порога возмутилась молодая невеста. – Спал, что ли? Ты получил моё письмо? Прочитал, чем обернулась моя встреча с тётей? Лучше бы я не приезжала!
Вопросы посыпались, как из пулемёта. Владислав молчал, но Дарья и не нуждалась в его комментариях, – она просто хотела выговориться.
– Это же надо, в таком меня заподозрить! Назвать наркоманкой! Да она понятия не имеет, что я пережила! Всегда отмахивалась, когда я пыталась поговорить о своих проблемах, – девушка не осматривалась по сторонам и пока не спешила заходить в дом. – Ты на меня сердишься? Прости, я не могла там оставаться. Да и идея с отъездом изначально была глупой, неправильной. Мы вместе заварили эту кашу, значит, и расхлёбывать её должны вместе.
Владислав почувствовал, как на его затылке стягивается кожа, а вдоль позвоночника шествуют мурашки величиной с кулак.
– Это кровь?
Сначала Дарья не обратила внимания на повязку на голове возлюбленного, – он и раньше, жалуясь на духоту, часто прикладывал ко лбу влажное полотенце. Но теперь увидела алые пятна.
– Нет! – Оболенскому снова пришлось применить свой актёрский талант. – Наверное, краска. Я работал над портретом. Не трогай. Зайду в дом и сам сниму.
– Ты меня за дурочку держишь? Влад, что произошло?
– Я же сказал, всё в порядке! – в голосе молодого человека послышались раздражительные нотки. – У тебя нет причин не верить мне!
– В порядке? Ты со мной даже не поздоровался! – в душу Дарьи закрылись сомнения. – И с каких пор ты повышаешь на меня голос?
– Даша, я тебя очень прошу…
Не успел Владислав договорить, как устало-красивые губы накрыли его рот. При других обстоятельствах его бы непременно захлестнула волна возбуждения, но сейчас он не мог ни на чём сосредоточиться. Дарья тем временем провела кончиком языка от его скулы до ключицы и обратно.
– Даша, – молодой человек нехотя отстранил невесту от себя, попутно поправив рубашку. – Сейчас не лучшее время.
В чужих серо-зелёных глазах появилась насмешка, граничащая с удивлением. По дороге сюда девушка думала, что забыться ей поможет лишь бешеная страсть. И Владислав был способен дать ей это сполна. Но он отказывался? Серьёзно?
– Я как-то не так выгляжу?
Вопрос прозвучал на редкость глупо: Дарья знала, что Влада никогда не заботили такие мелочи. Она не утруждала себя выбором нижнего белья или многочасовым сооружением причёски. Притяжение между ними было колоссальным и без всего этого.
– Ещё скажи, что у тебя голова болит! – не удержалась от сарказма дворянка. – Мы так и будем стоять на пороге? Может, наконец-то зайдем в дом?
– Обязательно зайдем. Но попозже.
– Загадками говоришь. Влад, отойди, я хочу зайти внутрь!
Оболенский сжал девичье запястье с такой силой, что невеста вскрикнула.
– Какого чёрта?! У тебя кто-то появился? – вот и сбылись её ужасные опасения. Однако, Влад мог бы быть потактичнее и не тащить полюбовниц в их общий дом!
– Не говори ерунды! – взмолился Оболенский. Обвинения в неверности всегда были трезубцем, которого он не выносил. – Никого у меня нет!
– Там моя дочь! Ты не имеешь права меня не впустить!
Мысленно проклиная всё на свете, молодой человек отошёл в сторону. Дарья пулей влетела в коридор и замерла. На первый взгляд здесь ничего не изменилось, разве что стало чище обычного. Но в воздухе витали тревога, страх и опасность, – она хорошо чувствовала подобные вещи. Владислав между тем подошёл к двери третьей комнаты.
С каждой секундой прищур визитёрши становился подозрительнее. Нам всем знакомы подобные тревожные сигналы: обычно они тихонько уговаривают нас не спускаться в тёмный подвал, не говорить со странным мужчиной или не выходить из дома на ночь глядя. Чаще всего мы их игнорируем, боимся показаться параноиками и списываем всё на бурное воображение. Но те, для кого подобное игнорирование закончилось печально, не в силах уберечь других от своей участи; покойник не может сказать: «Перед тем, как на меня кто-то набросился, я ощутил давящую боль в грудной клетке».
Дарья смотрела на жениха, но её мысли были далеко отсюда. Шатающаяся походка, блуждающий взгляд, трясущиеся руки, резкие движения… Обычно Влад вёл себя совсем по-другому.
– Ты выпил? – предположила девушка, хотя отрицательный ответ напрашивался сам собой.
Не дожидаясь оправданий, она подошла к двери, которую так старательно охранял Оболенский. В следующую секунду её глаза вылезли из орбит. Она не успела подумать, не успела осмыслить… Мир сузился до двух ковров, в которые было замотано что-то большое. Реальность происходящего вылилась на неё ведром ледяной воды.
– Ты что наделал? – по буквам выдавила из себя Дарья. Пауза в несколько секунд ни к чему не привела. – Белочка! Где наша дочь?!
Молодая мама была почти уверена, что во время учинённой бойни с девочкой что-то случилось. Дурнота и тошнота навалились, как снежный ком. Дарья метнулась в соседнюю спальню. Но Белочка мирно спала в кроватке; чистая и накормленная, она не подавала никаких признаков беспокойства. Владислав молчал. Не о чем было говорить. Что бы невеста сейчас ни думала о нём – всё правда.
– Ничего себе. Ты её даже искупал!
Молодой отец чуть заметно кивнул. Если бы ни Белочка и бесконечные заботы о ней, он бы уже болтался в петле. Секунд двадцать Дарья стояла, не шевелясь, затем набросилась на возлюбленного с кулаками.
– Ты понимаешь, что наделал, идиот?! Мы ведь только начали жить нормально!
Владислав не пытался увернуться от ударов, – они всё равно не приносили ему боли.
– А обо мне ты подумал? А о дочери? Мерзавец!
– Да я только о вас и думаю, – еле слышно ответил парень и, наконец, перехватил её руки.
Девушка ослабла. Трудно было представить более плачевное положение. От жениха она не откажется: слишком уж у них прочная связь и пылкие чувства. К тому же, в глубине души она понимала, что в переломный момент поступила бы точно так же. И друг без друга они не могли, и вместе ничего путного не получалось.
– Ты чудовище, Влад, – произнесла Дарья. – Самое прекрасное на свете, но… чудовище.
– Я чудовище? – засмеялся Оболенский. Вскоре его смех перешёл в кашель. – А Скрябин не чудовище? А отец твой не чудовище? – он кашлял долго, мучительно, и на его губах стали видны пузырьки. – Я напугал тебя, потому что предстал перед тобой в непотребном виде: кровь на затылке, дрожь в руках, ужас в глазах. Но на самом деле нас окружают куда больше убийц, чем мы думаем. Просто далеко не все они соответствуют нашим представлениям о безумцах с топорами на плечах. Почему-то принято считать, что если убьёшь хотя бы одного человека, то непременно станешь либо раскаявшимся благодетелем, либо уродом рода людского, которому все плюют вслед. Истина куда прозаичнее: можно убить пять, десять, пятнадцать человек, и остаться спокойным, а вечером пойти на ярмарку.
Дарья сразу поняла, что имел в виду избранник: именно так поступали люди во время войны. И до сих пор поступают некоторые господа от власти. Таким человеком являлся её собственный отец, который до смерти морозил и морил голодом крепостных.
– Мне жаль их, – скривил душой Владислав. – И Скрябина, и приехавшего с ним мужчину. Но как только я схватился за нож, другого выхода не оставалось.
– Что теперь делать? – девушка опустилась на пол и закрыла лицо ладонями. – Давай уедем отсюда?
– Не сейчас. Нужно избавиться от трупов и ещё раз вымыть дом. Подозрения у земской полиции конечно, будут, но… – он обратил внимание на свой большой палец правой руки и брезгливо поморщился, – невроз оказался столь сильным, что он почти обглодал его. – Я тоже не лыком шит. Где у нас аптечка? Мне нужно перевязать грёбаный палец!
– А потом мы уедем? Вернёмся в Москву?
– Можно и в Москву. Да вообще, куда захочешь…

***
Проснувшись, Дарья обнаружила себя лежащей на полу около кровати дочери. Она готова была отдать что угодно, чтобы происходящее оказалось дурным сном. Вокруг стояла кромешная тьма. Владислава рядом не было. Девушка приподнялась и провела ладонью по поверхности письменного стола – где-то здесь должны были быть свечи.
– Влад! – позвала она, едва пальцы нащупали нужный предмет. – Где ты?
Зажечь свечу не составило труда. Аристократка распахнула шторы, и в комнату проник свет растущей луны. Льющий за окном дождь был похож на слёзы свергнутого с небес ангела. Холодная водянистая стена почти полностью скрывала силуэт Оболенского; он только что закопал труп одного из мужчин на заднем дворе.
Влажная земля поддавалась плохо, и наверное, только сумасшедший решился бы зарывать покойников в нескольких метрах от места преступления. Но во-первых, он уже был сумасшедшим, а во-вторых, тащить трупы в лесополосу, зная, что за этим может наблюдать живущая по соседству страдающая от бессонницы старушка – тоже не вариант. Молодой дворянин промок до нитки. Одежда прилипла к телу, по волосам текла смесь дождя, грязи и крови. Зуб на зуб не попадал.
– Что же ты себя не бережёшь? – прошептала Дарья, разглядев происходящее.
Как хорошо, что у них высокий забор! Нужно было помочь Владу.
Она круто развернулась, но в ушах вдруг зашумело, а в виски словно ударили отбойными молотками. Дискомфорт и страх были настолько сильными, что барыня не чувствовала собственного тела. На столе лежала изуродованная девушка. Пожалуй, это видение было одним из самых реалистичных и омерзительных за всю её жизнь.
Руки и ноги несчастной были сплошь покрыты кровоточащими порезами и гнойными нарывами. Из одежды на ней были только лохмотья, в которых копошились черви. Волосы на голове отсутствовали. Глаза были безжизненны, а рот скривился в жуткой ухмылке.
Этого не существует. Нечего бояться.
– Оставь меня в покое! – Дарья в кои-то веки решилась заговорить с плодом своего воображения, и это стало ошибкой.
Девушка с каждой секундой утрачивала человеческие черты, становясь похожей на существо непонятного пола. Неожиданно легко спрыгнув со стола, она поползла вперёд.
– Нет! – завопила аристократка и вжалась в стену. – Влад! Помоги!
– Тебе конец!
Услышавший крики возлюбленной Оболенский подбежал к спальне, но дверь была закрыта изнутри.
– Даша! Что там происходит?!
Дарья слышала знакомый голос, но была не в силах ответить. Тварь сидела прямо перед ней, подогнув под себя костлявые колени и улыбаясь окровавленным ртом. И почему она ещё не упала в обморок от страха? Сказывался большой опыт?
– Я не боюсь тебя.
Отступать было некуда. Она не сможет добраться до выхода, ведь существо преградило путь. В ответ тварь приблизилась к своей жертве вплотную.
– Что тебе нужно? – не в силах совладать с собой, Дарья зарыдала.
Существо зловеще захохотало и протянуло к девушке истерзанную руку. Та попыталась отстраниться, но монстр схватил её за волосы и ударил виском о стену. Удар был настолько сильным, что у несчастной потемнело в глазах.
– Что ты творишь?! – закричала барыня.
Тварь упивалась её страданиями, нанося новые и новые удары. Сквозь пелену, в которую погружалось её сознание, Дарья успела подумать, что скоро существо разобьет ей голову. Она больше не надеялась на спасение.
– Даша, посмотри на меня! Это я, Даша!
Влетевший в комнату Владислав потряс невесту за плечи и попытался заглянуть в её глаза, в которых не было ничего, кроме страха и безумия. Лежащая в кроватке Белочка проснулась и возмущённо плакала.
– Дашенька! – снова позвал Оболенский, и Дарья подняла на него затравленный взгляд.
А после согнулась пополам и завыла, как раненое животное. По её подбородку стекала слюна, смешанная с кровью, на виске виднелся лиловый синяк.
– Эта тварь здесь… Она покалечила меня...
– Успокойся, здесь никого нет. Только ты, я и Белочка, которая разорвётся от плача, если её не успокоить. Чего ты, моя маленькая? – Владислав обратил внимание на дочь. – У тебя нет никаких проблем. Это мы с мамой должны рыдать во весь голос.
– Влад, это опять началось. Я не вынесу…
– Началось, да! – в мужском голосе послышалась злость. – Не догадываешься, почему? Какого чёрта ты уехала от тётки и наотрез отказалась ехать к моему отцу?! Я делаю всё возможное, чтобы оградить тебя от переживаний! Кровью исхожу, обеспечивая тебе комфорт! А ты ведёшь себя так, словно тебе наплевать! Я бы со всем разобрался без твоего участия!
– Не смей орать на меня! – Дарья изменилась в лице, блеснула глазами и резко встала на ноги. – Думаешь, тут только ты умалишенный?!
Плохо понимая, что она делает, барышня схватила увесистую статуэтку вставшей на дыбы лошади, и уже хотела запустить ею в возлюбленного, но гипнотический взгляд Оболенского на этот раз подействовал и на неё, – она словно приросла к месту.
– Догадываюсь, что ты хочешь сделать. Но подумай о последствиях. Этой штукой, будь уверена, можно убить. Мне-то будет уже всё равно, а вот что будешь делать ты, когда меня не станет?
– Я не…
– Дашенька, либо брось эту громадину в меня, либо заканчивай цирк.
Молодой человек отвёл взгляд, и через пару секунд рука девушки ослабла. Позолоченный конь с громким грохотом упал на пол.
– Прости, – пролепетала Дарья.
Владислав кивнул. Страха перед возлюбленной не было совершенно, – он верил, что она никогда не потеряет над собой контроль до такой степени, чтобы убить его.
– Я очень хочу тебя поцеловать, – прошептала девушка.
Оболенский задумчиво покачал головой. Однажды он уже слышал эту фразу. Глупая девочка. Странная, глупая, но такая любимая.
– Что же тебя останавливает? – спросил дворянин, подойдя к избраннице вплотную. Он помнил, что в ту самую ночь ответил точно так же.
Притянув возлюбленного к себе, Дарья заткнула его рот продолжительным поцелуем, который был совсем не похож на всё то, что случалось с ними ранее. В нём не было ни намёка на нежность или чувственность. Владислав успел подумать, что так целовать способны лишь безумные люди. Через несколько секунд ему стало трудно дышать. Он попытался оттолкнуть партнёршу, но тщетно. А ведь она в буквальном смысле предпочитала его губы спасительному кислороду.
Чувствуя сопротивление, Дарья распалялась ещё сильнее. Испустив низкий стон, она насквозь прокусила его нижнюю губу. Владислав сам имел дурную привычку прикусывать губы, но почему-то именно сейчас боль отозвалась в каждой клеточке его лица. Кровь заструилась по подбородку и совсем скоро оказалась на губах партнёрши; почувствовав солоноватый привкус, та отстранилась.
– Даша… – прохрипел Владислав. – Ты сделала мне больно!
– Влад, я так тебя люблю…
– Такая любовь бубонной чумы хуже, – усмехнулся Оболенский, но тут же запутался израненными губами в тёмных волосах. – Всё хорошо, слышишь? Не пугай меня.
Дождь за окном усилился. Пора было завершать начатое.

***
– Этот запах. Чувствуешь? Такой отвратительный! – Дарья сунула под нос избраннику руку уже бывшего мужа. – Вечно от него воняло непонятно чем. Каждый раз, когда он со мной говорил или пытался затащить в постель, я чувствовала…
– Пахнет исключительно кровью, – скривился Владислав. – Скажи, тебе совсем его не жалко?
За долю секунды девушка успела изменить положение тела. Теперь она сидела спиной к нему, уткнувшись лицом в ладони.
– Жалко, мой милый, у пчёлки в жопке.
У Оболенского не осталось сил спорить. Ему казалось, он вот-вот упадёт, но тело почему-то не реагировало на смертельную усталость, и он продолжал стоять прямо, как штык.
– Почему всё так получилось? – протянула Дарья, наблюдая, как тело отправляется в наскоро выкопанную яму.
– Потому, что бог умер, и теперь вокруг одна жестокость.
В жидкой грязи валялись несколько женских колец. Они выпали из кармана пиджака Николая и явно ранее не принадлежали Дарье; наверное, хотел сделать подарок своей новой пассии.
– Молодой ещё. Жить бы да жить. Хотя чёрт с ним! Всё равно слова доброго не стоил. Летом, в какой-нибудь безлюдной местности, было бы намного проще. Кинули бы его в реку, да делу конец; вода всё примет. А сейчас повозиться придётся.
Владислав копал полтора часа, изредка переводя дух. Холод отступил, напротив, навалился такой жар, что захотелось избавиться от одежды.
– Впервые взял в руки лопату. И при таких нехороших обстоятельствах! Даша, ты чего замолчала?
Парень обернулся и услышал сдавленное мычание. Его невеста кромсала свои запястья ножом; каким идиотом он был, когда оставил его на видном месте!
– Прекрати! – крикнул Оболенский, попытавшись вырвать из её рук орудие недавнего убийства.
Не помня себя от боли, Дарья ударила его по лицу и собралась бежать. Владислав схватил её и повалил на траву. Капли проливного дождя хлынули на разгорячённое девичье лицо, бедняжка начала отплёвываться и задыхаться.
– Зачем ты это делаешь?! – Владислав тяжело задышал и ослабил хватку.
В ответ возлюбленная вновь разрыдалась, переходя на крики, в которых угадывались слова: «прости» и «я не хотела».
– Ну-ну… Всё, – дворянин опустился рядом и переложил вздрагивающее тельце на свои колени. – Пойдём в дом? Мы скоро уедем отсюда, обещаю. У нас будет прекрасная усадьба, большая ванна, красивые настенные часы, старинные картины. Да всё, что захочешь…
– А сколько у нас будет детей?
– Попозже об этом подумаем.

***
Через десять минут Дарья, такая же растерянная и растрёпанная, сидела на кровати, осматривая свои залитые кровью запястья. Сидящий рядом Владислав смачивал куски простыни раствором с резким запахом. Девушка скорчилась от боли, когда один из кусочков лег на порез, легко ударила возлюбленного по руке, но тот и бровью не повёл, лишь надёжно зафиксировал примочку. Процесс происходил в полном молчании, но глаза влюблённых часто встречались, и эти взгляды всё говорили сами за себя. От прежней злости и исступления не осталось и следа. Сейчас они выглядели глубоко несчастными и спокойными.
Закончив процедуру, Владислав направился к двери, но Дарья пискнула, выразив протест. Она указала сначала на прокусанную губу будущего мужа, затем – на оставшиеся лоскуты простыни, и через минуту принялась смачивать ткань и обрабатывать его увечья.
Оболенский стойко терпел боль, лишь иногда шипел сквозь зубы. Когда всё закончилось, он взял на руки Белочку, забрался в угол кровати и задремал. Дарья положила голову на его колени и тоже провалилась в сон.

***
Дождь лил уже третьи сутки подряд. Грозно-синяя туча закрывала половину неба, но уже наступал рассвет, и можно было увидеть тонкие лучики осеннего солнца. Осторожно запела незамысловатую песню одна из ранних пташек.
Всё это время измученные молодые люди провели в полудрёме. Владислав плохо помнил, что происходило после того, как он закопал последний труп. Кажется, услышав стук в дверь, он даже заставил себя подняться и расплатиться с соседкой за банку свежего молока, после чего снова лёг рядом с Дашей и дочерью.
На этот раз его разбудили холод и шум ветра за окном. Парень с трудом разлепил глаза; сразу возникло чувство, что он осматривался и дышал сквозь липкий кисель. В желудке засосало от голода, и Владислав вгрызся зубами в остатки пирога, лежащие на прикроватной тумбочке.
Ведьмочка спала, обняв его правую руку. Её ресницы беспокойно подрагивали, губы рвано втягивали воздух. Белочка ворочалась, временами морща носик. В комнате стоял полумрак, пахло мокрой землёй и травой. Оболенский сделал попытку с головой укрыться одеялом, и Дарья, почувствовав возню, приподнялась на локте.
– Который час? – слабо спросила она. – Господи, кажется, я проспала вечность.
– Думаю, около пяти утра. Ты замёрзла? – Владислав подоткнул плед и обнял возлюбленную.
– Да, зябко. И печь истопить некому… – девушка всеми силами старалась выбросить из памяти картины недавних событий. – Зачем ты так одеяло натянул? Мы будто в гробу лежим.
– Глупости, – молодой дворянин тяжело откинулся на спинку кровати. – Мы будем жить как в сказке, долго и счастливо.
– Не будем, – она помотала головой, будучи уверенной в трагическом завершении их истории. – После такого, уже понятно, что ничего хорошего не получится. Всё, мне надоело.
– Ты куда?
– Нужно встать и растопить печь. Иначе Белла замёрзнет.
– Знаешь, – Владислав сел на кровати, обняв колени. – Мы с тобой начнём новую жизнь.
– Конечно. Нам бы с проблемами из старой жизни разобраться.
Разговор был прерван очередным стуком в дверь. Дарья застонала, опускаясь на подушки. Кто бы это ни был, ей хотелось только есть и дремать. Давать отпор и что-то выяснять она была не в состоянии.
Оболенский на негнущихся ногах пошёл к выходу из спальни. В коридоре воздух был ещё прохладнее, а атмосфера – мрачнее. Ледяная змея уютнее устроилась на груди, – дворянин ожидал опасности отовсюду и даже успел подумать, какую речь произнесёт перед казнью. На всякий случай нужно прихватить что-нибудь тяжёлое…
– Влад! Почему так долго? Ей-богу, устал стучать!
Высокий светловолосый мужчина дружески похлопал парня по плечу. Его серые глаза смотрели заинтересованно и радостно.
– Отец? Что Вы здесь делаете? Какого чёрта?! – вспылил Владислав, разжав кулаки. – Даша, наверное, напугалась до полусмерти! Сколько раз Вам повторять, нельзя заявляться в чужой дом с первыми лучами солнца, да ещё без предупреждения!
– Господи, что с тобой?
Младший Оболенский выглядел очень болезненным и растерянным: на его щеке виднелся след от подушки, под глазами пролегли мешки, голова была перевязана, на губе и над бровью красовались ссадины.
– Извини, я не хотел тебя напугать… – Константин на ходу формулировал мысль. – Просто я уезжаю. Вот и решил попрощаться.
Владислав цокнул языком. Театр абсурда! До этого они не виделись два с половиной года и не особо страдали. А теперь родитель уезжал на полгода и устраивал вычурные сцены прощания. Для кого? Тут зрителей с цветами не было!
В любой другой день Константин бы упрекнул отпрыска в негостеприимстве, спросив что-то вроде: «Долго мы будем на пороге стоять?», но напряжённая атмосфера сказалась и на нём, – мысли спутались, и что-то подсказало, что хозяина дома лучше не трогать. К счастью, тот сам справился с оцепенением:
– Что Вы стоите, проходите. Погода не располагает к разговорам на улице.
Константин Борисович последовал за сыном и, войдя в коридор, окончательно убедился в неправильности происходящего и излишней мрачности обстановки: стены здесь казались более ветхими, чем раньше, отовсюду дули сквозняки, в углу валялись старые тряпки.
– Сын, ответь честно, что произошло? Почему ты выглядишь так, будто на войне побывал? Где Дарья Григорьевна? И почему в доме так холодно?
– Подрался с медведем, решив отдохнуть от барских дел, – в привычной для себя манере съязвил парень. Твою мать, почему родителя принесло именно в это время? И зачем столько пустых вопросов? – Дарья спит вместе с дочерью. А в доме холодно, потому что печь некому растопить. Девок пришлось распустить. Не буду отчитываться, почему.
– Как? Но…
– Хватит меня допрашивать!
Начинающийся спор был прерван появлением Дарьи. Увидев её, гость невольно отпрянул. Да она выглядела ещё неряшливее, чем его сын!
– Здравствуйте, Константин Борисович, – поздоровалась невестка. – Что же Вы не предупредили, что собираетесь заглянуть? Мы не подготовились.
– Да я вроде не Пётр Первый, чтобы к моему приезду готовиться. Хотя, конечно, если у вас здесь каждый день такое…
Владислав насилу взял себя в руки. Нужно было растопить печь, соорудить закуски и искупать Белочку. Сильнейший стресс – это, конечно, ужасно, но базовые потребности и обязанности никто не отменял. Если бы под ногами не путался отец, всё было бы намного проще.
– У меня к Вам есть разговор, по поводу родового поместья и нашего скорого отъезда из деревни. Но перед этим мне нужно сделать кое-какие дела. Сможете задержаться минут на двадцать?
– Что же так официально? – стушевался Константин Борисович. – Конечно, смогу.
На самом деле, у него было очень мало времени. Но сын крайне редко обращался к нему с просьбами, и он не мог пренебречь таким моментом.

***
– Влад, ты знаешь, как я к тебе отношусь. Можешь сколько угодно иронизировать на этот счёт, но я тебя по-своему люблю и уважаю за твою твёрдую позицию и независимость от мнения окружающих. Я тебя во многом понимал и поддерживал, даже с твоим романом с замужней девушкой смирился, хотя другой родитель и слушать бы о такой грязи не стал.
Почему-то это «по-своему люблю» всегда звучало жалко и обозначало что угодно – привязанность, интерес, благодарность, но не любовь. Но Владислав решил не высказываться, ибо впервые за долгое время чувствовал себя более-менее отдохнувшим и просто наслаждался теплом помещения, звуком потрескивающих в печке дров и вкусом травяного чая.
Сейчас они производили впечатление большой дружной семьи. Владислав миролюбиво общался с отцом, на руках у которого дремала накормленная Белочка; такая крохотная и милая. Опасения Константина Борисовича не находили подтверждений, девочка росла без каких-либо серьёзных заболеваний. И дедушка, и молодые родители мало-помалу успокаивались.
А Дарья сидела в кресле, которое незадолго до этого младший Оболенский передвинул в угол кухни. Девушка чувствовала себя неловко, слушая столь личные разговоры мужчин, но боялась оставаться в спальне одна. На её виске ещё виднелся лиловый синяк, который она прятала за волосами. Скрытые под длинным рукавом раны на запястьях болели.
– Я никогда не вмешивался в твою жизнь и ничем не напрягал, кроме редких незапланированных визитов с утра пораньше. Заметь, я даже сейчас не устраиваю расспросов по поводу того, что у вас здесь произошло, почему ты такой побитый и зачем распустил прислужниц. Это только ваше дело. Но касаемо твоего вопроса – это исключительный случай, когда я выскажусь против, – гость откашлялся, ещё раз тепло взглянул на внучку, затем продолжил: – Не дело это – родовую усадьбу продавать. Я понимаю, в Москве за вами долго шлейфом будет тянуться эта неприятная история. Но… Сын, как я говорил ранее, я уважаю тебя за то, что тебе на всех плевать. Ты всегда смеёшься в глаза своим страхам. Вот я так не могу. Я, увы, вынужден прислушиваться к мнению окружающих, для меня важна репутация в обществе. Влад, ты наделён очень нужной чертой характера; не отказывайся от неё, не прогибайся под боязнью сплетен.
Молодой человек криво ухмыльнулся. Конечно, отец не догадывался, что дело не в сплетнях, что всё гораздо серьёзнее, и их пребывание в Москве могло обернуться страшными последствиями. Хотя, если они сейчас исчезнут из поля зрения, переехав в другой город, это будет выглядеть ещё подозрительнее. Всю жизнь скрываться не получится.
– Это будет моя самая глобальная просьба к тебе. Конечно, ты всё ещё можешь поступить по-своему, но, Влад, если тебе дорога память о маме и если я для тебя хоть что-то значу – одумайся, пока не поздно. Не продавай родовое поместье. Если кто-то и должен жить, растить детей и умереть в этих стенах, то только ты.
– Вы серьёзно? – вопросил Владислав, подняв на собеседника удивлённые глаза. – Говорить в таком контексте о памяти матери – кощунственно!
– Влад, – неожиданно подала голос Дарья. – Хватит, пожалуйста. Твой отец прав. Не нужно ничего продавать. Достаточно того, что я осталась без своего поместья. После всего произошедшего мой отец меня и на порог не пустит. Мы должны сохранить твоё имение. Нельзя направо и налево разбрасываться огромными клочками земли и трёхэтажными усадьбами.
– Вот! – восторжествовал Константин Борисович. – Послушай умного человека! Я тебе о том же говорю. Спасибо, Дарья Григорьевна.
Владислав бросил на возлюбленную полный трепета взгляд. Даша знала, что этот разговор он начинал с огромной тяжестью на сердце, ибо сам считал продажу родительского дома чем-то очень неправильным. Та усадьба – единственное место, где он чувствовал себя комфортно. К тому же, очень не хотелось в такое непростое время заниматься тягомотиной, связанной с подыскиванием покупателей и перевозкой вещей.
Владислав пошёл на этотот шаг только ради избранницы, так как знал, что ей будет тяжело оставаться в Москве. Но время затягивало все раны Дарьи, нанесённые ей плевками вслед. Оставалось лишь горькое послевкусие несправедливости.
– Отправляйте моих крепостных обратно, – решительно произнёс молодой человек. – Тимофей присмотрит за поместьем, пока мы не вернёмся. А это, думаю, будет скоро.
Дарья вжалась в кресло, каждым мышечным волокном ощутив, как растворялась её недавняя непоколебимость. Единственный влиятельный человек, который мог встать на их защиту, уезжал за тридевять земель. Совсем скоро они с Владом останутся совсем одни. Хватит ли у них сил справиться с грузом проблем, которые куда серьёзнее всего, с чем они сталкивались ранее?
– Не спрашивайте ни о чём! – продолжил Владислав, видя, что отец собирается что-то сказать. – Я пойду Вам навстречу и не стану продавать поместье. Что будет дальше – только моё дело. Скажу одно – я почти уладил проблему с мужем Дарьи. Вскоре мы поженимся. Надеюсь, Вы будете присутствовать на свадьбе.
Константин нервно постучал пальцами по столу. В нём боролись гордость и страх за единственного сына. Он давно сочувствовал этой ненормальной любви: Влад страдал, радовался, погибал, возрождался вновь и, казалось, не мог дышать вдали от водопада девичьих волос цвета зимней ночи и алебастрового лица. Оставалось только догадываться, на что способны подтолкнуть такие чувства. Уж не додумался ли сын подсыпать яд в стакан неугодного господина?
– Я не стану вмешиваться, но я хочу, чтобы ты знал, что всегда можешь ко мне обратиться. Да, я уеду, но не перестану быть твоим отцом. Я первым делом вышлю вам свой новый адрес. И если ты столкнёшься с трудностями, в том числе, денежными…
– Я понял, – прервал его монолог собеседник. – Спасибо, папа. Обязательно обращусь к Вам, если возникнет необходимость.
– И на свадьбу я, конечно, приеду.
Как же, однако, не вовремя! Только приедет в Европу – и через пару месяцев нужно будет посетить свадьбу сына. Но выбора не оставалось. Константин должен был дать благословение.

***
– Ну что такое? – ударил себя по лбу Владислав, поближе рассмотрев аккуратный конверт. – Он может хотя бы один раз приехать и не свернуть мне кровь?
Дверь за отцом захлопнулась около часа назад, и теперь молодой аристократ мог дать волю эмоциям.
– А что это? – без особого интереса уточнила Дарья.
Ей казалось, что прошедшие часы тянулись мучительно долго. Всё это время она, не переставая, рассматривала свои ладони, волосы, платье, и очень боялась, что гость заметит что-нибудь подозрительное: страх в её глазах, синяк на виске или капли крови на одежде.
– Путёвка на воды, на две недели. Нервы, видите ли, подлечить! А то я, мол, много на себя взваливаю и сильно устаю. Опять скрытые упреки! А я нервничаю как раз от его вопросов…
– Влад, дорогой, не заводись.
– Но ему всё равно. Ему лишь бы показать: «Вот, я сделал, я помог, я позаботился». Ещё этот его отъезд в Европу! За дурака меня держит, делами прикрывается. На самом деле, всё гораздо проще. Наверное, нашёл там себе молоденькую дамочку, вот и решил её осчастливить.
Владислав понимал, что перегибал палку. Но хотя бы рядом с Дарьей ему не требовались манерность и вежливость; даже если она его не поймёт, то хотя бы не осудит.
– Ну да ладно. Я одну замечательную штуку придумал, – с этими словами Оболенский достал из кармана две жёлтые шерстяные нити. – Это поможет нам измениться в лучшую сторону.
– Да куда там! – недоверчиво скосила взгляд барышня. – Это ведь обыкновенные нитки.
– Они, конечно, обыкновенные, но ты послушай! – не успела она опомниться, как Владислав завязал нить на её запястье. – Отныне тебе нужно прожить две недели без слёз, истерик и дурных мыслей. И если справишься, по истечению установленного времени уберёшь нить.
– А если не справлюсь?
– Тогда начнёшь сначала. Рано или поздно всё равно получится. Завяжи мне такую же штуку.
– Не знаю, – ответила Дарья, завязывая на запястье возлюбленного самодельный браслет. – Это как-то по детски.
– Вот ты не попробовала, а уже ворчишь! Так делала моя мама, а она была очень мудрой женщиной и никогда бы не посоветовала чепухи. А мне, в свою очередь, нужно не срываться на окружающих. И тоже не думать о плохом.
– Я уверена, у нас всё получится.
– Я так рад, что ты меня поддержала!
Дарья ещё раз прокрутила в голове словосочетание «новая жизнь». Последний раз силу данных слов она чувствовала, когда тётя укладывала в сумку её вещи, а она сама смотрела в окно и не могла поверить, что скоро отправится в Москву, где совсем другая атмосфера, люди, дела... Да, переезд обернулся роковыми событиями. Было бы куда безопаснее остаться в деревне. Но это казалось сущими мелочами, по сравнению с тем, что она встретила здесь свою первую и последнюю любовь. Ох, как же это звучит!
– Ой! – девушка вдруг вздрогнула и закрыла лицо ладонями. – Не могу.
– Что с тобой, ласточка?
– Если бы я не упала в обморок недалеко от твоей усадьбы, мы бы не познакомились. Даже представить страшно! Как бы я жила тогда?
– Мы бы встретились на твоей свадьбе, – напомнил Владислав, но тут же обозлился на себя. – Или где-нибудь ещё.
– Интересно, получилось бы у нас что-нибудь, если бы мы столкнулись на каком-нибудь светском приёме или просто на улице?
– Даже не сомневаюсь, что получилось бы.
– Словно закон судьбы, – Дарья мечтательно прикрыла глаза. – Любимые должны быть вместе.
Владислав предпочёл промолчать. Он не любил подобные разговоры, но в глубине души начинал верить в хитросплетения судьбы.
– Мы больше не будем делать плохих вещей, правда? – спросила Ведьмочка, глядя на него с такой надеждой, что у него подкосились ноги.
– Никогда, – заверил парень, убрав прядь волос с её лица.

***
– Au revoir et aime moi. На латинском звучит как: «Vale et me ama», что в переводе: «Прощай и люби меня». Какие ещё красивые латинские фразы существуют? – Владислав изменил положение тела, поудобнее устроив дочь на своих коленях. – Ты ещё не уснула? Что ж, тогда продолжим. Dum spiro, spero: «Пока дышу, надеюсь». А это я, пожалуй, запишу.
Он потянулся к чернилам. Белочка захныкала, выражая недовольство.
– Ну что ты такая плакса? – взяв чернила, перо и бумагу, молодой отец снова забрался на кровать и накинул на плечи одеяло.
Он чувствовал резь в глазах и озноб. Так было ещё за завтраком, но тогда он списал это на переутомление, зато сейчас был уверен, что дело в простуде. Главное – не дышать на Беллу, и вообще, поменьше её трогать, дабы не заразить. Пусть лежит на его коленях, пока не уснет. Но отдохнувшая за день Белочка и не думала засыпать, а лишь тихо посапывала, смотря вокруг глазами-бусинками.
– Как ты, однако, похожа на меня, – вполголоса произнёс Владислав. – Хотя, если подумать, не очень-то тебе и повезло. Иметь настолько заострённые скулы врагу не пожелаешь.
Высунув из-под одеяла пухлую ручку, Белла ухватилась за его халат.
– Нормальные люди в такое время спят. Твоя мамочка, наверное, уже десятый сон видит. А мы сидим, латынь осваиваем. Но вообще, я несказанно рад тому, что ты у меня есть. Теперь мне нескучно коротать бессонные ночи, а ещё мне очень интересно наблюдать, как ты растёшь и развиваешься. Продолжим. Аut vincere, aut mori: «Или победить или умереть».
Белла снова принялась копошиться. Оболенский сдержанно засмеялся:
– Не нравится латынь? Ну извини, других книг я с собой не взял. Да и краски в спальне остались. Может, тебе будет интересно послушать истории из моего детства? Твоей маме они очень нравятся. Правда, скажу по секрету, половину из них я выдумал. Как хорошо, что я могу делиться с тобой чем угодно! А ты об этом никому не расскажешь, потому что пока не умеешь говорить.
Владислав устало потёр глаза, затем переложил дочку на подушку и прилёг на край кровати.
– Сейчас я тебе, Белочка, поведаю увлекательную историю. Однажды весной, когда лёд на реке уже начал таять…

***
Он лежал на берегу моря, словно выброшенный туда приливом. Его ноги ласкали волны прибоя, волосы лохматил ветер.
– Хочу, чтобы мои мысли были где-то не здесь, – раздался рядом чей-то мелодичный голос. – Хочу на небо, чтобы полетать на облаках.
Какие, однако, странные желания. В нынешних реалиях «хотеть на небо» равносильно желанию смерти, а это очень неприятный процесс, да и родных жалко.
Вдалеке слышались крики чаек. Сомкнутые веки Владислава тревожили солнечные лучи. По телу разливалось тепло; нет, даже не просто тепло, а жар. Он закашлялся, уткнувшись в песок, и тут же ощутил, как крупицы набились в ноздри и полуоткрытый рот.
– Хочу зарыться в белый песок руками, набирать его в жмени, пропускать сквозь пальцы, – тот же голос, но теперь с печальной интонацией.
А над чем, собственно, грустить? Хочешь – так заройся, кто мешает?
– Хочу на ощупь отыскивать ракушки и ощущать безграничное счастье…
Чёрт, почему его так колотит?
– Влад, любимый, тебе плохо?
Владислав попытался поднять голову, дабы ответить, но не нашёл сил.
– Белла, иди к маме на ручки… Вот так. Влад, ты меня слышишь?

Оболенский проснулся, почувствовав касание ко лбу. Он сразу понял, что это пришла Дарья, – никто, кроме его возлюбленной, не имел столь нежных ладоней.
– Бедный, у тебя жар! – девушка пригладила его растрёпанные волосы и поцеловала в висок. – Приподнимись немного. Я тебе чай принесла. Что ж ты разболелся, родной? Я ведь ещё вчера заметила, что ты неважно себя чувствуешь. Может, доктора пригласить?
– Нет, это банальная простуда, она быстро пройдёт. Ничего не нужно, просто посиди со мной. А где Белочка?
– Я отнесла её в кроватку, не волнуйся.
– Ты только не подумай, я на неё не дышал. Надеюсь, всё обойдется.
– Что-то вы у меня прихварываете в последнее время. Непорядок. Ох, как тебя знобит…
– Нестрашно… – заверил Владислав и чуть отстранил от себя избранницу. – Ты бы не прижималась ко мне, я боюсь тебя заразить.
– Что за глупости! Сейчас я тебя согрею.
Дарья быстро стянула с себя ночную сорочку и нижнее белье. Владислав сдержанно застонал, когда обнажённое девичье тело оказалось совсем рядом. Он понимал, что жена хотела согреть его своим теплом, но это, напротив, лишь усилило его дрожь.
– Теперь тебе не холодно? – спросила Дарья и приподняла правую руку, на безымянном пальце которой блеснула его семейная реликвия. – Я так боюсь его потерять. Постоянно проверяю…
– Я не до конца осознаю, что ты делаешь, но мне это очень нравится, – казалось, сердце молодого аристократа замерло, едва руки девушки заскользили по его телу.
– Я согреваю тебя, – шёпотом ответила она.
– Это не пройдёт бесследно. Ты заболеешь.
– Скажи, а я всё так же привлекательна, как в нашу первую ночь? – спросила Дарья, зарывшись лицом в чужие белоснежные волосы.
– Очень глупый вопрос, – Оболенский лукаво улыбнулся. Его по-прежнему бил озноб, но уже не от болезни, а от волнения. – Ты всегда будешь самой красивой, самой желанной и самой любимой девушкой… – у него язык не повернулся назвать невесту «женщиной»: очень уж она юная и чистая. – Моей девушкой, – он обхватил её бёдра, и серо-зелёные глаза напротив возбуждённо заблестели. – Ты – навсегда моя самая немыслимая и страстная мания.
Владислав замолчал и вдруг впился в рот избранницы жадным поцелуем, хотя остатки разума кричали ему, что так делать не стоит. Но справляться с собой не было ни сил, ни желания. Не ожидающая столь активных действия Дарья резко дёрнулась.
– Ты просто создана для меня. Наши чувства пронизаны безумием, но я никогда о них не пожалею, и не устану наслаждаться тобой.
– Ты, кажется, согрелся, – горячо прошептала девушка, припав к его нижней губе, на которой по-прежнему виднелся след от её укуса.
Данный шрам стал своеобразной меткой: этот человек принадлежал только ей. Именно он раскрыл в ней природную чувственность, не оставил на её теле ни одного участка, которого бы не коснулся, полностью искупал в своей нежной страсти, навсегда приручил к себе. Он был её первым мужчиной, и он же останется единственным. Ей больше никто не нужен. И с каждым днём она влюблялась всё сильнее.

Глава Третья «Страх».

«Разница между тем, как человек выглядит на самом деле
и каким он себя представляет, может быть просто убийственной.
Может быть, вампиры живут вечно, потому что не могу увидеть
себя в зеркалах или на фотографиях». (с)

Чак Паланик «Призраки».

«Проектор показывает бесконечный водопад.
– Этот фильм никогда не закончится? – спросил Петя.
– Нет, – сказала мама, – потому что смерть – это иллюзия». (с)

– Вот, посмотрите.
От звука приближающихся шагов господин Войнович встрепенулся и поднял голову. Последние пару часов он находился в полудрёме. Его запястья были туго связаны верёвкой, тело ныло из-за долгого пребывания в одном положении. В помещение в сопровождении уже известных ему жандармов вошёл мрачного вида молодой человек. От одного взгляда на него подозреваемому почему-то стало не по себе. Движения незнакомца были слишком отточены, а манера стоять, оперевшись о стену костяшками пальцев, казалась чрезмерно демонстративной.
– «Наверное, артист», – пронеслось в голове у парня.
Но ещё больше вопросов вызывал белоснежный цвет волос посетителя.
– «Ассирийской смесью он их, что ли, красит?» – подумал Войнович, после чего стал ждать дальнейшего развития событий. Ничего другого ему не оставалось.
– Это и есть тот самый заграничный господин? – спросил незнакомец, глядя на одного из жандармов. – На англичанина не похож. Хм, неужели француз? У меня прихрамывает произношение, но всё же… Bonjour, comment êtes-vous arrivé à une telle vie?
– Я говорю по-русски, – улыбнулся Войнович, мысленно обругав себя за незнание иностранных языков. – С чего Вы взяли, что я имею отношение к загранице?
– Господин Войнович, Вы знаете этого человека? – коренастый жандарм в тщательно отутюженной униформе поочерёдно бросал оценивающие взгляды на молодых людей.
– Нет, я его никогда не видел, – спокойно ответил парень. – Но, как художник, не могу не отметить, что у него очень выразительное лицо.
– Прекратить лишние разговоры! А Вы что скажете, господин Оболенский?
– Я вынужден подтвердить слова юноши, – без энтузиазма кивнул посетитель. – Мы не знакомы. А вот за комплимент спасибо. От художника особо лестно слышать подобное.
– Что ж, – страж правопорядка был явно недоволен таким ходом событий. – Это, да будет Вам известно, Владислав Оболенский, знакомый Николая Скрябина.
– Никогда бы не подумал! – хмыкнул задержанный. – Вы каждого его знакомого сюда пригласите?
– Это и есть Ваш главный подозреваемый? – уточнил Оболенский и устремил насмешливый взгляд на жандарма. – Я не религиозен, но побойтесь бога. Он ведь совсем мальчик!
Столкнувшись с неожиданной защитой, подозреваемый воодушевился. Как заметил Владислав, он был юношей семнадцати лет; среднего роста, пропорционального телосложения, с короткой стрижкой и круглыми щеками. Его серо-голубые глаза смотрели оторопело и беспомощно. Владислав почувствовал себя виноватым. Он не был склонен к сентиментальности по отношению к посторонним людям, но от острого чувства несправедливости у него заныло сердце. Находиться в этом грубо обставленном помещении было неприятно. От душного воздуха клонило в сон.
– Мне нехорошо, – поморщился аристократ, мечтая о потоке свежего воздуха.
– Что же Вы себя топите, господин Оболенский? – пошёл в наступление жандарм. – Думаете, мальчик не способен на преступление? А кто способен? Может, Вы? Мне ничего не стоит начать допрашивать Вас ни как свидетеля, а как подозреваемого.
– Не думаю, что Вы этого хотите. Зачем Вам лишние проблемы?
– Я не виновен! – в голосе Войновича послышалось отчаяние. – Просто немыслимо, что вы все здесь творите! – в присутствии человека, который явно был на его стороне, он стал смелее. – Зачем мне, по-вашему, было убивать Скрябина?! Какая мне выгода с его смерти?!
– Что, служители закона, работаем по схеме: «Пришёл, увидел, посадил?» – понуро усмехнулся Владислав. – Молодцы, нечего сказать.
– Господин Оболенский, помолчите. А Вы, – мужчина обернулся к задержанному, – прекратите делать вид, что ничего не понимаете. У Вас с Николаем Скрябиным был нешуточный конфликт. Вы неоднократно угрожали ему…
– Да не угрожал я! Да, мы однажды наговорили друг другу всякого, но это совсем другое! – тот ударил себя в грудь связанными руками. – Да я бы никогда такого не сделал! Вы посмотрите на меня, я и мухи не обижу!
– Внешность часто бывает обманчива, – равнодушно ответил служитель закона. – Но причина у Вас была, глупо это отрицать.
– Да разве это причина?! Вы сами себя послушайте!
– Вы меня пригласили, чтобы я посмотрел на этот спектакль? – вмешался в диалог Владислав. – У меня нет на это времени. Если у Вас всё, я пойду. Да и вряд ли от меня будет польза следствию.
– Я не убивал! – почти фальцетом прикрикнул подозреваемый.
– Мне жаль Вас, господин, – произнёс единственный, кто знал правду, после чего вышел из помещения под ворчание жандарма о том, что он «так и думал, что от него не будет толку».

***
– Грехи побежала замаливать! – фыркнула молодая барышня, увидев, как Дарья пошла делать взнос в церковь, расположенную в поле её зрения.
– Такое не замолить, – охотно поддержала тему сварливая женщина средних лет. – На всю округу себя ославила!
– Где это видано, с мужчиной до свадьбы жить?!
– А что Вы от неё хотели, если она, ещё будучи женой другого господина, к этому непутёвому бегала? И ладно бы тайком, так нет! Они и не скрывались особо!
– Чего на неё-то всю вину сваливать? – неожиданно заступилась девушка. – Этот повеса тоже хорош. Знал ведь, что несчастная, обездоленная дурочка, но набивался к ней в полюбовники! Голову ей задурил, она и перестала понимать, что плохо, а что хорошо.
– Не надо её защищать! У неё папочка тоже тот ещё ходок по блудным девицам. Видимо, отстать от родителя побоялась. Превзошла! Нечего сказать, превзошла! С таким иродом спуталась!
– Почему же иродом? За господином Оболенским серьёзных грехов замечено не было.
– А кто он? Одну жену в могилу свёл, теперь до этой дорвался. Верочка Лебедева, какая девушка была, загляденье! Тоненькая, вежливая, как посмотрит – и на душе светло!
– Что же он с ней делал, что прямо в могилу свёл? – неуверенно спросила барышня.
– Скорее всего, пил, бил и изменял. Примечательно, что до встречи с Дарьей он тихим был, даже слишком. Никуда не ездил, ни с кем не общался. А как с ней связался, сразу по наклонной покатился! И её в гроб загонит, вспомните мои слова. Она уже такая высохшая, что смотреть страшно.
– А мне показалось, она похорошела, – так же несмело предположила девушка. – И щёчки порозовели, и глаза горят.
– Глаза у неё от похоти горят. Царица небесная, прости за такие слова!
– Так ведь у них уже ребёнок. Наверное, скоро поженятся.
– Пусть женятся, чёрт с ними. Но мне не особо верится, что ребёнок от господина Оболенского. Чего ожидать от гулящей?
– Так, сороки, а ну-ка прекратите! – к забору неожиданно вышла старушка и, поёжившись от ветра, строго посмотрела на приятельниц. – За словами-то следите! Таких знатных господ грязью поливаете. А если кто услышит?
– А мы правду говорим! – женщина понизила голос до шёпота.
– Чужие грехи легко судить. А Дарью я помню совсем маленькой. Очень слабенькой она росла, отец предал, отправил непонятно куда, так и маялась всю жизнь. Больная, брошенная на произвол судьбы девушка, пусть хоть одно утешение у неё будет! Господин Оболенский, конечно, подозрительный, но чем чёрт не шутит. Вдруг он вправду её полюбил?
– Да какая тут любовь…
– А вот такая! Что же он, влюбиться не может? Развели балаган! А ещё интеллигентные женщины.
«Интеллигентные женщины» потупились, но ничего не сказали. Старшим перечить было не принято.

***
– Серьёзно? Это опять Вы? А я наивно предполагал, что наша встреча на свадьбе Дарьи была последней.
Григорий Александрович закинул ногу на ногу и постучал по столу пальцами. В его душе разгорелся настоящий пожар. Всё развалилось на части! Старый друг обвинил его в гибели своего сына, хотя до последнего не хотел в это верить: мол, навязали молодому мужчине сумасшедшую ведьму, которая его извела. Репутация семьи потерпела крах. Дочка, которую он уже не надеялся увидеть, вдруг возникла из ниоткуда. И, подумать только, в компании этого тунеядца! Григорию хотелось сорваться; ударить не только по столу, но и по лицу юного негодяя, что открыто ему хамил. Надавить на больное и спросить, почему влиятельный отец Владислава не следил за своим сыном и вырастил подлеца. Было очень больно, паршиво и страшно. И мужчина был наедине с этими чувствами.
– Я ведь обещал, что мы ещё встретимся, – с улыбкой парировал Оболенский.
Он не испытывал страха, усталости или отвращения. Данная ситуация вызывала у него лишь смех. Он вынужден был просить благословение на брак с девушкой, с которой они жили вместе уже второй год и воспитывали общую дочь. Наверное, Белочка станет первым ребёнком в Российской империи, побывавшим на свадьбе своих родителей.
– Владислав Константинович, скажите, как Вам это удаётся? – вдруг спросил Григорий Александрович. – С каждой нашей встречей Вы выглядите всё хуже. Что Вы такое, скажите на милость, употребляете? Или это моя дочь сосёт из Вас все жизненные силы?
Владислав усмехнулся. Он и сам знал, что после перенесённой болезни выглядел неважно.
– Вы же взрослый, серьёзный и образованный человек! – продолжил оппонент. – Поймите, что Вы оказываете на Дарью крайне дурное влияние!
– В самом деле? – вскинул брови парень. – Ну, явно не дурнее Вашего влияния.
– Шуточки здесь неуместны! – сконфузился мужчина.
– А я и не думал шутить.
– Год назад я навёл о Вас справки и расспросил знающих людей.
– Какое витиеватое выражение!
– Так вот, – невзирая на подтрунивания, продолжил Григорий, – о Вас отзывались как об очень странном человеке. Кроме того, несколько людей сообщили, что Вы косвенно виновны в смерти своей жены.
На Владислава, который заранее подготовился к упрёкам и упоминаниям своего первого брака в негативном ключе, слова собеседника не произвели впечатления. Он решил дать ему выговориться, а заодно узнать новые подробности о своих же грехах.
– Всё верно. А ещё я сжигаю церкви, приношу котят в жертву Дьяволу и ем младенцев на ужин.
– Ваша ирония, – злобно отплюнулся гость, – до добра не доведёт! Но дело в другом. Неужели при таких раскладах Вы всё ещё надеетесь на брак с моей дочерью?
– А у меня встречный вопрос: неужели Вы думаете, что я буду оправдываться за всё, что Вы только что перечислили?
– Оправдания мне не нужны. И без них всё предельно ясно. Но, признаться, я удивлён, что Вы даже не пытаетесь что-либо отрицать.
– Что ж, я Вас выслушал. А теперь, пожалуйста, послушайте Вы меня. Во-первых, упоминать мою покойную жену в таком разговоре было верхом нетактичности с Вашей стороны. Такое поведение недостойно уважаемого и интеллигентного человека. Во-вторых…
Молодой аристократ сделал мазохистски-широкий глоток воды из графина, а затем его взгляд упал на курительную трубку, которую нервно крутил собеседник.
– Дайте покурить! – попросил он и, не дожидаясь согласия, буквально выхватил вещицу из рук Григория. Последнему оставалось лишь опешить от неслыханной наглости оппонента.
Владислав курил редко. Настолько редко, что открытый три года назад мешочек табака до сих пор лежал на антресоли. Но сегодня был исключительный случай. Светловолосый красавец небрежно поднёс трубку к губам, и через мгновение вверх взметнулось облачко горького дыма.
– Вы не можете не дать нам благословения. Дело даже не в том, что мы больше года живём вместе. А в том, что мы воспитываем ребёнка.
На лице Григория отразилось удивление, смешанное с идиотизмом. Секунд двадцать он молчал, морщась от дыма и смотря на вздрагивающий кадык собеседника.
– Какого ребёнка? Ой, да идите вы!
– Даша, будь добра, занеси Белочку.
Двери столовой с тихим скрипом открылись. На пороге появилась растерянная Дарья. Её живот сводило от волнения, ноги подкашивались, но она уверенно прижимала дочь к своей груди. Владиславу меньше всего хотелось втягивать в эти разборки малышку, которую он оберегал от любых негативных воздействий, но у него не осталось выбора.
– Вы меня за дурака держите?
На миг гость перестал осознавать происходящее. Он мог поверить во что угодно, но не в это! Неизбежность свадьбы Даши с проходимцем Оболенским вылилась на него ведром ледяной воды. Что же получалось? Он всё это время впустую лез из кожи вон и сыпал проклятиями?
– Советую думать о последствиях, прежде чем направо и налево разбрасываться проклятиями, – словно прочитав его мысли, произнёс Владислав.
– Не угрожайте мне! – вскипел Григорий, бросая взгляды то на дочь, то на внучку, то на ненавистного будущего зятя. – Устроили тут чёрт знает что!
– Да я и не собирался угрожать.
– Какие вам дети?! – мужчина вскочил на ноги и прошёлся из угла в угол. – Вы же сами юнцы неразумные! О себе позаботиться не в состоянии. И проявите хоть немного уважения к человеку, который годится Вам в отцы!
– А за что Вас уважать? Только, пожалуйста, чётко и по пунктам.
– А Вас-то есть за что уважать?
– А я ни от кого и не требую уважения по факту своего возраста или существования.
– Влад, пожалуйста, – взмолилась Дарья, закрыв дочь от табачного дыма, – не разговаривай с ним. Это себе дороже.
– Всё в порядке, Даша, – ответил Владислав. – Григорий Александрович, надеюсь, теперь Вы понимаете, почему нам необходимо пожениться. Пойдите на уступки хотя бы ради внучки. Девочка имеет право расти в полноценной семье.
– Господи, позора не оберёшься! – мужчина в отчаянии закрыл лицо ладонями. – Матерь божья заступница! Единственная дочь! Всё, что осталось от первой жены!
Дарья почувствовала тошноту. Какое отвратительное лицемерие! Она знала, что отец никогда не любил маму. С её смертью с него словно груз сошёл. Так к чему сейчас этот плач Ярославны?
– Я ничего ужасного не сделала, – начала она.
– Тише, Дашенька, – попросил Оболенский, приложив палец к губам. – Мы сейчас всё уладим. Отдай мне Белочку. Тебе нужно прилечь.
Девушка решила последовать совету возлюбленного. Усталость и тяжесть в руках не давали ей покоя. Молодой человек отложил трубку, выдохнул последнюю струю дыма в сторону оппонента и откусил кусочек яблока. Белочка фыркнула, но через минуту затихла на его коленях. Дарья вышла, молясь, чтобы всё это поскорее закончилось.
– До чего дожился! – продолжил сетовать Григорий Александрович. – И где её Полина упустила? Воспитала какую-то… Не буду продолжать. Вы вообще знаете, на что себя обрекаете? – он вдруг во все глаза посмотрел на Владислава. – Моя дочь больна, причём давно и серьёзно. От матери ей передались множественные проблемы с психикой. Я не знаю точно, как это называется. Вроде какой-то острый психоз. Думаете, я просто так отравил её в деревню?
– Я провёл с Дашей достаточно времени. И лучшее решение её проблем с психикой – просто следить за её состоянием. В спокойной и уютной обстановке она очень милая, добрая и заботливая девушка.
– Нет, я не могу! – гость ударил ладонью по столу и хотел закурить, но передумал. – Театр! Так храбрились, а в итоге прибежали ко мне, в ножки кланяться! Я дам согласие на ваш брак. Но только ради внучки. И очень надеюсь, что после наши пути разойдутся. Знаете, мне даже жаль Вас. Ужасно жениться на женщине только из-за ребёнка!
– Я женюсь на Дарье не из-за дочери, – процедил Оболенский, стараясь сохранять спокойствие. – И Вы это прекрасно понимаете. Я люблю её.
– О, нет, Вы путаете любовь с похотью!
– Слушайте, мне не показалось? Человек, который на протяжении всей своей супружеской жизни изменял жене, тем самым сведя её в могилу, человек, которому было плевать на дочь вплоть до её юношеского возраста, человек, считающий, что имеет право распоряжаться чужими судьбами, рассуждает о... любви? Серьёзно? Да что Вы можете знать об этом чувстве, самодур?
Вместо ответа Григорий выглянул за дверь и громко позвал дочь. Но та не откликалась, и ему пришлось обратиться к проходившей мимо девке:
– Позови сюда барыню. Да побыстрее, у меня мало времени.
Бросив укоризненный взгляд на ещё не сдвинувшегося с места Владислава, мужчина попросил его выйти, дабы «спокойно поговорить с Дашей».
– Следите за словами, – уходя, бросил парень. – И имейте в виду, я по-прежнему неподалёку.
– Дарья, если ты сейчас не подойдёшь, клянусь, я из тебя двоих сделаю!
Юная дворянка подошла к столовой в сопровождении взволнованной Ольги.
– Дарья! Что б тебя разорвало, негодницу!
– Да иду я. Что Вы так кричите?
– Поговорить мне с тобой надо. Без посторонних, – отсёк отец и кивком головы указал на Олю.
– Она останется, – тихо, но твёрдо возразила дочь. – Иначе мы вообще не будем разговаривать.
– Пусть тогда хотя бы отойдёт подальше!
Ольга тотчас отошла к окну и сделала вид, что увлечена разглядыванием пейзажа.
– Натворила ты дел, конечно, дочка, – начал Григорий. – Я и подумать не мог!
– Хватит, – в голосе Дарьи уже не было страха. Лишь усталость. – Я не сделала ничего плохого.
– Кувыркаться с первым встречным – это, по-твоему, «ничего плохого?»
Дочь вжалась в стену. Ольга вздрогнула и закрыла лицо ладонями; она хотела помочь подруге, но понимала, что от неё ничего не зависело.
– Всему своё время. Так просто ничего не пройдёт. Будет тебе расплата за твою дурость! – не унимался визитёр, заламывая руки и сверкая глазами.
– Вот зачем Вы такое говорите?
– А что? Не нравится правду слушать?
Дарья не смогла сдержать смех, который, наверное, появился как психологическая защита: мол, «видите, мне совсем не страшно и не обидно, я даже хихикаю».
– Ой, как нам радостно! – издевательски протянул родитель. – Как мы смеёмся, улыбаемся! Прелесть-то какая! А мне вот не до веселья! Я понятия не имею, как жить дальше! Ладно. В конце концов, не твоя вина, что ты стала такой. Полина недоглядела. Вырастила потаскуху.
– Зачем Вы так? – не выдержала Ольга. – Она Ваша родная дочь! Как Вы можете смешивать её с грязью? Да ещё без повода!
– А ты вообще кто такая? – мгновенно задохнулся от возмущения гость. – Как ты смеешь что-то мне высказывать?! Да я тебя сейчас так пошлю…
– Не трогай Олю! – прикрикнула Дарья.
– Всё, дочка, ты безнадёжна. Не могу продолжать разговор. Хотели согласие на брак? Получайте! Бог вам судья.

***
Измазанная в бежевой краске кисть уверенно скользила по холсту. Владислав то и дело щурился, чертыхался и отходил на несколько шагов назад, дабы посмотреть, как выглядит зарисовка со стороны.
– Холодно, – пожаловалась его натурщица и потёрла озябшие плечи. – Тебе обязательно нужно было писать мой портрет именно в таком виде?
– Parfait! – восторженно присвистнул художник. – Дашенька, не двигайся, попросил же! Что ты как я не знаю кто! – в состоянии вдохновения ему было крайне трудно формулировать мысли. – Прекрасно. Ты моя муза… Моя колдунья и моё вдохновение.
– Можно я выпью чаю? Третий час сижу, руки-ноги одеревенели! – взмолилась Дарья, стараясь не менять выражения лица.
– Ещё полчаса, и пойдём пить чай, – заверил творец. – А вечером продолжим.
Девушка бросила взгляд на кольцо на своём безымянном пальце и сразу ощутила, как по всему её телу разлилось тепло. Свадьба должна была состояться через две недели. Поразительно! Такой ничтожно-малый срок, и она станет законной женой своего любимого человека. Женой! Слово-то какое необычное, серьёзное, красивое, величественное! Интересно, изменится ли что-то в их отношениях после брака? И что вообще с ними будет лет этак через десять?
– Дашенька, подними подбородок повыше, – последовало новое указание. – И руки расслабь, чувствуется напряжение.
– Ещё бы оно не чувствовалось! Ты же на меня почти кричишь! Вот так лучше?
– Да. Но у меня уже перед глазами всё плывет. Ты права, пора отдохнуть.
– А можно я посмотрю, что получилось? – поинтересовалась Дарья, вскочив с дивана, на котором позировала секунду назад.
– О, нет, я не люблю показывать незаконченные работы.
– Пожалуйста. Это ведь только я увижу.
– Да в том-то и дело. Перед тобой ударить в грязь лицом мне хочется меньше всего.
– Прекрати, – красавица обняла избранника за плечи, пытаясь заглянуть на повёрнутый обратной стороной холст. – Если не хочешь, я ничего не буду говорить. Только посмотрю.
– Ну хорошо – хорошо! – сдался Владислав. – Посмотри, если так интересно. Ты имеешь на это право. Твой же портрет.
– Как реалистично! – тотчас выдохнула Дарья, придержав спадающее на груди платье. – Но слишком откровенно. Эту картину и не повесить нигде, кроме нашей спальни.
– Мы её даже в спальне хранить не будем. Мне не нравятся изгибы тела. Посмотри на себя и на то, что я изобразил. Это небо и земля!
– Возможно, я не так тонко чувствую живопись, как ты, – смущённо улыбнулась девушка, – но я считаю, что получилось превосходно. И очень похоже.
Уже который день она ловила себя на мысли, что не может отвести взгляд от рук своего возлюбленного. Точнее – от обручального кольца на безымянном пальце его правой руки. Теперь, когда они были помолвлены, этот знак любви и верности выглядел ещё благороднее.
– Боже мой! – выдохнула Дарья и села на кровать, спрятав в ладони пылающие щёки. – Подумать только, я выхожу замуж! Выхожу замуж за тебя… За такого замечательного, творческого и, главное, любимого человека! За такого красавца! Нет, я не вынесу. Я сойду с ума ещё до церемонии. Я просто не верю, что такое возможно!

***
Дарья проснулась от громких разговоров на первом этаже; сладко зевнула, прищурилась и посмотрела на пламя свечей. Её душу переполняли чувства, описать которые не предоставляется возможным.
Полночи она плакала – то ли от счастья, то ли от волнения, что-то бормотала, пила много холодной воды, громко смеялась и даже прыгала на кровати. Владислав, видя истерику невесты, принёс из библиотеки увесистый роман и принялся вполголоса читать Дашеньке о чувствах бывшего служащего к кроткой девушке с грустными глазами.
Только сейчас барышня осознала, что сегодня – главный день в её жизни. Свадьба! Она стиснула одеяло в тонких пальцах и улыбнулась. Владислав, полностью одетый, сидел на полу, уронив голову на бок и посапывая. На его коленях лежала открытая книга.
– Боже мой! Родной, ну зачем же ты?
От её голоса он мгновенно встрепенулся и огляделся по сторонам.
– Ты совсем не выспался. Нельзя так себя изводить, любимый. У нас ведь свадьба сегодня…
– Какая свадьба? – пробормотал Оболенский. В его сознании отпечаталось лишь обращение «любимый», а всё остальное казалось незначительным.
– Наша свадьба. Так удивительно!
– Сегодня? Да, конечно, – он потянулся, размяв руки.– Что-то я сам не свой. Ты только не подумай ничего дурного. Я очень счастлив, просто…
– Я понимаю. Ты почти не спал. Если бы ты только знал, как я тебя люблю и как я тебе благодарна. Прости. Эти истерики… Не знаю, что на меня нашло. Я так долго этого ждала и хотела, чтобы всё прошло идеально.
– Никогда не проси прощения за то, что тебе больно, страшно или плохо, – мягко, но строго попросил Владислав. – В этом нет твоей вины. Ночью я смог тебе помочь, чем очень доволен. А свадьба пройдёт замечательно, вот увидишь.
– Скоро гости приедут. А я не могу… Не верю, что это происходит с нами. Столько слёз, припадков, кровопролитий. И вот мы, наконец, истерзанные, но счастливые, дожидаемся обряда венчания.
– Что ж тебя так трясёт, Ведьмочка? – Владислав погладил избранницу по волосам. И вновь его пальцы ломило от немыслимой нежности. – Посмотри на меня. Всё будет хорошо, слышишь? Ты всегда мне верила, поверь и в этот раз. Думаешь, мне не страшно и не волнительно? Ещё как! На такой красоте, на своей горячей одержимости… жениться! Но я держусь.
– Я не могу! – пожаловалась барышня и вновь расплакалась, прижав к глазам угол одеяла. – Что же я, всю жизнь буду бояться, что однажды всё пойдёт не так? Что тебя у меня заберут? У меня внутри всё горит, я постоянно себя накручиваю, я запуталась.
– Поспи, Дашенька, – предложил молодой человек, чувствуя, что ему тоже требуется дать выход эмоциям. – Время ещё есть. Я разбужу тебя попозже.
– А моя если тётя уже приехала?
– В любом случае подготовку к свадьбе начинать ещё рано.
Владислав вышел из спальни и забежал в ванную комнату, где засунул голову в таз с холодной водой. Это привело его в чувства, мысли перестали путаться, дрожь в руках утихла. Глупо! Очень глупо так реагировать на собственную долгожданную свадьбу!

Дворянин несколько раз бывал на свадьбах своих знакомых, наблюдал счастливые лица молодожёнов, которые улыбались гостям, о чём-то разговаривали, веселились.
И всякий раз он думал, что так и выглядят настоящие чувства, и завидовал этим молодым и красивым людям. Когда-нибудь и он женится по любви, и будет таким же общительным, мягким и смешливым.
Что ж, через несколько часов он сочетается браком с той, чьё имя шептал в белой горячке. С той, из-за которой впервые за много лет плакал. С той, кто сделала его совершенно другим человеком. На своей первой и последней любви. Но даже сейчас его не отпускало чувство тревоги. И он не мог говорить о своих чувствах с беззаботностью.

Наверное, только проснувшись утром рядом с любимой в статусе её законного мужа, он сможет перевести дух. К счастью, на свадьбу было приглашено совсем немного гостей. Никакой вычурности и была надежда, что всё пройдёт спокойно.

***
Первым, кто переступил порог усадьбы, был Константин Борисович, – холёный, тщательно выбритый, пахнущий дорогим одеколоном. Его наряд отличался лаконичностью и сдержанностью. Каждая деталь – цвет жилета, узел галстука, запонки на рукавах рубашки – была тщательно продумана. Но при этом сам мужчина выглядел непринуждённо, будто подбор костюма не стоил ему никаких усилий. Этот образ никак не вязался с фразой, которую гость произнёс, едва завидев сына:
– Влад, это ужас, я сейчас с голоду умру!
Молодой человек звонко засмеялся. Час назад он начищал серебряные цепи, попутно разговаривая с дочерью:
– Скоро твой дедушка приедет. А может, не совсем скоро. Он не предупреждает об этом. А у нас еда ещё не готова. Пусть ест то, что осталось со вчерашнего вечера, или к соседям идёт. Тоже мне, гурман!
Константин Борисович оглядел знакомые стены, кивнул прислужницам, и на душе у него стало так тепло и радостно, что захотелось улыбаться и делать глупости.
Сегодняшняя атмосфера в усадьбе шла вразрез с тем, что обычно происходило на праздниках и приёмах дворян. Никто не носился по комнатам, гремя тазами и путаясь в шелках, не слышались окрики: «да быстрее!», «что вы там копаетесь!» и «всё идёт не по плану!» Не было чужих высокомерных взглядов и пятиюродных родственников, которые неизвестно что здесь забыли. Всё такое уютное. Даже Влад, как обычно, ворчал и закатывал глаза.
– Иди я тебя обниму, балбес! – Владислав не успел ответить, как родитель с силой похлопал его по плечу. – Ты так изменился, похорошел, прямо не узнать!
– Мы не виделись всего-то чуть больше месяца, – обескуражился парень.
– Я в этом купе чуть богу душу не отдал! Мне срочно нужно принять ванну и поесть. Влад, будь другом, прикажи приготовить что-нибудь на молоке и без сахара.
Через час одновременно приехали тётя и отец Дарьи. Последний даже не считал нужным скрывать своего пренебрежения к происходящему. Чему радоваться? Странной гибели хорошего человека? Внебрачному ребёнку? Пиру во время чумы? Взор мужчины был более чем тусклым, пиджак выглядел застиранным.
Полина Александровна вела себя странно-безучастно. Она хотела поскорее оказаться дома и уткнуться в газету. Воспоминания о последнем визите племянницы вызывали у женщины негативные эмоции. Она не могла понять, где упустила её. Кажется, ещё вчера Дашенька сидела в кресле, читала книги и смущалась, когда кто-то из гостей смотрел на неё дольше пяти секунд. А сегодня она уехала в Москву, вышла замуж, сбежала от мужа с первым встречным, родила ребёнка и снова собралась под венец!
Несмотря на это, женщина надела своё лучшее платье, подрумянила щёки и подкрасила губы. Всё-таки она заменила Даше мать. И должна была присутствовать хотя бы на одной из её свадеб.
– А я говорю, мне нужно увидеть невесту! – голосила гостья, стоя в дверном проёме.
– Да не положено, как Вы не поймёте! – отнекивался Тимофей, который по такому случаю надел чистый кафтан и причесал вечно растрёпанные волосы. – Я не могу Вас впустить без дозволения барина! А он сейчас во дворе.
– Так уже шестой час утра! На подготовку столько времени уйдёт!
Полина Александровна вдруг замолчала на полуслове, увидев спускающего по лестнице мужчину. Провалиться ей на этом месте! Это же тот самый господин из Петербурга! Благодетель, который тратил на благотворительность половину своего состояния, да ещё помогал решать государственные вопросы! У женщины моментально спёрло дыхание. Нет, она не могла ошибиться. В её глуши о встрече со столь знатными людьми оставалось только мечтать.
– Тимофей, что здесь происходит? – бархатным голосом поинтересовался господин. – Я так понимаю, это родственница со стороны невесты?
– Выносите, святые угодники! – прошептала Полина Александровна. – Это вправду Вы?
– Здравствуйте. Меня зовут Константин Борисович Оболенский, – представился мужчина.
– Полина Александровна Елагина. А как Вы… – от поразительной догадки у гостьи зашумело в ушах, а губы растянулись в глуповатой улыбке. – Дарья за Вас замуж выходит?
Константин приподнял брови и беззвучно засмеялся; хохотать во всю мощь лёгких в присутствии малознакомых людей было не в его правилах. Тимофей несколько секунд сдерживался, но потом последовал его примеру.
– Да бог с Вами! – успокоившись, сказал аристократ. – За моего сына.
Константин Борисович имел репутацию правильного, но одинокого и несчастного господина. Люди часто говорили о том, что когда-то давно у него была добрая и интеллигентная жена; но их дети умерли во младенчестве, да и сама супруга отдала богу душу, не дожив и до тридцати пяти лет. С тех пор Константин жил в статусе вдовца, хотя периодически и появлялся на мероприятиях в компаниях прекрасных барышень.
Однажды в разговоре с соседкой Полина Александровна даже пожалела знатного господина из Петербурга, пожелав тому «хотя бы к сорока годам стать отцом». Откуда же ей было знать, что к сорока годам он уже стал дедушкой?
Константин Борисович не переставал улыбаться. Он редко заводил разговоры о своей покойной жене и, тем более, о единственном наследнике. Лишь приближённые к нему люди знали о «красивом и талантливом дураке, который остался в Москве – рисовать полуголых девиц и позорить его известную фамилию». Долгое время мужчина стыдился сына и лишь недавно, когда их отношения из состояния холодной войны перешли в нейтральные, смог сказать, что гордится им: Владислав оказался замечательным отцом и мужем.
– Простите, если я выглядела глупо, – стушевалась Полина Александровна.
В этот самый момент двери распахнулись, и в коридор влетел кипящий силой юности светловолосый красавец.
– Твою мать! – раздосадованно воскликнул он. – Я в кои-то веки увидел по-настоящему красивый рассвет, но не смог сделать зарисовку. О, здравствуйте! Вы, наверное, Полина Александровна? Приятно познакомиться. Меня зовут Владислав Константинович.
Полина мысленно помянула братца добрым словом. Почему он не сказал ей ни слова о женихе Дарьи, хотя виделся с ним? Упомянул лишь его «неплохое состояние» и «очень скверный характер». Выставил её полной дурой. Хотя пока Владислав не внушал ей доверия, – уж слишком он нервный. Но зато какой род! Какая фамилия! Голубая кровь!
– Мой единственный сын, – произнёс Константин Борисович. – О котором мало что известно.
– Позор семьи, – съязвил младший Оболенский.
– Да ладно уж. Моя гордость и опора!
– Ой, не начинайте.
– Отец моей первой, но, надеюсь, не единственной внучки.
Молодой аристократ вновь закатил глаза, боясь, что так скоро увидит свой мозг. И что на родителя нашло? Выпил, что ли?
– Мне тоже приятно, – сказала женщина, внимательнее посмотрев на избранника племянницы.
– Ну и Вам добрый день, – поздоровался со своим недругом Владислав.
– Какой же он добрый? – проворчал Григорий Александрович. – Издеваетесь!
Едва младший Оболенский в сопровождении отца скрылся из виду, как мужчина повернулся к сестре:
– Почему ты не следила ты за Дашей? Почему она выросла потаскухой? Не прячь глаза! Ответь!
– Да ну тебя! – в сердцах отмахнулась Полина Александровна. – Надоел, деспот!

***
Дарья проснулась в освещённой дребезжащим рассветом спальне от ласковых прикосновений. Владислав долго перебирал её волосы, а затем наклонился и прошептал, что пора вставать. Душу девушки обдало холодком. Что-то подобное она ощущала в день, когда ей исполнилось четыре года, – родители твердили о подарках, а она сидела на подоконнике, замирала от каждого звука и ожидала чего-то удивительного.
– Как ты себя чувствуешь? Получше?
– Я бы с удовольствием обвенчалась с тобой прямо здесь: без гостей, музыки и прочей чепухи. Я никогда не любила торжества. Мне просто хочется остаться с тобой вдвоём. Знаешь, у меня есть для тебя подарок, – дотянувшись до прикроватной тумбочки, Дарья достала оттуда брошку в виде чёрного жучка с зелёными блестящими крылышками. – Это, конечно, мелочь, но я подумала, что она будет здорово смотреться на твоём фраке.
– Ого. Какая же это мелочь? Это искусство! Ты только приглядись! Крылья такие аккуратные, словно настоящие! Спасибо, Ведьмочка.
– Да пустяки. Ты же мне постоянно что-то даришь: то заколки, то платья, то портреты.
– А у меня тоже есть кое-что, – Владислав поднялся на ноги, подошёл к шкафу и извлёк на свет божий сложенную вчетверо ткань. – Я долго не знал, чем тебя порадовать, ведь многое из того, что обычно нравится дамам, тебя не интересует. Поэтому решил подарить тебе пять метров шёлка. И брошку. Да, как знал!
Воздушная ткань заскользила меж пальцев Дарьи. Она несколько минут смотрела на это нежное великолепие, и в её серо-зелёных глазах собирались слёзы.
– Дарья, зараза тощая! – вдруг послышался сердитый окрик из коридора. – Ты выходить из спальни собираешься? За тебя к свадьбе готовиться никто не будет!
– Тётя приехала? – со смехом уточнила барышня.
– Да, ты же слышишь.
– Ох, хоть бы всё успеть! Мне ещё ванну нужно принять, да и с волосами что-нибудь сделать, а то торчат в разные стороны.
Владислав был готов соорудить избраннице прекрасную причёску, но, увы, этим должна была заниматься Полина Александровна. Ему и свадебное платье пока было видеть не положено.
– Дашенька, можно я войду? – послышался за дверью робкий голосок Ольги.
– Ну, я пойду, не буду мешать, – спохватился Оболенский. – Если что, я в соседней комнате.
Он скрылся в коридоре, а в спальню тотчас вошли тётя и подруга невесты. На последней сегодня было милое зелёное платье под цвет глаз.
– Зла не хватает! – вместо приветствия начала Полина Александровна. – У тебя свадьба, а ты спишь! Ещё бы до полудня провалялась!
– Здравствуйте, тётя, – Дарье теперь было неловко в обществе этой женщины.
– Что же ты мне сразу не сказала?
– О чём?
– Жених-то твой из какого рода! Подумать только! И как ты его заманила в свои сети?
Темноволосая аристократка стиснула кулачки. Ей было очень горько осознавать, что никто, кроме парочки крепостных, Ольги и Константина Борисовича, не воспринимал её чувства к Владиславу всерьёз; увлечение, страсть, желание подняться по социальной лестнице, – что угодно, но не любовь.
– А я уже с твоей тётей познакомилась, – вывела невесту из оцепенения фраза Оли. – Такая милая женщина!
– Да. Белая и пушистая. Её пухом, наверное, хорошо плиту чистить, – прошептала Дарья.
После водных процедур виновница торжества сидела на высоком стуле и наблюдала, как тётя вплетала ленты в её волосы.
– Учудил твой отец, конечно! – вновь подняла непростую тему старшая родственница. – На всю округу родную дочь опозорил!
– Тёть Полин, хватит.
– Да о тебе уже болтают бог знает что!
– Да знаю я, что обо мне болтают, – нехотя отозвалась воспитанница. – Не напоминайте, пожалуйста. Что нам, больше поговорить не о чем? Тем более, в такой день!
– «Такой день!» – повторила женщина, забавно показав интонацию собеседницы. – Что же вы оба в этот день невесёлые? На женихе твоём лица нет. Неужели до свадьбы его извести успела?
– Язык у Вас, конечно; что ни слово, то обидное!
– Да всё, молчу. Причёска готова, можешь любоваться.
Дарья вгляделась в своё отражение. На неё смотрела очаровательная бледнокожая барышня. Тёмные волосы падали на бессильные плечи, несколько прядей были завязаны в тонкие косички с вплетёнными в них розовыми лентами. Причёску завершал ободок в виде венка из роз. Царственную шею украшала атласная лента.
– Как я выгляжу, тётя?
– Да красивая ты, красивая. Но причёска – не главное. Сейчас платье принесут.
Полина Александровна вышла из спальни, и через минуту на пороге появилась утирающая слёзы радости Ефросинья. В руках она держала наряд, напоминающий произведение искусства.
– Ой, барыня! – улыбнулась крестьянка. – Смотрю я на вашу пару и нарадоваться не могу! Так красиво смотритесь вместе.
Дарья не любила выражение «красиво смотритесь», – они с Владиславом не музейные экспонаты, чтобы услаждать взоры гостей. Но в этот раз решила промолчать. Через десять минут она надела платье, – шёлковая ткань доходила до щиколоток, рукава были украшены ажурными цветами. Что говорить, выглядела она безукоризненно.
– Боже мой, барыня! Красота-то какая!
– Ефросинья, милая, – Дарья впервые на своей памяти обратилась к соратнице в таком тоне, – пожалуйста, позови Ольгу и Полину Александровну.
– Конечно, я мигом!
Вошедшая через минуту Ольга сразу же ойкнула и прикрыла рот ладонью:
– Даша, какая ты красивая! Словно ангел!
– Оленька, подойди ко мне, – попросила барышня и, дождавшись, пока подруга выполнит просьбу, вложила в её руку серебряную цепочку с кулоном в виде резного листа. – Я не знаю, любишь ли ты такие украшения, но очень хочу тебя порадовать.
– Нет, я не могу принять такой дорогой подарок! – запротестовала Оля.
– Пожалуйста, не расстраивай меня. Я помогу надеть, – настояла дворянка и легко застегнула презент на шее девушки. – Посмотри, как кулон гармонирует с твоим сегодняшним образом.
– Дашенька, ну зачем? Мне так неловко!
– Вы до сих пор здесь? – вмиг разрушила трогательную сцену появившаяся в дверях Полина Александровна.
– Вы только посмотрите на Дашу! Какая она у нас красавица! – трепетно вздохнула Оля. – Прямо умереть и не встать!
– Девонька, следи за выражениями, – одёрнула её женщина, но, взглянув на племянницу, кивнула: – платье и вправду удивительное. А ну-ка, повернись! Да не тем боком, недотёпа!
Убедившись, что изъянов нет, она выпроводила девушек из комнаты.

***
Владислав без особого интереса осмотрел свой наряд. На нём был новый, но всё такой же чёрный и длиннополый фрак, с правой стороны которого поблёскивала подаренная Дарьей брошь. Шею украшали три тяжёлые серебряные цепи. (Через столетие подобные аксессуары станут неизменным атрибутом панков). Конечно, до английского денди ему было далеко, но выглядел он опрятно и таинственно.
– Церемония ещё не началась, а я уже без сил, – вздохнул молодой человек и рухнул рядом с сидящей на кровати Белочкой. – И голова болит. Чёрт, что это?
Он понял, что упал на что-то твёрдое, запустил руку за спину и обнаружил деревянную фигурку лошадки: очень красивую, выкрашенную в тёмный цвет, с густой гривой.
– Упс. Прости, Белочка, кажется, папа сломал твою… Погоди, а откуда взялась эта игрушка? Мы вроде такую не покупали.
– Ну что ты так удивляешься? – спросил стоящий у окна Константин Борисович. – Это подарок от Григория Александровича, отца твоей невесты.
Лицо Владислава в тот же миг стало похоже на маску Мефистофеля. На переносице появились горизонтальные складки, говорящие о сильном раздражении.
– Отец, это Вы приняли подарок? Вы издеваетесь? По какому праву Вы так поступили?! Этот самодур сначала облил меня грязью с ног до головы, затем оскорбил мою жену, а теперь подарил какой-то хлам моему ребёнку!
– Ты опять со мной поругаться норовишь? Что ни слово – то поперёк! Влад, ты прекрасно знаешь, каким было моё собственное детство! Я сидел на домашнем обучении и кроме кота и канарейки вообще ни с кем не общался. Потому что мой отец умудрился поссориться со всеми родственниками вплоть до троюродных! Я всегда боялся стать похожим на него и не допущу, чтобы мой единственный сын пошёл таким путём. Во-первых, у Беллы должны быть хоть какие-то родственники. А во-вторых, как бы ты ни относился к Григорию Александровичу, лишать родного дедушку общения с первой внучкой – недопустимо.
– Если повзрослевшая Белочка захочет общаться с этим деспотом, я не стану ей препятствовать. Но пока буду делать всё, чтобы оградить свою дочь от любого дурного влияния и семейных дрязг. И имею на это полное право! – Владислав вскочил на ноги, подул на лоб, отчего лёгкая чёлка взметнулась вверх, и прошёлся вдоль комнаты.
Константин с улыбкой взглянул на сына. Какой же он нервный и остроумный! В нём всегда будет какая-то крамола.
– Ладно. В конце концов, это твоя дочь, и я не должен был вмешиваться. Кстати, как я выгляжу?
– Неотразимо, – буркнул парень, не удостоив родителя взглядом. – Знаете, почему? Потому что таких упырей зеркала не отражают.
Константин Борисович уставился на него, подался вперёд и захохотал.
– Какой ты дурачок! Как скажешь что! Не хочешь покурить?
– Не хочу. И Вы, если что, курите в окно. Нечего на ребёнка дымить.
– Знаешь, я очень рад за тебя. Надеюсь, у вас с Дашей всё сложится замечательно. Не как у меня. Не как у всех…
– Вас-то когда женим? – не удержался от иронии Владислав, поправив пинетки на ногах Белочки.
– Что? Ты серьёзно? Не ты ли в юности и слышать ничего не хотел о моих подругах? Вообще, я думал над этим. И понял, что ты тогда был прав. Я хочу, чтобы твоя мама навсегда осталась моей единственной женой. И внебрачных детей у меня не будет. Я и без этого в полном порядке.
– Что-то не очень заметно.
– Ну, алкоголь и карты у меня теперь только по редким выходным, – Константин снова засмеялся, подёргивая плечами. – Из удовольствий остались лишь секс и сон. Хотя и их не всегда получается упорядочить! Ты мог хотя бы на собственную свадьбу одеться нормально? Вот что это за траурный балахон? Ой, да кому я говорю! Тебе в одно ухо влетает, из другого вылетает.

***
– Влад, ты превосходно играешь! – мужчина с почтением взглянул на скользящие по клавесину чужие длинные пальцы.
– Да куда там! Для превосходной игры требуется вдохновение, а я слишком взволнован, чтобы его поймать. Когда же появится Дарья?!
– О, вот и она!
Владислав посмотрел на лестницу и мгновенно оцепенел. Ноги приросли к полу, дыхание стало горячим и тяжёлым, а слюна – вязкой и приторной. Обжигающая лавина заполнила горло, внутренности, мысли, пробилась сквозь кожу, начала мучить желанием подойти поближе и прикоснуться…
– Ты что, оробел? – спросил у сына Константин Борисович.
– Верно сказали, оробел. Не могу я…
– Так, ты это брось, – усмехнулся мужчина и ободряюще похлопал наследника по плечу. – Не позорь фамилию! У нас в роду трусливых нет и не будет! Что ты как юнец непутёвый?
– Не знаю, – предельно честно ответил Владислав. – Я даже своё сердце с трудом слышу.
– Ууу, да ты совсем поплыл. Смотри, в обморок не упади. Перед гостями будет неудобно, подумают, юродивый какой-то!
– Да не моя вина в этом! Я и сам от себя подобного не ожидал.
– Пора научиться самоконтролю. Подойди к невесте, иначе она обидится.
Стоящий поодаль от гостей Архип восторженно присвистнул, но почему-то почувствовал вину перед Ольгой и добавил:
– Это я так… Платье у госпожи уж больно роскошное!
Владислав на подкашивающихся ногах подошёл к возлюбленной, которая была слегка обескуражена его реакцией на своё появление.
– С тобой всё хорошо? – уточнила девушка, поправив ленточку в волосах.
– Да. Просто… Ты очень красивая.
– А вот ты вырядился как чёрт знает кто! – во всеуслышание проворчал Константин.
– Да что Вы? – мягко упрекнула свёкра Дарья. – Влад выглядит просто замечательно! Прямо как готический принц!
– Ну, пойдём? – улыбнулся жених и протянул ей дрожащую от волнения ладонь.
– Пойдём.

***
– И как батюшка такой грех на душу взял, этих непутёвых повенчал? – сидящая на скамейке молодая девушка накинула на плечи шаль и зачем-то постучала по растущему рядом дереву.
– Ой, не говори! – отозвалась её младшая сестра, такая же симпатичная и курносая. – Видела, что жених на себя нацепил? Как его в таком виде можно было в храм впускать?
– А чего от него ожидать, Кать? Два года назад, когда он около своего поместья прогуливался, матери своих детей с улицы забирали! Он ведь в этих чёрных одеждах самого дьявола напоминает. Довелось мне с ним однажды столкнуться на дороге; он так на меня посмотрел, что аж кровь в жилах застыла!
– А вот невеста хорошо выглядит. И одета соответствующе церемонии. Платье очень красивое.
– Куда уж там! Ты хоть знаешь, что замуж положено выходить в белом, а не в розовом? Думаешь, почему она белое платье не надела? Да потому, что этот цвет символизирует чистоту и непорочность, которых у неё нет.
– Откуда же им взяться, если она уже во второй раз замуж выходит? – задала логичный вопрос собеседница. – Ты совсем глупая, что ли?
– Да ты сама глупая! – старшая сестра обиженно надула губы. – Дело не в этом. Она со своим нынешним женихом ещё будучи замужней спуталась.
– Ой, Маша, такая история некрасивая, аж противно!
– Да всё бы ничего, но как их повенчать-то можно было? – продолжала негодовать девушка. – Чёртовы пляски какие-то! Что же получается, кто угодно может в храм входить и с к кем угодно в брак вступать?
– Может, они перед церемонией в грехах покаялись, – высказала предположение Екатерина.
– А толку? Подобные грехи не замолить. Вот там, – барышня многозначительно подняла палец к небу, – всё зачтётся. Не будет им счастья, я точно знаю.
– Почему? Ты же говоришь, они давно вместе. Может, у них любовь.
– Ты как маленькая, ей-богу! – Мария посмотрела на сестру, как на душевнобольную. – Какая любовь? Ты их видела? От одного взгляда на господина Оболенского не по себе делается. Да и невеста не лучше! Местные говорили, что она ведьма.
– Думаешь, они правы?
– Это одному богу известно. Но лучше держаться от неё подальше. Ещё неизвестно, что она сделала со своим первым мужем.
– Мамочки! Вот ты жути нагнала!
– История пестрит белыми пятнами. Обвинили какого-то юнца в его смерти, задержали. Но никто ничего толком не знает. И труп ещё не нашли.
– Не хочу больше о них говорить! На всю округу себя ославили. Нужна им была свадьба эта. Знали ведь, на что идут…
– Да, давай побеседуем о чем-нибудь ещё. Бог им судья, нелюдям!

***
Уже после церемонии венчания, на банкете, Дарья сидела за столом и наблюдала за Ольгой, которая опустошала стакан за стаканом. Владислав решил, что на собственной свадьбе обязан быть в здравом уме и трезвой памяти, поэтому сделал символический глоток вина и сразу потерял к нему интерес, а невеста не притрагивалась к алкоголю из-за страха: до этого она даже пробку от спиртного не нюхала, мало ли, что с ней произойдёт после нескольких бокалов.
Ольга же была уверена, что на свадьбе кто-то обязательно должен пить за счастье молодых, иначе брак не будет счастливым. И вот теперь Дарья, ставшая свидетельницей «борьбы за её счастье», раздумывала, как скоро уснёт её подруга.
– Что-то совсем твою принцессу развезло, – присвистнул подошедший к девушкам Владислав.
Ему надоело развлекать гостей игрой на клавесине и выслушивать поздравления, к тому же, он сильно скучал по Белочке, которую не видел с того момента, как вернулся из храма.
– Я уже не знаю, как её остановить, – растерянно ответила Дарья. – Оленька, хватит пить, мы достаточно счастливы.
– Ой, какая вы красивая пара! – отозвалась Оля, бросив на молодожёнов восторженный взгляд. – Я так за вас рада!
– Может, ты хочешь подняться в свою комнату и поспать? – мягко предложил Оболенский. – Нам ни к чему подобные жертвы.
Ольга лишь отрицательно помотала головой.
– А я бы не отказалась поспать, – вздохнула невеста. – У меня уже начинает болеть голова.
Она бы с удовольствием убежала с избранником подальше отсюда, захватив сладости и яблоки. Они бы сидели на скамейке, смотрели на звёзды, ели пирожные, вытирая липкие пальцы о праздничные наряды, смеялись над всякими глупостями, говорили о жизни, будущем, воспитании детей, способах приготовления чая и деревенском фольклоре, долго и нежно целовались, и были бы бесконечно счастливы…
– Влад, ты какой-то невесёлый, – раздался над ухом жениха радушный голос неизвестно откуда взявшегося отца. – Неважно себя чувствуешь?
– Ох, папа, – ответил тот, – мне в храме было настолько плохо, что я из царства животных чуть не перешёл в царство небесное!
Константин широко улыбнулся, покраснел от восторга и обнял чужие костлявые плечи.
– Какой ты всё-таки балагур! Родной мой. Я тебя очень люблю.
– Да ладно, – раскатывая гласные на языке, протянул Владислав, но ответил на объятие. – Спасибо… Так просто, за всё.

***
– Нет, ты просто какая-то жрица любви, – Оболенский выплеснул вино в фужер на длинной ножке и посмотрел на усыпанное звёздами небо.
С того момента, как они с Дарьей, разгорячённые и весёлые, пришли на располагающуюся неподалёку от поместья поляну, прошло около двух часов. Владислав в шутку предложил невесте «убежать подальше ото всех», а та только об этом и мечтала.
Девушка, как и хотела, взяла с собой пирожные, фрукты, мясную нарезку и вино, хотя изначально они не собирались пить. Теперь же Владислав сидел на скамейке, на которую заранее постелил плащ, а Дарья лежала на его коленях. Её волосы растрепались, подол платья намок, но она была очень счастлива.
– Кошмар! – смеясь, пролепетала аристократка. – Сбежать с собственной свадьбы!
– Держи, – новоиспечённый муж протянул ей кисть винограда.
Только сейчас Владислав почувствовал, как тревога уступала место гармонии. Состояния постоянного волнения и дискомфорта хоть и с большим трудом, но сдавали позиции. Теперь, оставшись наедине с уже законной женой, он судорожно гладил её волосы, спину, руки, целовал щёки, шею, сомкнутые веки, виски.
Хрупкая Вселенная была совсем рядом. Он слышал её звонкий смех, чувствовал запах её волос, и был уверен, что отныне так будет всегда. Вместе они преодолеют абсолютно всё. Он станет для неё и доктором, и внимательным слушателем и любящим мужем в одном лице.
– А что это за звёздочка? Влад? – Дарья уже минуту тянула избранника за рукав фрака.
– Что? – парень вздрогнул и посмотрел ей прямо в глаза.
– Я про звёздочку спрашивала, – протянула дворянка, указав пальцем в небо.
– Это полярная звезда. Неплохой ориентир для путешественников…
На этом его «глубокие» познания в астрономии улетучились. Всё-таки люди правы, любовь делает из людей идиотов.
– Да ты пьяный уже!
– Нет, я просто очень счастливый.
– Мы ведём себя как неразумные дети.
Дарья вдруг вскочила на ноги и стала кружиться вокруг своей оси.
– Даша, не надо, упадёшь!
Владислав попытался подняться, но ноги затекли, а в глазах двоилось, поэтому он просто рухнул на землю и принялся хохотать над своей неловкостью. Дарья тотчас испуганно всплеснула руками, но, заметив, что возлюбленный ни капли не расстроился, повалилась рядом.
– Пора возвращаться, – сказал Оболенский.
– Гости, наверное, с ума сходят, – барышня утёрла проступившие на глазах слёзы и осмотрела своё некогда изумительное платье. – Да, давай вернёмся.
– Ну вот, теперь я могу сказать, что главный день в моей жизни прошёл прекрасно, – подытожил Владислав и начал подниматься.

***
Ольга выбежала за пределы усадьбы, опёрлась о забор и согнулась пополам от тошноты. Она уже поняла, что «немного перебрала» с алкоголем. В ушах шумело, в глазах двоилось, нестерпимо хотелось пить и спать. Еще и молодожёны куда-то запропастились, из-за чего гости во главе с раздражённой Полиной Александровной третий час не находили себя места. Но Оля почти не переживала за друзей. Пока они вместе, с ними не случится ничего плохого; скорее всего, они просто устали от суеты и ушли дышать свежим воздухом.
Девушка схватилась за горло и закашлялась. Ещё не хватало, чтобы её стошнило прямо здесь! Нужно отойти подальше.
– Ничего себе, какие волосы! – вдруг раздался удивлённый, чуть нахальный голос позади, и Оля обернулась через плечо.
На неё смотрел высокий мужчина спортивного телосложения с каштановыми волосами и красивыми чертами лица, которые ей, впрочем, не удалось разглядеть получше.
– А можно потрогать? – спросил незнакомец и указал рукой на её волосы.
С Ольгой крайне редко говорили мужчины; тем более, они никогда ранее не обращались к ней с такой просьбой. Но она всё равно кивнула и замерла, когда незнакомец бережно погладил её ярко-рыжую копну, собранную в хвост.
– Потрясающе! Никогда прежде не видел настолько насыщенного цвета!
– Может, ты с этой девкой познакомиться хочешь? – послышался ревнивый девичий голосок.
Только сейчас Ольга заметила, что рядом с мужчиной стояла хрупкая блондинка.
– А почему бы и нет? Как тебя зовут, милая незнакомка?
– Оля, – ответила маленькая колдунья.
– Ну удачи вам! – бросила возмущённая барышня и пошла дальше, громко стуча каблучками.
– Юленька, ты далеко собралась? – окликнул её мужчина, а затем посмотрел на недоумевающую Ольгу. – Найди меня потом.
От Оли мгновенно отступили тошнота и помутнение сознания. Она улыбнулась и потрогала свои покрасневшие щёки.
– Подождите! – крикнула девушка, не поверив собственной смелости. – Вы не назвали мне своего имени!
Но таинственный незнакомец её уже не услышал.

***
Дарья ввалилась в спальню с единственной мыслью: «Боже, наконец-то все ушли!»
Эпичная сцена появления пропавших молодожёнов произвела среди гостей фурор. Впрочем, новоиспечённые супруги вправду выглядели не лучшим образом: растрёпанные, смеющиеся, болтающие глупости. И внешний вид, и поведение наталкивали на дурные мысли – может, дело в наркотиках? От жениха к тому же разило алкоголем, что подтвердило диагноз «пьёт не просыхая», давно поставленный ему соседями.
Дарья попрощалась с тётей и пообещала молиться за её здоровье, поблагодарила Константина Борисовича, что-то бросила отцу, мысленно отметив, что ещё пару месяцев назад пожелала бы, чтобы за него «черти половниками смолу глотали». Но сейчас сильной неприязни к родителю не было. Благословение он дал, свадьбу не сорвал, что ещё нужно? В дальнейшем его участии в своей жизни юная дворянка не нуждалась, а боязнь проклятий понемногу отступала.
Перед тем, как идти в спальню, Дарья заглянула в комнату Ольги и, увидев, что подруга спит, удовлетворённо кивнула и закрыла двери. После приняла ванну и облачилась в удобную одежду. Теперь можно было отдыхать и прислушиваться к возне на первом этаже: Ефросинья гремела посудой, мужики тащили дрова для растопки камина.
Обручальное кольцо девушка сняла сразу после церемонии, вернув на его место первый и главный подарок Владислава – его семейную реликвию. Может, так не принято. Но ведь и они – не самая обычная пара. Дорогое сердцу украшение блестело на безымянном пальце, платье висело на спинке кресла. Впереди – счастливая жизнь.
В этот момент двери стремительно распахнулись, и в комнату влетел взбудораженный Оболенский. Несколько секунд он стоял неподвижно, а затем упал на колени и уткнулся лицом в подол ночной сорочки своей избранницы.
– Что с тобой, родной? – спросила обескураженная Дарья.
Владислав поднял голову, посмотрел в её глаза, и небеса разверзлись. Наступила непродолжительная тишина, какая обычно бывает перед грозой.
– Я люблю тебя, – выдохнула девушка. – Ты перевернул мой мир. Нежданный подарок судьбы! Наверное, это банально; ну и пусть, я не придумала ничего оригинального.
Его губы медленно приблизились, прижались, раскрылись. Закрыв глаза, Дарья потянулась навстречу вспыхнувшему желанию, и ей снова показалось, что всё вокруг – камин, шорохи на первом этаже, ветер за окном – исчезло, а то и никогда не существовало. Они целовались далеко не в первый раз, но снова и снова эти поцелуи, прикосновения и вздохи наполняли её ни с чем не сравнимой нежной страстью, от которой замирало сердце.
Чувственными губами, оставляя влажную дорожку, она прошлась по щеке и подбородку мужа, кончиком языка коснулась его носа и снова поразила в губы.
– «А она стала очень искусна», – пронеслось в затуманенном сознании Владислава.
Его руки заскользили по хрупким плечам, голова закружилась от запаха девичьей кожи и волос. Самый прекрасный аромат, который только можно вообразить. Ему хотелось жить, дышать этой девушкой, выпить её всю…
Глаза Дарьи сделались огромными. Она ощущала себя в каком-то волшебном мире, где реальность призрачна, а времени не существует Руки возлюбленного скользнули ниже, он что-то шептал, но этот шёпот доносился до девушки словно издалека.
– У нас сегодня первая брачная ночь, – чуть слышно пролепетала она.
– «Не такая уж и первая», – чуть было не сболтнул Владислав, но вовремя прикусил язык. – Поздравляю тебя, Ведьмочка.
Через минуту Дарья ощущала, как под нею гнулась накрахмаленная простыня. Она задыхалась, вновь ощутив губы любимого на своих губах, коже, волосах. И снова стало муторно и сладко; пучина оцепенения поглощала каждую клеточку тела, ритмы дыхания и движений слились в чередование волн, из глаз брызнули кристально-чистые слёзы, а сердце разрывалось от знакомого, но вместе с тем открывшегося по-новому, чувства.

«И в радости немой, в блаженстве наслажденья твой шёпот сладостный и тихий стон внимать, и тихо в скромной тьме для неги пробужденья близ милой засыпать…»

Дарья будто очнулась от горячки, смотря в смутно различимый в полутьме потолок. По телу разливалась приятная усталость, на щеках высохли слёзы. Она мало что понимала, но знала, что ещё никогда ей не было так спокойно, как сейчас.
– Милая моя, – донёсся откуда-то знакомый шёпот. – Что же ты плакала? Словно в первый раз…
Девушка прикрыла глаза, стараясь отделаться от наваждения.

***
Утром Ольга сидела около камина, обещая себе никогда впредь не напиваться до такого свинского состояния. В руках она держала объёмную тетрадь. Увидев спускающего на первый этаж Владислава, девушка выпрямила спину и пригладила волосы; почему-то она была уверена, что дворянин недоволен её вчерашним поведением и непременно скажет об этом.
– Здравствуйте, – поздоровалась она, как только хозяин дома подошёл ближе. – Ещё раз поздравляю со свадьбой.
– Доброе утро, Оль. Что, похмелье замучило?
– Ой, боже упаси!
– Что ты читаешь?
– Какую-то повесть о семейных проблемах.
– Дай-ка посмотреть, – Владислав пролистал несколько страниц и ухмыльнулся. – Это одно из моих ранних сочинений. Хорошая повесть, да. Если её не читать.
– Я ценю Ваш юмор, – улыбнулась Ольга.
– Не подлизывайся, я не собираюсь тебя отчитывать. Я тебе не муж и не отец. Ты взрослая девица, сама должна всё понимать и иметь чувство меры.
– А я понимаю. Перебрала немного, больше такого не повторится. Кстати, простите, что взяла Вашу тетрадь. Очень уж сочинение заинтересовало.
– Читай, я не против. Только потом положи на место.
– Спасибо, – благодарно кивнула девушка, после чего добавила, снова удивившись своей смелости: – А можно попросить Вас кое в чём мне помочь?
– Смотря что ты имеешь в виду, – во взгляде молодого аристократа промелькнула заинтересованность.
– Только пообещайте, что не будете смеяться. И никому об этом не скажете, даже Дарье. Я с ней сама поделюсь, но попозже. Сейчас мне хочется совета со стороны. От кого-то… более взрослого и мудрого, что ли.
– Я немногим старше тебя.
– Но всё же.
– Хорошо, я не буду смеяться, – уже серьёзно ответил Оболенский. – И никому не скажу.
– Вчера я познакомилась с мужчиной. То есть, не совсем познакомилась. Я не узнала его имени, но он мне очень понравился, – Ольга замолчала и выжидающе посмотрела на собеседника.
– Хорошо. Но что ты хочешь от меня?
– Хочу, чтобы Вы помогли мне найти его, – выпалила девушка. – Просто я понятия не имею, как это сделать. А Вы ведь многих в округе знаете.
– Хм… Могу попробовать, но это будет не очень быстро. Ты запомнила, как он выглядел?
– Высокий кареглазый шатен, был одет в брюки и бежевую рубашку. А ещё он шёл с девушкой, которую назвал Юлией. Из-за неё мы и не смогли познакомиться: она приревновала, а он побежал за ней.
– Мне это ни о чём не говорит, – раздосадовано фыркнул дворянин. – Высокий, темноволосый. Почти то же самое, что сказать: «У него две руки и два глаза». Нужны особые приметы. Да и ты уверена, что нам вообще стоит его искать? Тем более, он шёл в компании барышни.
– Не знаю, – честно ответила Оля. – Может, это и глупо. Но я очень хочу ещё раз его увидеть, правда. Вы ведь тоже влюбились в Дарью с первого взгляда. Неужто Вы бы отказались от своих чувств, если бы у неё уже кто-то был?
Данные слова застали Владислава врасплох. А ведь в самом деле, ему несказанно повезло, что на момент их первой встречи Дарья была свободна. События могли развернуться иначе, и запавшая ему в душу девушка могла оказаться счастливой женой приличного помещика. Что бы тогда стало с ним, безнадёжно влюблённым?
От этой мысли у молодого человека сжалось горло. Скорее всего, он бы всё равно искал встреч с Дарьей. Может, даже признался бы ей в чувствах. Но не стал бы разрушать счастливую семью. Как хорошо, что всё сложилось так, как сложилось!
– Ты в чём-то права. Да, найти твоего таинственного кавалера – задача не из лёгких, но я попробую. И для начала узнаю, есть ли среди наших соседей мужчина, который женат или помолвлен с девушкой по имени Юлия.
– Спасибо огромное! Вы даже не представляете, что для меня сделали!
– Я ещё ничего не сделал; и, заметь, не обещаю сделать. Но постараюсь.

***
Год со дня рождения Беллы пролетел практически незаметно. Как и её мама, она росла слабенькой, но прилипчивой и ласковой девочкой. Часто её одолевала простуда, от которой Дарья всякий раз приходила в ужас и кричала: «Это же не опасно?! Она ведь не умрёт?!»
Менее эмоциональный Владислав в таких случаях говорил, что жена «болтает всякие глупости», посылал за доктором и сидел рядом, пока пахнущий лекарствами мужчина осматривал Белочку и выписывал рекомендации по лечению. Когда же служитель панацеи выходил из комнаты, он лично сталкивался с нервной матерью маленькой пациентки, которая хватала его за воротник халата в надежде услышать утешающие слова, и смущённо бормотал: «Бог с Вами, госпожа!» и «с Вашей дочкой всё будет в порядке».
Теперь малышка воспитывалась в полноценной семье и носила фамилию и отчество отца. Всё оказалось куда проще, чем думал Оболенский: достаточно было объяснить ситуацию и отписать круглую сумму людям из нужной организации.
Белла развивалась очень быстро и уже в четыре месяца освоила перемещение на четвереньках. Не желая оставаться на одном месте, она резво ползала по комнате, пол которой Владислав вскоре приказал покрыть мягким ковром, во избежание синяков на детских ножках. Молодой отец с каждым днём всё сильнее ощущал, насколько крепка его связь с дочерью. Возможно, дело было в том, что он помог ей появиться на свет и стал первым, кто взял её на руки, а может, определённую роль сыграл тот факт, что внешне девочка была очень похожа на него; её лицо с удивительной точностью повторяло папины выразительные черты. Дарья, от которой Белле достались лишь пухлые губы, несказанно умилялась, ведь она с самого начала мечтала о ребёнке, который будет похож на Влада.
Девочка почти не слезала с рук отца. Владислав любил с ней разговаривать, читал ей сказки вслух, показывал свои картины и приходил в восторг, когда дочь, измазав пальчики в краске, вносила свою лепту в его творчество.
Когда у Оболенского выдавалось свободное время, он сам готовил для Белочки пюре. Это было довольно муторное занятие, включающее в себя мытье фруктов, их чистку и нарезку, но зато после он был уверен, что дочь питалась правильно. Он также учил малышку ходить и разговаривать, рисовал для неё смешных животных и красивых принцесс.
Крепостные поражались, видя, как ответственно и трепетно их некогда мрачный господин справлялся с возложенной на него работой отца, и не понимали Дарью, которая уделяла дочери гораздо меньше времени. Одна из крестьянок даже осмелилась сказать, что «девочка интересует барыню только как дополнение к мужу».
Дарья боготворила своего супруга и ненавидела себя за неспособность делать и половину из того, с чем он справлялся. Увы, она не испытывала к дочери таких неподдельных чувств. Инстинктивно улыбалась, когда Владислав рассказывал, что Белла увидела на прогулке, и без особого интереса отвечала: «Отсюда вижу, очень красиво», когда он звал её, чтобы показать незамысловатые каракули дочери.
И лишь на торжестве, устроенном в честь дня рождения Беллы, весь день пронаблюдав, как трогательно Оболенский относится к девочке, и как та на него похожа, к молодой барыше пришло понимание происходящего: она любила Белочку, но только потому, что та была продолжением Владислава. Смотря в её серые глаза, она видела взгляд своего возлюбленного.
Отныне Дарья была уверена в одном – если бы отцом Белочки был кто-то другой, она бы не испытывала к ней ничего, кроме раздражения.

***
Дарья обожала мужа так же пылко, как и в первый месяц знакомства. Страсть к нему не оставляла её ни на минуту, и неважно, что они долго жили вместе, и она видела этого человека во всех состояниях – расстроенного, потерянного, смущённого, болезненного…
Это в её присутствии он вытирал слёзы тыльной стороной руки, это к её коленям он прижимался, как к единственному смыслу жизни, это она придерживала его голову, помогая пить воду, пока он, сонный и неряшливый, не мог встать с кровати, это она расстёгивала пуговицы на его рубашке, когда он, измождённый и уверенный в своей никчёмности, закрывал лицо ладонями.
Она видела всё: как по его подбородку текли смешанные с кровью слюни, как дёргались его руки, как искажалось его лицо. Но он всё равно оставался для неё самым прекрасным и желанным человеком. Их отношения даже не думали становиться скучными или обыденными. Она любила и хотела его до потери пульса, и он отвечал ей тем же.
Но, будучи более уравновешенным и зрелым человеком, Владислав думал не только о страсти, хотя его влечение к Дарье было немыслимым. Ему было важно, чтобы жена поела, выспалась и хорошо себя чувствовала. Он всеми силами старался оградить её от ситуаций, которые могли спровоцировать у неё истерику или очередной приступ.
Он гладил её волосы и умывал её лицо холодной водой, когда девушка просыпалась от кошмаров, рисовал бабочек на её запястьях, укрывал её одеялом по ночам, а утром будил поцелуями. Он стал для Дарьи не только мужем, но и главным предметом вожделения, лучшим другом, внимательным слушателем, старшим братом, личным врачом, поваром и цирюльником.
И пусть сама юная барышня не умела так же заботиться и проявлять себя в стольких сферах, она тоже была для него всем: лучшей любовницей, верной женой, капризной младшей сестрёнкой, горячей одержимостью, музой.
Самыми интимными в этих отношениях были даже не занятия любовью, а моменты, когда супруги, оставшись наедине, смотрели друг другу в глаза. Слова были ни к чему; их руки переплетались, дыхания учащались, щёки горели. И было так странно чувствовать себя юнцами, которые сбежали с урока и теперь прожигали друг друга взглядами, не зная, что делать дальше.
Их союз казался удивительным для соседей и редких гостей поместья. Люди не могли понять, как и чем жила эта странная пара: мероприятиями они не интересовались, в обществе вдвоём не появлялись, не устраивали приёмов и никаким образом не способствовали «раскрутке» своих имён на устах уважаемых людей. Им было плевать, что думали об их семье другие господа. Если до кого-то из супругов всё же доносился дурной слух, они просто смеялись над этим и забывали на следующий день.
Женщины из высшего света готовы были грызть локти, осознавая, что не могли обвинить Дарью в неверности Владиславу, или в том, что она вышла замуж по расчёту. Худощавая, дёрганная и небрежная девушка вообще нигде не упоминала свою фамилию.
Дочь супруги упорно прятали от чужих глаз, даже гуляли с ней только в пределах поместья. И в головах у людей не укладывался подобный исход событий. Угрюмый господин, в своё время «погубивший» молодую жену, как ни в чём не бывало сочетался вторым браком со странной, непонятно откуда приехавшей девушкой, и теперь спокойно жил с ней больше года и воспитывал ребёнка. Хотя, казалось бы, какой из него семьянин?
Но если о Владиславе, пусть и со страхом, но всё-таки осмеливались сплетничать, то имя Дарьи вскоре стало нарицательным для обозначения сумасшедшей девицы, которая сама не ведала, что творила. Её подозревали в связях с нечистой силой, обвиняли в резкой смене погоды и болезнях домашней скотины, хотя оснований для этого не было; просто очень уж подозрительно выглядела эта неврастеничная барышня.
А ещё Дарья никогда не оголяла рук. Все её платья были с длинными и широкими рукавами. Данный факт породил слухи, что дворянка прятала на одном из запястий дьявольскую метку. Откуда же людям было знать, что на её руках больше пятидесяти объёмных шрамов, а тёмных полос – бессчётное количество. Ножи, бритвы, стекло, ногти, зубы… Облегающие рукава были под запретом, ибо рубцы проступали через ткань.
История со Скрябиным, труп которого ещё не нашли, до сих пор не выходила из людских голов. В этом потоке безумия Дарья, сразу переметнувшаяся к Владиславу, казалась горожанам самым лицемерным человеком на всём белом свете. Никогда прежде в московских краях не было столь безнравственной истории.
Господа отказывались понимать, что в ней нашел своеобразный, но тихий господин Оболенский. Некоторые считали, что Дарья его приворожила, другие ссылались на то, что Владислав сам «не особо отличается» от своей супруги.
Крепостные, на глазах у которых развивались отношения господ, были одновременно в страхе и восторге. Никто из них прежде не видел пары, между которой существовала настолько неразрывная связь. Их брак не был историей о светлых чувствах. Некоторые вовсе говорили, что эти чувства вообще нельзя назвать любовью. Это – зависимость, болезнь, мания. Безумные и противоречивые отношения, которым нет места в приличном обществе.
Тимофей считал, что любовь бывает разной. Архип пожимал плечами: «Может, они друг друга и любят, но всё это очень странно». Ольга надувала губы и заявляла, что Архип в таких делах ничего не понимает, – она сама считала историю своих друзей достойной постановки на театральной сцене, и, видя с каким трепетом Владислав относится к жене, мечтала о таком же преданном и чутком муже.
Их совместная жизнь часто напоминала бочку с порохом. Ранним утром из спальни могли слышаться крики, после которых по-прежнему невозмутимый Оболенский выходил в столовую и приказывал подать ему чай. Через час туда вбегала Дарья и, прильнув к его коленям, рассыпалась в извинениях и признаниях, от которых околачивающиеся поблизости крепостные тотчас краснели и скрывались из виду. Изредка девушка заявляла, что не хочет видеть мужа, и демонстративно уходила в другую комнату, на что тот лишь усмехался, догонял её, прижимал к стене и успокаивал тягучим поцелуем.
Если утром Дарья не заставала Владислава рядом, она поднимала на уши всю усадьбу, открывая двери всех комнат и осведомляясь у каждого встречного крестьянина, не знает ли он, куда подевался барин. Если она отправлялась куда-то одна или в сопровождении Ольги, Оболенский не находил себе места и часто хватался за сердце.
Крепостные жалели барина и относились к нему лучше, чем к Дарье, но мысленно завидовали темноволосой красавице, которую тот считал настоящим сокровищем.

***
– Вы хоть что-нибудь узнали? – канючила Оля, умоляюще смотря на своего приятеля и единственного человека, который знал её тайну.
– Оль, понимаешь, тут такое дело…
Владислав закатил глаза. С момента его обещания помочь Ольге в поисках её таинственного незнакомца прошло уже много времени. Он надеялся, что интерес девушки угаснет, но та по-прежнему изводила его вопросами из разряда: «Есть какие-нибудь новости?»
Сначала дворянин отвечал дружелюбно, затем – сдержанно, но сейчас застонал, как от сильной зубной боли. Вчерашним вечером он всё-таки узнал адрес высокого мужчины с каштановыми волосами, который собирался жениться на девушке с именем Юлия Соколовская. Ох, сколько вопросов и косых взглядов от соседей ему пришлось вытерпеть!
Мужчину звали Игорем Владимировичем Градским, он происходил из аристократического рода, и ему шёл тридцать пятый год. И теперь перед выполнившим своё обещание Оболенским стояла ещё более сложная задача – попытаться донести Ольге, что её возможные отношения с этим человеком заранее обречены на провал, и будет лучше, если она выбросит его из головы.
– Что? Он уехал из города? С ним что-нибудь случилось? Пожалуйста, не молчите.
– Твоего таинственного кавалера зовут Игорем Градским. Можешь успокоиться, он жив и здоров.
– Ой, боже мой! – Ольга прикрыла ладонями покрасневшие щёки. – Как мне встретиться с ним?
– Вот об этом я и хочу поговорить. Ты знаешь, что мы с Дарьей очень хорошо к тебе относимся. Ты близкий для нас обоих человек. Мы желаем тебе только добра и искренне хотим, чтобы ты вышла замуж за достойного человека.
Аристократ скривился. Официальный тон и дежурные фразы вроде: «Мы желаем тебе добра» действовали на нервы даже ему самому.
– Я знаю. И очень ценю вашу доброту. Но мне бы хотелось…
– Знаю, чего тебе хочется, можешь не продолжать. Но перед тем, как с головой броситься в новые чувства, ты должна ещё кое-что узнать. Девушка, с которой ты его видела, – ни много ни мало, его будущая жена. Надеюсь, тебе не стоит объяснять, чем заканчиваются тайные отношения с почти семейными людьми?
– А чем они заканчиваются? – задала новый вопрос Оля, и Владислав посмотрел на неё как на дурочку. – У меня никогда не было таких отношений.
– Ничем хорошим. В лучшем случае, он потешится с тобой и выбросит, как ненужную вещь. В худшем – об этом узнает его ревнивая барышня, и вообще неизвестно, что с тобой сделает.
– Что Вы такое говорите? Вы же его совсем не знаете!
– А кто знает? Ты? – парень не смог сдержать усмешку. – Тебе даже имя его не было известно.
– В том-то и дело, что я хочу с ним поближе познакомиться! – не отступала собеседница.
– Оля, не обижайся, но тебе стоит учитывать его положение в обществе. Он – дворянин. Богатые и знатные мужчины редко женятся на простых девушках.
– Но ведь это возможно? – Оля не имела привычки обижаться на очевидные вещи.
– Я просто хочу быть уверен, что ты осознаёшь, что делаешь. Думай, пожалуйста, головой, – Владислав вынул из внутреннего кармана листочек бумаги. – Держи. Тут его фамилия и адрес. Не знаю, под каким предлогом ты к нему заявишься.
– Ого! – Ольга бросила на друга взгляд, полный безразмерной благодарности. – Спасибо огромное! Я до последнего не теряла надежды! Я прямо сейчас пойду к нему!
– Уже поздно. Может, стоит подождать до утра?
– Да что Вы, сейчас только восемь вечера! Ой, я придумала. Я буду стоять у его дома, а когда он выйдет, скажу, что он мне нравится, и спрячусь!
– Да ты совсем ребёнок!
– Я побежала!
Владислав остался теряться в догадках. Правильно ли он поступил? Не пожалеет ли он об этом в дальнейшем? Возможно, ему стоило запретить Ольге идти к Градскому, но кто он такой, чтобы указывать ей, когда и с кем встречаться?
Ещё немного подумав над ситуацией, он решил подняться в спальню и поспать. А если Ольга не вернётся к одиннадцати вечера, начать паниковать.

***
Уже через час Ольга сидела на скамейке, смотрела на растущую луну и дрожала от холода. Найти адрес Игоря оказалось проще, чем она ожидала. Усадьба таинственного незнакомца выглядела менее роскошно, чем имение Оболенского, но девушку это только обрадовало: если дом скромнее, значит, и состояние поменьше. И не такой уж он важный и знатный.
Оля усмехнулась, поняв абсурдность собственных мыслей. Игорь, наверное, о ней и не вспоминал. А она притащилась, как дурёха! Непонятно, на что понадеялась. Однако, через полчаса, когда девушка замёрзла, наплакалась и уже собиралась уходить, из усадьбы вышел тот, кого она так ждала. Оля не увидела лица мужчины, но почему-то была уверена, что это именно он; может, походка показалась знакомой.
Не взглянув на силуэт сидящей неподалёку девушки, Градский деловито прошёл мимо, но Ольга набралась храбрости и крикнула: «Подождите!» Мужчина обернулся и посмотрел по сторонам. Оле захотелось провалиться сквозь землю, утонуть или улететь подальше от своего позора. Зачем она здесь? Кто её звал? Что она ему скажет?
– Это Вы кричали? – спросил Игорь, остановив взгляд на одинокой женской фигурке.
– «Слово-то какое подобрал!» – пронеслось в голове у бедной колдуньи.
Она пошла обратно, но мужчина догнал её.
– Куда Вы побежали? Уверяю, меня не стоит бояться. Вы что-то хотели?
– Я… – Оля ненадолго замолкла, а затем выпалила на одном дыхании: – Скорее всего, Вы меня не помните. Но мы с Вами виделись около усадьбы господина Оболенского. Вы ещё сказали, что у меня красивые волосы.
– Припоминаю, – мужчина вгляделся в её лицо.
Девушка ещё больше смутилась и продолжила стоять, не в силах выдавить из себя ни одного внятного предложения.
– Меня зовут Игорь Владимирович. Можно просто Игорь.
– Да мне… Не по статусу.
– Но ведь об этом никто не узнает, – знатный господин улыбнулся так широко, что ей стало не по себе. – К тому же, ты не такая уж простушка, – он кивнул на цепочку на шее Оли. – Украшение недешёвое.
– Это подарок от одной богатой барыни.
– И за какие заслуги она тебя так одарила?
– Давайте не будем об этом.
– Какая ты скрытная. Ну что ж, прогуляемся, милочка?
Игорь не протянул Ольге руки. Наверное, это было ожидаемо, учитывая разность их статусов в обществе. Хотя Владислава не заботили подобные мелочи, да и Дарья часто брала подругу под руку. Оля нахмурилась. Неужели импонирующему ей мужчине настолько важны все эти тонкости? Или просто её друзья оказались столь замечательными людьми?
Вздохнув, девушка поплелась рядом со своим новым знакомым.
– А жених у тебя есть? – последовал каверзный вопрос.
– Нет, – Оля отрицательно мотнула головой.
– Как?! У такой девицы нет жениха? – мужчина вновь улыбнулся, и она почувствовала сильные ладони на своей талии.
– Пожалуйста, не надо, – попросила девушка и убрала его руки. – А жениха у меня вправду нет.
– А кто есть? Друг для тайных встреч? Или воздыхатель, которому ты раз за разом отказываешь?
– Никого нет, – Оля подняла на спутника кристально-чистые глаза. – А почему Вы спрашиваете?
– Думаю наперёд. Придётся ли мне делить тебя с кем-то ещё?
У девушки подкосились ноги и спёрло дыхание. Неужели это происходило с ней? Это не сон? Она ему вправду нравится?
– Какой Вы, однако, быстрый! – произнесла маленькая колдунья, стараясь дышать размереннее.
– А я тебя раньше видел. Ещё до того вечера.
– Где?
– Не скажу, – выкрутился Градский. Конечно, эти слова были лишь способом заинтриговать собеседницу и подогреть её интерес к его персоне.
– Но этого не может быть! Я совсем недавно сюда приехала и нигде не появлялась одна. Я везде хожу с красивой темноволосой девушкой.
– Почему не может? Какая ты недоверчивая…
Игорь вплотную приблизился к Оле и вдруг поцеловал её в губы. От неожиданности девушка едва удержалась на ногах. Она прижалась к его груди и поняла, как волнительно и прекрасно обниматься и целоваться с таким высоким, статным и взрослым мужчиной, от которого пахло пряностями, мужественностью и опытом.
До этого маленькая колдунья целовалась лишь однажды – в пятнадцать лет со своим ровесником. И тот поцелуй, сопровождаемый тихим смехом и стыдливостью, и в сравнение не шёл с тем, что сейчас делал с ней этот малознакомый, но восхитительный кавалер.
Оля осознавала, что происходящее неправильно, глупо и противоречит моральным устоям. Градский может оставить её, едва чары развеются, но ей было всё равно. Новое чувство овладело всеми фибрами её чистой души; то самое чувство, которое многие века толкало всех на подвиги, преступления и безумства. Которое делало из людей философов, мыслителей, поэтов, неврастеников и совершенных идиотов.
Игорь наконец оторвался от желанных губ. Девушка отскочила, пряча в ладонях пылающее лицо.
– Не стоит бояться. Я ничего такого не сделал.
– Я не боюсь, – пробормотала Ольга, почти не соврав. – Я просто… Не знаю. Не ожидала…
– Пойдём со мной.
– Куда?
– Ну, узнаешь.
– Нет, я не могу. Вы мне очень нравитесь, именно поэтому я сюда пришла. Но давайте пока остановимся. Тем более, у Вас есть невеста.
– Ты о барышне, с которой я тогда проходил мимо тебя? Да никакая она мне не невеста! Мы просто гуляли вместе, ничего серьёзного.
– Правда? – в голосе Оли послышалась слабая надежда.
– Конечно! – Градский остался доволен своим ходом. – Мне такие, как она, вообще не нравятся.
– А какие Вам нравятся?
– Такие, как ты, – ответ на этот вопрос, казалось, был готов у Игоря заранее. – Я после нашей первой встречи несколько ночей спать не мог.
– Ой, не нужно! – снова попросила Ольга.
– Неужели ты, милочка, отвергнешь меня после всего, что только что было?
– Я просто не верю, что так бывает.
– А вдруг я тебя ждал всю жизнь?
– Это какая-то сказка! Вы мне очень нравитесь, но сейчас я никуда не пойду. Мне нужно домой.
– Когда же мы увидимся снова? – взмолился дворянин.
– Я не знаю… – пролепетала бедняжка.
Да уж, видела бы её сейчас бабушка, которая всю жизнь придерживалась строгих правил и даже глазки никому до свадьбы не строила! Или Владислав, который убеждал её «думать головой». Что бы они сказали, узнав, что сейчас она, растрёпанная и раскрасневшаяся, стояла на улице, не зная, куда себя деть, а пару минут назад её целовал в губы малознакомый мужчина?
– Приходи завтра на это же место в семь часов вечера, – Игорь взял инициативу следующей встречи в свои руки.
Его тон был решительным, даже приказным. Он не спросил согласия, а просто поставил Ольгу перед фактом, ни секунды не сомневаясь в том, что всё будет именно так, как он сказал. Девушка кивнула и отвела взгляд.
– Это тебе, – и напоследок, подойдя к своей новой подруге, мужчина вложил в её ладонь красивую пуговицу. – Не потеряй.
– Забавно… Я буду её беречь.
– И не забудь, завтра ровно в семь часов вечера, я буду тебя ждать, – строго, словно читая выговор, напомнил Игорь и пошёл своей дорогой.

***
– Что-то я Олю за весь вечер ни разу не видела, – сказала Дарья, натянув одеяло до уровня глаз. – Обиделась она на меня, что ли?
– «Загуляла подруга твоя», – подумал лежащий рядом с ней Владислав, но вслух сказал лишь: – Не бери в голову. Утром увидитесь. Никуда она не денется.
Он бросил взгляд на часы, показывающие одиннадцатый час вечера. В самом деле, пора бы Ольге вернуться. А может, она уже пришла и сидит в своей комнате? Хотя маловероятно, – он бы услышал, как скрипнули входные двери.
– Как всё прекрасно сложилось! – вновь подала голос Даша. – Мне до сих пор не верится.
Смех и грех! Они так настрадались, что теперь, когда жизнь вошла в мирное русло, по-прежнему отовсюду ждали подвоха. Оболенский поцеловал жену в макушку и вновь углубился в чтение разбросанных на кровати бумаг, среди которых были его ранние сочинения.
– Не могу представить, что было бы со мной, если бы я тебе не понравилась, если бы ты меня отверг…
– О, даже не знаю, кем нужно быть, чтобы отвергнуть такую нимфу!
Подумать только, эта юная прелестница – уже не просто его подруга или любовница. Она его жена. Чёрт знает, сколько времени прошло, а Владислав не мог свыкнуться с данной мыслью!
– Да всяких отвергают: и красивых, и не очень.
Молодого человека отвлёк шум на первом этаже: чьи-то шаги и разговоры. Что ж, если это Ольга, стоит из вежливости спросить, чем обернулся её незапланированный визит в поместье к Градскому. Хотя интересовало его это примерно так же, как козу – ананасы.
Владислав застегнул пуговицы на рубашке, пригладил волосы и вышел из комнаты.
Возле входных дверей Ольга беседовала с любителем драматургии Архипом. Хотя «беседовала» – это громко сказано. Паренёк о чём-то увлечённо ей рассказывал, а она лишь кивала и смеялась. Заметив господина, крестьянин отвесил ему поклон и осмотрелся вокруг, словно подбирая оправдания, почему он снова ничем не занят.
– Давно я с тобой не разговаривал, Архип, – улыбнулся светловолосый аристократ. – Опять к Ольге в женихи набиваешься?
– Да я так, барин. Просто поздоровался…
– Да ладно. У меня настроение такое – немного поязвить.
– Я пойду, у меня дела, – стушевался юноша и выскочил на улицу.
– Милый парнишка, – протянула Оля, посмотрев ему вслед.
– Бездельник, но добрый, – кивнул Оболенский. – Полноценно работать никогда не мог. Здоровье слабое: то простуда, то лихорадка, то сыпь. Ну, как сходила?
– Ой! – мгновенно смутилась девушка. – Даже не знаю, как рассказать.
– В подробности можешь не вдаваться.
– Мы погуляли, он сказал, что я красивая, а ещё… что он ждал меня всю жизнь.
– Какой балабол! – присвистнул Владислав.
– Ещё он утверждал, что видел меня раньше. И что та девушка, Юлия, ему не невеста, а подруга.
– Да он что угодно скажет, лишь бы… Не буду продолжать. Оля, не мне тебя учить, но, прошу, будь благоразумнее.
– Знаете, мне хочется ему верить. Ну ведь нельзя жить, постоянно ожидая подвоха или предательства со стороны!
Оболенский не знал, что ответить. По-своему Ольга была права. Да и слишком уж активное участие он принимал в построении личной жизни чужого человека.
– Поднимайся в свою комнату, хватит здесь стоять. Да и я спать пойду.

***
На следующую встречу с господином Градским Ольга собиралась очень основательно: вылезла из повидавшего жизнь сарафана и надела измятое, но симпатичное зелёное платье – то самое, что гармонировало с её глазами. Из рыжей копны волос девушка соорудила аккуратную причёску, на шею повесила подаренную Дарьей цепочку.
Из-под матраса она достала стеклянную баночку, доверху наполненную засушенными лепестками красных роз. Расставаться с такой прелестной вещицей было грустно, но Ольга твёрдо решила, что должна что-нибудь подарить своему мужчине.
Слова-то какие! Своему мужчине! Будучи девицей неглупой, но наивной и плохо приспособленной к жизни, Ольга прекрасно понимала, что эта история выглядела подозрительно. Внутренний голос настойчиво твердил, что союз с Градским невозможен по ряду серьёзных причин, из глубин подсознания пробивались фразы Владислава: «да он тебе что угодно скажет» и «не теряй голову». Но, как это часто бывало, первая влюблённость перечеркнула все опасения.
В конце концов, а вдруг всё получится именно так, как ей хочется? Ведь бывают в жизни истории, напоминающие настоящую сказку. И союз её друзей – тому подтверждение. Неужели она не заслуживала счастья? Если она понравилась Игорю с первого взгляда, зачем же, в ущерб себе, отвергать его чувства?
Ольга восторженно вздохнула и бросила взгляд в зеркало; что и говорить, выглядела она привлекательно. Главное – не нервничать и держать себя в руках.
Сейчас она жалела, что не рассказала обо всём Дарье: постеснялась, побоялась осуждения.
Да, Владислав более понимающий и нейтральный человек, но всё же хотелось обсудить это «в женском кругу», посплетничать за чашкой чая. Ничего, успеется. А сейчас – пора идти.
Девушка вышла из комнаты, быстро спустилась по лестнице и так же быстро оказалась за пределами имения.

***
Игорь бросил взгляд на часы и пригладил торчащие в разные стороны волосы. Настроение у него было паршивое, сырой воздух, холод комнат и талый снег за окном способствовали упадку сил.
Хотелось напиться, поспать десять часов или полежать в горячей ванне.
Но вместо этого он был вынужден собираться на встречу с девицей, которая вчера нагло отвергла предложение пойти к нему, тем самым растоптав его мужское достоинство. Целоваться в полутьме, позволять ощупывать своё тело сквозь ткань сарафана, а потом просто уйти! Такое поведение злит, унижает и нервирует. Кто она такая, чтобы поступать с ним подобным образом? Дурочка, которая даже манерам не обучена!
Игорь усмехнулся. Ему не давал покоя вопрос, к какому классу принадлежала его новая знакомая. Очевидно, что она не аристократка. Но и на крепостную не похожа. Вольная крестьянка? Но откуда у неё столь изысканное и недешёвое украшение? А ещё она говорила о хороших отношениях с какой-то знатной госпожой. Странно…
Но это неважно. Градский не собирался строить с Олей ничего серьёзного. И вообще, если бы она, такая растерянная и радостная, внезапно не появилась возле его поместья, он бы и думать о ней забыл. Но если всё сложилось именно так, почему бы не поразвлечься?
Ольга молода, хороша собой, да ещё, наверное, приехала в Москву на время. Значит, с её отъездом их история закончится, и ему не придётся о чём-либо волноваться. Игорь потянулся и снова посмотрел в окно.
– Ну и погодка сегодня! Надеюсь, встреча меня взбодрит.

***
– У меня есть для Вас подарок! – просияла Ольга, едва заметив Градского.
– Подарок, говоришь… – ответно улыбнулся тот.
Надо же, сегодня эта пигалица выглядела ещё лучше!
– Да, – девушка протянула мужчине плотно закрытую баночку с лепестками. – Вот. Эти лепестки можно добавлять в горячую ванну, или даже заварить с ними чай! Есть несколько советов, как это лучше сделать, я сейчас расскажу…
– Не стоит. Я не собираюсь заваривать чай с лепестками. Но спасибо, – Игорь повертел презент в руках и убрал в карман пиджака. – Никогда прежде не получал столь необычный знак внимания. У меня тоже для тебя кое-что есть, – с этими словами он достал из другого кармана изящную статуэтку танцовщицы. – Антикварная вещица. Очень хрупкая.
– Это мне? – на мгновение Ольге стало смешно: надо же, потеряла голову от такой мелочи. Вот до какой степени не избалована! – Спасибо огромное.
– Я рад, что ты довольна. И да, ты прекрасно выглядишь.
Градский не был настроен на долгие разговоры. Приблизившись, он поцеловал подругу: сначала осторожно, а затем, не чувствуя сопротивления, всё больше распаляясь. Оля захныкала от силы этих поцелуев, набралась смелости и оттолкнула кавалера.
– Пойдём отсюда, – он решительно сжал её ладонь.
– Куда? – спросила маленькая колдунья, беспомощно озираясь вокруг.
– Куда, куда. Всё тебе знать нужно! Увидишь.
– Подождите, – Ольга попыталась высвободить свою ладонь из чужих пальцев. – Но я не могу надолго уйти! Да и потом, а если мне там не понравится?
– Если не понравится, уйдёшь. Я не стану тебя удерживать.
– Но ведь сейчас удерживаете…
– Послушай, – Игорь вдруг остановился, отпустил девичью руку и внимательно посмотрел в зелёные глаза напротив, – ты можешь оставить меня прямо сейчас. Но тогда, будь уверена, мы больше не увидимся. Тебе это нужно? Ведь ты мне очень нравишься. Я уже говорил, что ждал тебя всю жизнь.
– Вы мне тоже нравитесь, но всё происходит слишком быстро. Вы даже не объяснили, куда и зачем мы идём!
– А в чём же тогда дело? Если я тебе нравлюсь, ты должна мне доверять, – заявил Градский и вновь поцеловал свою спутницу, на этот раз быстро и отстранённо.
– Я сама пойду. Не нужно держать.
Мужчина удовлетворённо кивнул и через несколько минут, которые прошли почти в полном молчании, привёл подругу к деревянному амбару с небольшими окнами и красной крышей.
– Заходи.
– А что это? Кому принадлежит помещение?
– Мне, конечно, – Градский вгляделся в полутьму.
– Может, лучше пойдём туда, где я сейчас живу? Я познакомлю Вас со своими друзьями.
– Можно и туда. Но попозже.
Не до конца осознав, как это произошло, Ольга оказалась на куче сваленного в угол тряпья. Она вытянула вперёд руки, попытавшись за что-нибудь ухватиться, но Игорь не дал ей этого сделать. Он одним движением стянул с растерянной красавицы верхнюю одежду, а потом принялся расстёгивать пуговицы на своём пиджаке. Ольга поняла, что сейчас произойдёт, и вжалась в стену. Ей стало неловко до такой степени, что она бы предпочла провалиться сквозь землю.
Девушка не издала ни звука, когда к ней вплотную прижалось чужое сильное тело; словно утратила способности разговаривать, мыслить и испытывать эмоции. Всё, что её осталось, – лишь шумно дышать и держать глаза закрытыми.
– Чего ты так испугалась? – спросил мужчина.
Звуки его голоса немного успокоили Ольгу, и она смогла приоткрыть сухие от волнения губы:
– Я ведь… Я никогда…
– Ну и прекрасно. Ты хранила себя для меня.
– А Вы женитесь на мне… После… Ну, как…
– Женюсь, – пробурчал он, пытаясь стянуть её платье через голову.
– Оставьте, – взмолилась девушка. – Может, пойдём в другое место?
– Я не могу привести тебя в дом, извини, – последовал ответ.
Ольгу било неуёмной дрожью, но не из-за возбуждения или страха, а из-за проникшего в самую душу холода. Она попросту предоставила мужчине свободу действий. Её первый возлюбленный оказался довольно эгоистичным и грубым партнёром. Он не причинял ей боль намеренно, не унижал, не бил, но его движения были слишком резкими, поцелуи – слишком вульгарными, и иной раз Оле не хватало воздуха. Он так сильно прижимал её к себе, что на её нежной коже появились синяки. Всякий раз, когда чужая сильная рука хватала её за волосы, девушка всхлипывала.
В прикосновениях и телодвижениях Игоря не было ничего, что могло бы говорить о любви. Оля вспомнила, каким горячим и умелым был его поцелуй, когда они встретились во второй раз, и её глаза наполнились предательскими слезами. Куда подевалась та страсть? Почему на смену ей пришли стыдливость и дискомфорт? Внизу живота нарастала боль, и девушке пришлось почти до крови прикусить пальцы, дабы не закричать.
Она ещё верила, что Игорь не оставит её. Что он обязательно будет с ней, и когда-нибудь они поженятся. Ведь он не мог её обмануть. А боль – ничего, наверное, для первого раза это естественно. Впоследствии у них будут любовные баталии, приносящие только удовольствие. Где-то через полчаса, которые показались бедняжке вечностью, мужчина поднялся на ноги и принялся натягивать одежду. Девушка не спешила вставать, лишь одёрнула платье, перевела дыхание и посмотрела в потолок. На душе у неё было пусто и гадко, словно туда смачно плюнули. В области сердца ощущалось покалывание. Оля чувствовала себя жалкой и использованной. Ей хотелось провалиться в сон или потерять сознание.
– Всё в порядке? – Игорь поцеловал её в уголок губ, удержав рукой подбородок.
Девушка не ответила, лишь поёжилась.
– Тебе что-нибудь нужно? Хочешь пить?
Градский разворошил кучу тряпок, достал откуда-то бутылку с мутноватой жидкостью, откупорил крышку, сделал пару глотков и протянул любовнице. Та и на этот раз не решилась ему перечить. В нос ей ударил резкий запах спирта, жидкость полилась в горло. Бедняжка закашлялась, поднесла ладонь к губам и вернула бутылку мужчине.
– Мне очень понравилось, – зачем-то соврала она, вновь обретя способность говорить.
– Да, – протянул Игорь, ухмыльнувшись. – Не так, как у всех…
Ольга понятия не имела, как это происходило «у всех», но решила, что если Градский её бросит, она впредь не будет заниматься этим ни с кем и никогда . С трудом поднявшись на ноги, она стала надевать верхнюю одежду.
– А от любви можно умереть? – неожиданно для самой себя спросила девушка.
– Нельзя. Это были бы слишком глупые смерти.
– Когда мы увидимся снова?
– Скоро. Очень скоро…
Градский открыл тяжёлую дверь амбара. Ольга постеснялась что-либо у него уточнять, да и было уже бесполезно. Мужчина ушёл, оставив её в холоде, полутьме и одиночестве. Несколько минут Оля стояла, с надеждой смотря на дверь, но он так и не вернулся. Конечно, она могла бы броситься за ним, забежать в усадьбу и до хрипоты кричать о своей любви. Но это было бы глупо и ненужно. Приложив усилия, девушка открыла дверь, с наслаждением вдохнула свежий воздух и ушла. Дорога в имение Оболенского показалась ей вечностью. Несчастливица то и дело стыдливо озиралась по сторонам и едва сдерживалась, чтобы не рухнуть в талый снег. Казалось, все прохожие кидали на неё осуждающие взгляды. Будто весь мир знал, что сегодня произошло в том чёртовом амбаре!
Оле было очень стыдно заходить в усадьбу и попадаться кому-то на глаза. Она простояла на улице около часа, но за это время вокруг окончательно стемнело, холод усилился, и другого выхода не осталось.

***
– И что теперь будет? – задала вопрос Дарья и выжидающе опёрлась о дверной косяк.
Она не чувствовала страха; может, потому что в душе была готова к любому исходу событий, но, скорее всего, из-за усталости. То одно, то другое! Везло как утопленникам! Владислав стоял поодаль, держал на руках Белочку и морщился от «любимой» головной боли.
– Что ты там всё высматриваешь? – вновь не выдержала жена. – Полчаса в это окно глазеешь!
– Янычаров жду. Знаешь, я всегда хотел, как в исторических романах-эпопеях, выглянуть в окно, а там – мама дорогая! – войско с мечами. И я такой стою, открыв рот и сверкая глазами, и понимаю, что от меня зависит судьба империи…
– Вот дурак! – постановила Дарья и бросила в сторону избранника скомканный носовой платок.
Судьба империи от него, может, и не зависела. Но судьбы членов семьи – очень даже. А это гораздо важнее.
Час назад супругам пришёл «привет» от покойного Скрябина, в виде его неизвестно откуда приехавшего двоюродного брата. Это был весьма колоритный мужчина: сшитый на заказ костюм, кольцо на безымянном пальце правой руки, позолоченные запонки на рукавах рубашки. Но лицо гостя абсолютно не подходило к его холёной «упаковке»: недельная щетина, покрывающая крупный подбородок и хилые щёки, померкшие глаза, редкие волосы… Оболенский даже усмехнулся. Будто кто-то отловил бездомного алкоголика и нарядил в костюм английского денди – вот настолько сюрреалистично это выглядело!
Дарья успела подумать, что в повседневной жизни этот мужчина, скорее всего, один из тех самых примерных, но до ужаса скучных семьянинов, с постоянными ограничениями, правилами и полным отсутствием чувств к домочадцам. Может, он увлекается охотой или рыбалкой, потому что на шахматы или карты его умственных способностей явно не хватает.
На первый взгляд, в визите незваного гостя не было ничего, что могло бы послужить поводом для паники. Пётр – так звали мужчину – изо всех сил корчил из себя благодетеля: дескать, он ни в чём не подозревал супругов, а приехал лишь для того, чтобы поплакаться и высказать соболезнования Дарье Григорьевне.
Выглядело это карикатурно: за полгода умиротворённой семейной жизни молодая барышня расцвела, её волосы приобрели здоровый блеск, на щеках заиграл румянец, и даже её худоба уже не бросалась в глаза. И она, держащая под руку такого же красивого, стройного и ухоженного мужа, точно не была похожа на убитую горем вдовушку.
Владислав быстро прекратил весь этот цирк, сказав, что Дарья не нуждается в соболезнованиях и хочет поскорее выбросить из памяти эпизод жизни с первым мужем, да и у него самого нет времени на разговоры. Напоследок добавил, что на наследство покойного они никогда не претендовали, и если у Петра будут претензии, подпишут всё, что потребуется.
Гость давно ушёл, но Оболенского не покидало дурное предчувствие. Во-первых, он знал, что самые нечистоплотные и мелкие люди всегда скрывались под личинами добродушных радетелей. Хлопали глуповатыми глазами, говорили дрожащими голосами, – едва ли разберёшь, какая перед тобой мерзость! Во-вторых, дворянин заметил, как горестно и раздражённо вздохнул Пётр, когда Дарья, отказавшись от разговора с ним, ушла в свою комнату: это был вздох хищника, у которого из-под носа увели добычу.
– Влад, что нам делать? – в который раз вопросила Дарья. – Может, мы поторопились с возвращением в Москву? Но и уезжать прямо сейчас – не самое лучшее решение. Да?
– Никуда мы не поедем, – тихо, но уверенно ответил отец семейства. – Если бы у нас не было никого, кроме друг друга, мы, может, и могли бы днями напролёт колесить по городам, питаться как попало и спать где придётся. Но у нас есть маленький ребёнок, о котором мы должны думать в первую очередь. Для Беллы даже переезд в Москву не прошёл бесследно! Неделю пролежала с жаром!
Дарья закатила глаза. Увы, Влад являлся тем самым «неугомонным родителем», которому постоянно казалось, что ребёнок проголодался, замёрз или хотел спать. С одной стороны, это здорово, потому что с ним Белла точно нигде не пропадёт, а с другой – очень уж он её баловал. Забота о дочери в ущерб собственной безопасности – это плохо.
– Я знаю всё, что ты хочешь мне сказать, – улыбнулся Оболенский. – Что я перегибаю палку, что у меня навязчивые идеи, что самое страшное давно позади. Но я не могу допустить, чтобы Белочка повторила судьбы моих сестёр, которые на этом свете даже двух лет не прожили!
– Ты в чём-то прав, – Дарья никогда не решалась всерьёз спорить с супругом на данную тему. Большинство родственников и крепостных и так считали её нерадивой матерью. – Но чрезмерная опека – это тоже плохо. Например, как долго ты ещё собираешься носить Белочку на руках? Она уже очень капризная. Стоит оставить на минуту – сразу в слёзы.
– Даша, я считаю, что с детьми нужно проводить как можно больше времени.
– Да куда уж больше! Ну пусть она тебе на голову сядет, чего мелочиться-то?!
– Видишь, ты сразу сопротивляешься…
– Да боже мой! – барышне вдруг очень захотелось оказаться подальше отсюда. – Я, например, вообще не помню, чтобы меня в детстве носили на руках.
– Так может, мы не будем такими, какими были когда-то наши родители? А начнём учиться на их ошибках и не допускать собственных?
– Ты у нас прямо ангел! – Дарья театрально захлопала в ладоши. – Только нимба над головой не хватает! Знаешь, я бы вообще могла послать всех к чёртовой матери! Вот, мол, буду заниматься своими делами, а вы там что хотите, то и делайте; хоть горите синим пламенем! Но нет, я работаю над собой и тем, что у меня не получается…
– Ладно, хватит, – прервал стенания возлюбленной Владислав. – Поговорим об этом позже. Сейчас у нас есть проблемы посерьёзнее. Но не волнуйся, – добавил он, увидев, как быстро девушка изменилась в лице. – Я всё решу.
Ох, как Дарья любила эту фразу! От неё так и веяло мужской уверенностью, силой и надёжностью. Но не в этом случае.
– Как решишь, Влад? Опять кого-нибудь убьёшь? Нет уж. Если и идти на крайние меры, то вместе. Отныне это наша общая головная боль.

***
Ольга проснулась, будто после большой пьянки. Ей даже не хотелось вспоминать, что случилось днём ранее. Посмотрела на себя в зеркало – вроде ничего не изменилось: всё та же миловидная девчушка, но в глазах уже не было того блеска, с которым она собиралась на свидание с Игорем. Как не было и надежды на скорую свадьбу и веры в лучшее. Быстро эта спесь с неё сошла.
Через десять минут Ольга снова легла в кровать и уставилась в стену. Голова кружилась – наверное, от вчерашних рыданий или от долгого сна. В ушах шумело, живот болел. Ей вдруг стало всё равно. Даже чувство стыда куда-то пропало. В мыслях было так же пусто, как и в душе. Если бы сейчас несчастной сказали: «Через минуту тебя поведут на эшафот», она бы никак не отреагировала. Будь что будет.
Через час к ней зашла Дарья; сонная, но по-прежнему красивая, она что-то говорила, спрашивала и держала её за руки, а затем ушла.
Состояние подопечной сильно напугало хозяйку усадьбы; раньше ей самой доводилось испытывать нечто подобное. Тётя в таких случаях щёлкала пальцами у её носа и разговаривала как с умственно отсталой. Но Ольга совсем недавно была в полном порядке. Что же случилось с ней за столь короткий промежуток времени?
– С Ольгой беда, – сообщила Дарья супругу, который в это самое время одной рукой держал кружку с чаем, а другой – перелистывал страницы романа.
– Что за беда?
– Она не разговаривает и ни на что не реагирует. Вся дрожит. И взгляд такой страшный, безразличный. Может, за доктором послать?
– Думаю, для доктора ещё рано. Нужно подождать хотя бы сутки. Не тревожь её сейчас.
– Да на неё смотреть больно! – удивившись спокойствию своего спутника жизни, воскликнула барышня. – Я вообще не понимаю, что могло случиться!
Владислав встал из-за стола. Он понятия не имел, чем помочь приятельнице. Его мысли были заняты лишь тем, как оградить от данной ситуацию жену. И откуда эта рыжеволосая дурёха свалилась на их головы?
Вскоре дворянин зашёл в комнату Ольги; та лежала, прижав колени к груди и прикрыв веки. Он попытался сказать что-нибудь дружелюбное или весёлое, но быстро бросил бессмысленные потуги и просто предложил:
– Оль, пойдём пить чай.
Девушка не отреагировала.
– Ты собираешься пролежать здесь весь день?
Аристократ поднёс ладонь ко лбу подопечной. Холод его рук приятно обжёг кожу бедняжки, но она не шевельнулась.
– Нельзя так себя изводить. Что случилось? С ухажёром поссорилась? Но это не повод…
Ольга вздрогнула. Она хотела ответить, но не могла. Тело одеревенело, слова застряли в горле.
– Не люблю ссылаться на себя, но если бы я так реагировал на свои ошибки, то попросту не дожил бы до свадьбы со своей любимой девушкой. Нужно быть сильной, понимаешь? Неужели тебе не горько от осознания, что Игорь, – Владислав не сомневался, что дело в том пустоплёте, – как прежде ест, спит, курит и радуется жизни, а ты себе уже место на кладбище выбирать готова? Нужно всё преодолеть; доказать ему, что тебя непросто растоптать, что ты девушка с величием в душе.
Договорив, дворянин усмехнулся. Правильные советы он всё-таки давал! А ведь когда-то пил, дебоширил и за короткие сроки умудрился превратиться в развалину.
– Оль, ты расстраиваешь Дарью. Подумай о своей подруге!
Оболенский понимал, что эти слова прозвучали крайне некрасиво, но и лицемерить, делая вид, что он волнуется лишь за состояние приятельницы, парень мог.
– Ладно. Сейчас тебе принесут завтрак. Дарья зайдёт попозже, а пока я позову к тебе кого-нибудь из крепостных. Нечего в одиночестве лежать, – с такими словами Владислав вышел из комнаты. Он уже знал, кого позовёт на помощь.

***
– Что ты в этой каморке сидишь? Решил оставленную здесь на чёрный день настойку выпить?
– Да что Вы, барин! – потупился Архип. – Я приболел. Не хочу других заражать, вот и отлёживаюсь.
– Ну ничего, бог тебя покарает. Может, отравишься этой настойкой, она поди ещё со времён Отечественной войны заготовлена, – продолжал подтрунивать Владислав. – Ладно. Надеюсь, ты не совсем развалился, потому что у меня для тебя важное задание. Можешь не бояться, оно не связано с трудом. Ольга, та девушка, с которой ты недавно разговаривал…
На лице юноши промелькнула тень беспокойства.
– … Переживает очень сложный период. Помнишь, как тебе было плохо четыре года назад, когда твои ухаживания отвергла та девица в голубом платье? – вдруг спросил хозяин имения, вспомнив, как долго плакал Архип, когда крестьянка по имени Катерина не оценила принесённых ей васильков и посвящённых стихов с хромающей рифмой.
– Помню, барин.
– Ольге сейчас тоже плохо. Она испытывает то же самое, что и ты тогда, но ещё острее. Очень важно, чтобы кто-нибудь был с ней рядом. Вдруг ты сможешь разговорить её и поднять ей настроение? Ты ничего нового не написал?
– Нет, – крестьянин не знал, радоваться или плакать. Господин, который всегда был против романов в своём доме, сам отправлял его к хорошенькой девушке! – Но я попробую помочь.
– Но расспросами её не донимай. Если она захочет – сама всё расскажет.
Архип растерянно посмотрел себе под ноги и направился к двери.

***
– Привет. Знаю, ты не хочешь ни с кем разговаривать, но можно я просто посижу с тобой?
Ольга кивнула и подвинулась, освободив место, хотя его и так было достаточно. Архип прикрыл двери и встал посередине комнаты, не зная, что делать дальше. Он очень хотел помочь девушке: развеселить её, поддержать, заставить почувствовать себя нужной. Но ему было трудно подобрать слова. Мысли путались в гудящей от простуды голове.
– Тебе что-нибудь нужно?
Фраза приятеля заставила Олю содрогнуться от воспоминаний: амбар, куча тряпья, сквозняк, боль внизу живота, резкий запах спирта, равнодушный голос, задающий тот самый вопрос… «Тебе что-нибудь нужно?»
– Я что-то не то сказал? Тебе плохо?
Девушка замотала головой и натянуто улыбнулась.
– Просто ты странно отреагировала на мой вопрос, – Архип заглянул в её лицо. – Я подумал, что напугал тебя. Знаешь, если тебе со мной страшно, или если ты хочешь побыть одна, можешь указать на двери, и я сразу уйду.
Оля всплеснула руками, пытаясь показать, что присутствие юноши её совсем не напрягает.
– Я очень расстроился, когда узнал, что тебе плохо. Ведь раньше ты была такой весёлой. Не нужно грустить. Ты слишком солнечная для этого.
Ольга приглушённо засмеялась.
– Кстати, я могу тебе что-нибудь почитать! – вдруг просиял Архип. – Я обучен грамоте. К библиотеке меня не допустят, но я пробовал себя в сочинительстве, вот свои рассказы и прочту.
Оля бросила на парня взгляд, полный умиления. В его обществе ей было спокойно и комфортно. Возникло ощущение, будто они знали друг друга много лет, и сейчас вели задушевную беседу, после должны были пойти греться у камина и пить чай с липой. Ей захотелось поговорить с ним. Она облизнула губы и откашлялась.
– Ты чего? – встревожился Архип и положил ладонь на девичье плечо. – Воздуха не хватает?
Ольга сделала останавливающий жест рукой, перевела дыхание и, помолчав около тридцати секунд, выдохнула:
– Всё в порядке.
Крестьянин тотчас улыбнулся так широко, что его рот едва не разошёлся по швам.
– Ты заговорила! Замечательно! Я очень рад!
– Спасибо.
– Мне-то за что? Ой, у тебя кошка есть? – всполошился он, увидев вылезшую из-под кровати Анфису. – А можно погладить?
Девушка взяла пушистый комок на руки и протянула парню. Тот посадил кошку на свои колени и принялся гладить её густую шерсть.
– Хорошая, – заключил крестьняин, услышав мурчание. – Моя матушка аж несколько кошек держала. Я одну хорошо запомнил – серую такую, по имени Пушинка.
– Мою зовут Анфисой, – сказала Оля, погладив кончик пушистого хвоста.
– Она похожа на тебя. Такая же рыженькая и добрая.
– Я вообще считаю, что все девушки чем-то похожи на кошек. Это, конечно, глупо…
– Ничего глупого! Ты очень интересно мыслишь. Кстати, не хочешь рассказать, что с тобой случилось? Почему ты грустила?
На этот раз девушка смогла не поддаться эмоциям.
– Я попозже расскажу. Только не обижайся.
– Кстати, знаешь, как можно в два счёта поднять себе настроение?
– Как? – заинтересовалась Оля.
– Нужно сказать забавное слово очень злым голосом.
– Я плохо себе это представляю.
– Например, «пимпочка».
– Пимпочка? – девушка прыснула в кулачок. – Первый раз слышу!
– Это маленькая деталь, обычно от какого-нибудь прибора, – смущённо пояснил молодой человек. – Попробуй произнести это слово как можно злее и сделай суровое лицо.
– Да не буду! Ерунда всё это!
– Просто попробуй. Мне всегда помогает, правда. Я бы тебе показал, но будет гораздо смешнее, если ты скажешь это сама.
– Ну ладно!
Оля сдалась, насупила брови, надула губы и как можно серьёзнее выпалила то самое слово, после чего затряслась от смеха.
– Ну вот! – возликовал парень. – Я же говорил! Дедушка показал мне эту штуку на примере слова «анчутка» – так раньше называли чертей.
– Ха, придумают же!
– А хочешь, я покажу тебе свою пьесу? – ещё больше раззодорился Архип.
– Показывай, – махнула рукой девушка. – Мне правда интересно.

***
Пётр уже около часа мерил комнату широкими шагами, изредка останавливаясь, чтобы вздохнуть и пробормотать что-то вроде: «Это неслыханно!»
– Да сядь ты уже! – не выдержал наблюдающий за ним младший брат по имени Александр – такой же темноволосый, крепкий и кареглазый.
– Да не могу я сидеть! Не видишь, что ли, в каком я настроении!
– У меня уже голова от тебя разболелась! Мечешься туда-сюда, как маятник!
– До ужаса подозрительная семейка! – мужчина всё-таки взял себя в руки и уселся за стол. – Бывает же такое! Один раз их увидел, и сразу неприязнь возникла!
– Петь, то, в чём ты пытаешься их обвинить, – это очень серьёзно, – заявил Александр. – Ты уверен, что у тебя хватит сил, подкованности и времени, чтобы во всём разобраться?
– Но барыня, конечно….– вздохнул старший брат, оставив вопрос младшего без ответа.
– А что барыня?
– Да красивая очень; даже больно смотреть, насколько.
– Петь, ты одурел? – Александр даже поперхнулся. – У тебя своя собственная жена есть, а ты на чужих заглядываешься! Не по-людски это.
– Давай хотя бы ты не будешь читать мне морали? Я в самом деле никогда прежде не видел таких девушек. Но что-то мне подсказывает, что красотой всё и ограничивается. По характеру она – тихая неврастеничка.
– А новый муж-то у неё кто?
– Блондин в чёрных одеяниях. Творческая интеллигенция! То ли художник, то ли артист. Да какая разница? Я не знаю, что именно они сделали с Николаем: история пестрит белыми пятнами. Но то, что они причастны к его исчезновению и возможной гибели, – это точно.
– Я уже всё сказал на этот счёт. Не открывай ты этот ящик Пандоры! Хочешь, чтобы тебя из-за чрезмерой любопытности в тёмном переулке по темечку чем-нибудь тяжёлым ударили?
– Ты понимаешь, что это неправильно? Невинный человек гниёт в ссылке, а эти ироды – едят, пьют и веселятся! Нет, раз уж я приехал, я во всём разберусь!
– Сдаётся мне, тебе просто хочется подбить клинья к Дарье Григорьевне, – не удержался от иронии Александр.
– Если удастся отправить её художника на каторжные работы, то непременно, – ничуть не смутился Пётр. – Перед ней очень трудно устоять.
– Да побойся бога, брат! Грех это!
– Может, и грех. Но эта парочка всё равно нагрешила посильнее. И, в первую очередь, я хочу докопаться до истины и восстановить справедливость.

***
Игорь Градский пребывал в состоянии сильнейшего душевного замешательства. Он сидел в богато обустроенной гостиной, попивал крепкий кофе и не мог понять, что за ерундистика с ним происходила. Казалось бы, он получил что хотел, и теперь можно было успокоиться и забыть о случившемся, или же, напротив, упиваться тем, как удачно всё сложилось.
Но на третий день разлуки с Ольгой мужчина ощутил странную тоску. Это чувство не было похоже на те приступы одиночества и грусти, что случались, например, с Владиславом в период отъезда Дарьи. Игорю не хотелось лезть на стену, выть, подобно раненому зверю, посвящать любовнице каждый свой прожитый день. Он не видел Ольгу в других девушках, её образ не заставлял его просыпаться в холодном поту среди ночи.
Просто внутри что-то ненавязчиво свербило и не давало в полной мере наслаждаться жизнью. Сначала мужчина принял эти ощущения за банальное чувство вины и попытался проанализировать ситуацию, прислушаться к внутреннему голосу, понять, оставит ли его это чувство, если он прямо сейчас найдёт Олю, принесёт ей свои извинения и что-нибудь подарит. Ответ пришёл быстро – нет, не оставит. Возможно, он хотел ещё раз переспать с ней? Тоже нет. Таких девушек он обычно называл «нулевыми»: лежит как дерево, никаких эмоций, чувств, страсти. Для постоянной любовницы Оля явно не годилась. Конечно, её можно было бы попробовать научить всяким тонкостям, но почему-то даже эта идея не вдохновляла мужчину.
Тогда как же назвать данное чувство? Удивительно, но даже к своей потенциальной невесте Игорь не испытывал ничего подобного. Он не видел Юлию уже около четырёх дней, и ему было плевать. Они и так были знакомы около пятнадцати лет, и она изрядно осточертела ему своим постоянным мелканием у него перед глазами.
А вот Оля… С немалым удивлением Градский понял, что даже не считал её красивой. Да, она миловидная, но в ней нет ничего «породистого». Округлые щёчки, румянец, веснушки, по-детски короткие пальчики, оттопыренные уши, нелепые косички с вплетённой в них деревянной ерундой. Простота, безвкусица. Но её огненные волосы, открытая улыбка и вздёрнутый носик всё равно раз за разом всплывали в его памяти.
Она была другой, непохожей ни на одну из тех девушек, с которыми Игорь встречался ранее. В ней не было ни намека на корысть, жадность или вычурность. С ней было легко и свободно. Она – как глоток свежего воздуха.
Градский бросил взгляд на баночку с лепестками роз, которую поставил на самое видное место, и потянулся к трубке. Уже через несколько минут он лежал, закинув ноги на спинку дивана, и наблюдал за облаком повисшего над ним мутного дыма. Табак был крепким и вкусно пахнущим.
– Господи, Игорь, опять надымил! Дышать нечем! – вдруг прозвучал рядом голос сестры. – Нельзя так много курить!
– Света, не начинай, – апатично ответил брат. – Нечего старших поучать.
– Ты ведь табак у Егорыча, пьяницы этого, покупаешь! А у него не табак, а чистая отрава! – не унималась Светлана.
– Зато крепкий.
– А я твою Юлю видела, – в голосе девушки прозвучал оттенок едва скрываемого волнения.
– И чего она? – вздохнул Игорь.
– Обижается. Говорит, ты обещал к ней прийти, но не сдержал слово.
– Не начинай. Я схожу к ней в свободное время.
– Свободное время? Не смеши меня, пожалуйста! Ты целыми днями ничего не делаешь. Не знаю, как ты ещё от скуки с ума не сошёл!
– Вот в кого ты такая зануда? – Игорь беззлобно пригрозил младшей родственнице пальцем. – Неужели в бабушку покойную?
– Пусть я зануда! – ничуть не обиделась сестра. – Зато не лентяйка. И свои обещания выполняю.
– Свет, ну в самом деле! Не хочу я об этом разговаривать! Тяжело мне. Настроения нет.
– Известное дело, отчего тебе тяжело. Проблемы с очередной любовницей? Ох, заканчивал бы ты со своими бравыми похождениями! Мне уже соседям в глаза смотреть стыдно!
– Дело в другом. Да и зря ты на меня наговариваешь: у меня сейчас, кроме Юли, никого нет.
– Мне-то не ври! Будто я не видела, с кем ты недавно прогуливался. Как говорится, горбатого могила исправит.
– Вот за это я тебя и люблю, сестрёнка! – вдруг развеселился Игорь. – Обо всём знаешь, а Юле до сих пор не доложила! Хотя она, наверное, сама догадывается.
– Ты всё-таки мой родной брат. Как я могу пойти против тебя? Но открыто говорю, что ты ведёшь себя как последний…
– Не продолжай, – на полуслове прервал собеседницу мужчина. – Ты и так достаточно наговорила. Пойду я.
– Куда?
– Да так, есть у меня одно дело.
– Догадываюсь я, какое у тебя дело!
– Ничего такого! Вернусь очень скоро.
Градский решительно поднялся с дивана, накинул на плечи пиджак и быстрым шагом вышел из усадьбы.

***
– «Какой странный человек!» – подумал Игорь, глядя на спускающегося к нему хозяина дома.
Незнакомец был угрюм и мрачен, его серые глаза оценивающе смотрели на незваного гостя.
– Простите за беспокойство… – начал Градский.
– Бог ты мой! – скривил губы в усмешке Владислав. – Кто же к нам пожаловал?
– Мне бы хотелось увидеть Ольгу.
Градский сбился с ног, отыскивая это чёртово поместье! Расспросил всех, кого возможно. А сейчас не понимал, зачем пришёл сюда, и на что надеялся, желая продолжить историю с Ольгой. Зато уже примерно представлял, что скажет ей.
Игорь от природы был манипулятором и всегда умел незаметно для своего собеседника перетолковать его слова и действия по-своему; так, что потом человек чувствовал вину неизвестно за что и выглядел идиотом. Из года в год растерянные девушки и поверженные юноши приносили Игорю свои извинения за ситуации, в которых не было и толики их вины, а самому Градскому оставалось лишь победоносно улыбаться.
Лишь близкие родственники давно привыкли к его особенности, поэтому либо не поддавались на его манипуляции, либо старались не иметь с ним серьёзных дел и не заводить значимых разговоров. Как сказал об Игоре один из окрестных господ: «Если узнаешь этого человека поближе, будешь держаться от него подальше».
– Я догадываюсь, кто Вы, – отозвался Оболенский. – Но с чего Вы взяли, что сама Ольга захочет Вас видеть?
Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент из своей комнаты вышла Оля и, увидев отдалённую фигуру Игоря, сжала в побелевших пальцах подол платья. Зелёные глаза девушки расширились до невероятных размеров. Сильнейшее волнение смешалось с радостью и свернулось в томительный комочек внутри.
Он её нашел! Сам! Потратил на это силы и время! Значит, скучал. Конечно же, она ему небезразлична! А она себе таких ужасов напридумывала! Может, Игорь прямо сейчас обсуждал с Владиславом нюансы брака с простолюдинкой? От этой мысли у Оли подкосились ноги. Она ухватилась за дверную ручку и стала неотрывно следить за происходящим в коридоре.
Тем временем Владислав указывал гостю на двери, а Игорь продолжал что-то ему доказывать. Из монолога последнего до слуха Ольги долетели фразы: «Послушайте меня!» и «я ей не враг!» Когда Градский повернулся к выходу, она словно очнулась от длительного наваждения. С криком: «Игорь, не уходите!» девушка вылетела в коридор и, едва не растянувшись на полу, подбежала к любовнику, чтобы в следующее мгновение повиснуть у него на шее. Гость опешил и инстинктивно удержал её одной рукой.
– Вот ведь молодёжь, – пробормотал Владислав. – Совсем не умеют себя контролировать.
– Не уходите, пожалуйста! – повторила девушка, смотря на непрошеного визитёра.
– Да я вот, – несмело начал тот, – хотел с тобой поговорить, но…
– Как её старший брат, я против, – неожиданно для всех, в том числе – для себя, сказал Оболенский.
Но как ещё можно было объяснить гостю нюансы их отношений с Ольгой? Кем её представить? Подругой жены? А так его вмешательство в её личную жизнь будет оправдано.
– Мой брат? – переспросила Оля.
– Да. А что? Я неправ?
– Владислав, пожалуйста! – взмолилась подопечная, сделав жалостливое лицо. – Нам с господином Градским, правда, есть, о чём поговорить.
– Даю вам десять минут. И пусть он уходит к чёртовой матери! Если вы и будете где-то встречаться в дальнейшем, то не здесь.
Ольга кивнула, побежала к Игорю, что-то горячо зашептала, взяла его за руку и повела в свою комнату.

***
– Почему ты не искала со мной последующих встреч? – надменно спросил Градский, оперевшись о дверной косяк.
– Я? – округлила глаза Ольга. – Но ведь я думала…
В её голове всё моментально смешалось. Всё это время она была уверена, что в их отдалении виноват исключительно Игорь. Ведь это он не ответил ей, когда они встретятся в следующий раз. Ушёл, словно ничего не произошло. Дал понять, что их отношения закончились, толком и не начавшись. Девушка внимательно посмотрела в чужие карие глаза напротив. Нет, Игорь не со зла. Он действительно не понимал, что поступил неправильно.
– Я была уверена, что Вы не хотите меня видеть.
– Кто тебе сказал такую чушь? – мужчина безразлично рассматривал свои ногти. – По-твоему, только я виновен в том, что мы не пересекались несколько дней?
– Нет, что Вы! Но тогда Вы ушли…
– Ушёл, да. Но я думал, ты придёшь ко мне на следующий день. Или у тебя совсем нет гордости?
– При чём тут гордость? – Ольга была ошарашена тем, как мастерски Игорь использовал против неё всё ею сказанное. – Я, наоборот, не хотела навязываться.
– То есть, тобой можно вот так воспользоваться, а ты после и слова не скажешь?
– Подождите, я совсем запуталась!
– Я понятия не имел, где ты живёшь, но, приложив немало усилий, всё-таки нашёл нужный адрес. А ты знала, где находится моё поместье, но не пришла.
– Но ведь я девушка! Я не должна приходить первой …
На этом «веские» аргументы Оли закончились. Она пребывала в лёгком шоке от манеры общения собеседника. На первый взгляд, он говорил вещи, которые противоречили всему, о чём она слышала ранее. Но, с другой стороны, из его уст не прозвучало ничего, что можно было назвать враньём. На миг девушке даже показалось, что Игорь прав: в конце концов, он вправду не знал её адреса и не говорил, что между ними всё кончено.
– Зачем всё усложнять? Девочка, мальчик… Какая разница? Если бы захотела, пришла бы.
– Я никогда не смотрела на эту ситуацию с такой стороны.
– Ладно. Не вечно же нам об этом говорить.
– Я скучала, – облегчённо выдохнула девушка.
– Твой брат, конечно, тот ещё тип, – заметил Игорь. – Самый настоящий деспот! Давай встретимся наедине.
– Наедине? – маленькая колдунья невольно содрогнулась.
– Не волнуйся. Если ты не захочешь, между нами ничего не будет. Просто поговорим, погуляем.
– А когда?
– Например, послезавтра. Часов в шесть, на нашем старом месте.
– Я приду, – согласилась Оля. Её душу переполнила целая гамма непохожих друг на друга эмоций: страх, тревога, радость…
– Кажется, ваши десять минут уже истекли, – вдруг прокричал Владислав из коридора.
Ольга и Игорь кивнули друг другу, после чего Градский направился выходу, а Оболенский вошёл в комнату подруги с вопросом:
– Ну, до чего договорились?
– Ой! – девушка тотчас постаралась придать голосу побольше небрежности. – Да ни до чего. Я даже не поняла, зачем он приходил!

***
– Господин, простите, бога ради!
Владислав обернулся. На его лице ясно читалось: «Ну что ещё?!» Позади него, выпрямив спину и сжимая в руках кусок ткани, стоял покрасневший Архип; казалось, с минуты на минуту паренёк провалится сквозь землю.
– Чего тебе, горе луковое?
Увидев, что господин находится в хорошем расположении духа, юноша взял себя в руки.
– Барин, я бы хотел попросить… Только не сердитесь.
– Ты можешь не бормотать себе под нос? – уже строже спросил Оболенский. – Либо спрашивай нормально, либо мой ответ точно будет отрицательным.
– Я бы хотел попросить книгу, – выпалил Архип.
– Книгу? – переспросил дворянин, не зная, как реагировать на столь неоднозначную просьбу. Ещё никто из крепостных не осмеливался просить у него его личные вещи.
– Я не для себя, барин. Хотел Ольге вслух почитать. Клянусь, я аккуратно, без помарок. И руки у меня всегда чистые. Я книги уважаю…
– Почему же она сама не попросила?
– Я хотел, чтобы она не знала. Думал сюрприз сделать.
Оболенский почувствовал приступ внезапного умиления, смешанного с жалостью. Он испытывал к этой парочке почти отеческие чувства. Видя Архипа в добродушном настроении, он радовался за него, как за собственного сына.
– И какая же книга тебе нужна?
– Какая-нибудь интересная, добрая, про любовь.
– Про любовь… – повторил Владислав, мысленно перебирая возможные варианты. – Ну ладно, я что-нибудь выберу.
– Спасибо, благодетель. Вы такой добрый, прямо слов нет!
– Только не надо у меня в ногах валяться.
– Барин, а я ещё стихи написал! Не желаете послушать?
– Читай, – со смехом согласился аристократ. – А то в моей жизни недостаточно мучений.
Архип выпрямил спину, откинул руку и принялся читать, чеканя каждое слово:
– Снова хмурый октябрь на куски разрывает. Снова сон и заботы, скука, дела… Кстати, – на полуслове прервался он, – это стихотворение я посвятил Ольге.
– Ольге, говоришь, посвятил? – собеседник серьёзно покачал головой. – Ты вправду влюбился.
– Наверное.
– Ну и дурак, – подытожил Владислав, вспомнив, как Оля отреагировала на недавний визит Градского. И добавил тихо-тихо, так, чтобы не услышал парнишка: – Ещё любовного треугольника мне здесь не хватало!

***
– Вот такое времяпровождение мне нравится: пьём кофе, не спорим о методах воспитания Белочки и не боимся любого шороха. Каждое утро бы так, – Владислав сделал глоток горьковатого напитка и посмотрел в окно.
С момента последних событий минуло около двух недель. Почти полностью растаял снег, ярче засветило солнце. Подозрительных людей в поле зрения не было. Даже брат Николая куда-то подевался, хотя Оболенский подозревал, что это затишье перед бурей.
– Смотри, что пишут в этой книге! – воскликнула Дарья.
– Даже знать не хочу, – ответил муж, взглянув на обложку. – Там какая-нибудь гадость, а я ем.
– Да это очень интересно! Вот, описание обряда: создаём в комнате темноту и готовим жертву – это человек, который согласен быть подопытным. Шесть человек встают вокруг. Указательный и средний пальцы каждого подсовываются под добровольца. Произносится заклинание: «Наша Панночка померла, померла. Похороним её свято, свято».
– О, я знаю эту штуку, – вскинул брови молодой дворянин. – В детстве мы играли во что-то подобное, только вместо «панночки» люди должны были говорить друг другу на ухо: «Чёрт помер». И после подопытный якобы должен был подняться в воздух. Но испытать силу мистицизма нам с ребятами не удалось, потому что в самый неподходящий момент в комнату зашёл мой отец.
Дарья прыснула от смеха, едва не расплескав кофе.
– Он сказал, что мы маемся дурью и что «назваться чёртом может только слабоумный человек», – продолжил Владислав. – Белочка сегодня тихая. Полчаса её не слышал, даже не по себе.
– Слушай, тебе не кажется, что с Ольгой что-то нечисто? – резко сменила тему избранница.
– Конечно, нечисто. Она же всякими ритуалами увлекается…
– Я не в этом смысле, – лицо девушки вдруг стало серьёзным и задумчивым. – Ты же знаешь, что я привезла её в Москву, чтобы она устроила свою личную жизнь, осуществила свою мечту о крепком браке и красивых детях. Я, правда, хотела ей помочь, Влад. Но, видимо, не получилось. Я даже не удивлена. Что я ни делаю – всё дымом к небу.
Оболенский понимающе кивнул. Ему не хотелось давить на больное и прибегать к фразам вроде: «А я говорил!» или «я тебя предупреждал!»
– Ты недостаточно хорошо подумала, прежде чем принять столь серьёзное решение. Не учла, как это отразится на нас, Белочке, крепостных, соседях… Ну, чего уж теперь. В конце концов, это не только твоя вина. Я тоже не высказался против.
– Нет, лично мне Оля ничуть не мешает. Дело в другом. Её отношения с тем темноволосым господином в сером костюмчике… Что это за отношения? У него есть невеста; расходиться он с ней не собирается, но и Ольгу от себя не отпускает. Я сначала думала, что у него не хватает духу определиться, а потом поняла, что его и так всё устраивает. Собрал гарем и доволен.
– Ну, разговаривать с Градским на эту не я буду, – отозвался Владислав, выдержав недолгую паузу. – По крайней мере, пока. Не потому, что боюсь, а потому, что знаю, что разговор ни к чему не приведёт. Кроме того, Ольга – взрослый человек, и сама должна думать о последствиях своих действий. Я говорил тебе об этом раньше, говорю и сейчас. И дочь я буду воспитывать так же.

***
– Барин, скажите, пожалуйста, честно, я странный?
– Да ты не просто странный, ты глуповатый, – Оболенский сверху вниз осмотрел стоящего перед ним Архипа. – Я сколько раз просил, чтобы ты не стоял у меня над душой? Что ты у меня за спиной пытаешься разглядеть? Крылья? Так я вроде не Херувим.
Настроение у него было приподнятое, несмотря на утреннюю истерику Дарьи. Едва проснувшись, его любимая жена начала рыдать и вспоминать, как отчаянно цеплялась за жизнь в юности, а эта жизнь оказалась не такой уж замечательной. Подобные слова всегда задевали Владислава за живое.
Архипа он встретил, когда спустился на первый этаж; юноша, как обычно, выглядел растерянным, суетливым и немного грустным.
– Простите, ради бога! Я просто хотел… Мне больше не к кому обратиться.
– Вот бестолковый! – послышалось бормотание спускающейся по лестнице Ефросиньи. – Тебе кто разрешал барину досаждать?
Она уважала Владислава за честность, смелость и преданность Дарье, но почему-то очень боялась его гнева. Поэтому безмолвно радовалась, видя господина в хорошем расположении духа, и терпеть не могла, когда кто-то начинал испытывать его терпение.
– Всё нормально, Ефросинья, – улыбнулся Владислав.
– Барин, Вы не скажете, что происходит с Ольгой? Она ото всех отдалилась. Со мной давно не разговаривала. Может, я её чем-то обидел?
Оболенский участливо покачал головой. Он знал, в чём дело. Но сообщить не мог. Молодой дворянин всегда с пониманием относился к страдающим от любви людям. Каждую такую историю будто проживал на своей шкуре. У него не поворачивался язык сказать что-то вроде: «Она тебя не любит», «этот человек никогда не будет с тобой» или «ты зря надеешься», – это сделало бы его монстром в своих собственных глазах.
– Архип, а почему бы тебе не спросить её напрямую?
– Я робею. Смелости не хватает. Думаю, может, ей признание в стихах написать?
– Твоё дело, – пожал плечами светловолосый аристократ. – Я тебе здесь не помощник. Мне рифмы, метафоры и стихотворные размеры ещё в детстве набили оскомину.
– Я пробовал, но пока не получается; ни в стихах, ни в прозе. Может, мне у кого-нибудь из известных авторов идеи почерпнуть?
– Нет. Известные авторы – это, конечно, хорошо. Вот только если ты что-то возьмёшь из их произведений, это будут уже чужие мысли. А тебе нужно показать себя настоящего, понимаешь? Писать нужно от сердца. Даже раздумывать необязательно, вот что сразу в голову пришло, о том и пиши. Потом, если что, доработаешь.
– Я понял, – кивнул Архип. – Спасибо огромное, благодетель.
Диалог был прерван появлением причины любовных терзаний юного крестьянина. Ольга выплыла в коридор в белом платье, которое делало её похожей на бабочку-капустницу. Её волосы были аккуратно причёсаны, и паренёк мысленно отметил, что растрёпанной и забавной она нравилась ему даже больше, чем при полном параде.
– Какое хорошее утро! – улыбнулась девушка. – И воздух удивительно свежий!
– А ты куда-то уходишь? – спросил Архип.
– Да, на прогулку.
– Можешь что угодно обо мне думать, – вмешался Владислав, – но отвесить бы тебе подзатыльник отцовский, чтобы не повадно было!
– За что? – улыбка моментально сползла с лица Оленьки.
– Ты знаешь, за что. Разумнее надо быть.
– Но ведь я не сделала ничего плохого! Просто решила погулять.
– Оля, а может быть, останешься? – Архип сам не верил своей сегодняшней смелости. – Ещё совсем рано, да и холодновато сегодня.
– Да я ненадолго, – девушка уже была на полпути к дверям. – Вернусь через час.
Оболенский в сердцах отплюнулся. Он заранее знал, что прогулка его приятельницы не закончится ничем хорошим, как и её отношения с Градским. И зачем он, идиот, дал ей его адрес? С Архипа мигом слетели остатки радости. Он посмотрел на закрывшиеся двери взглядом побитой собаки. Неужели и в этот раз он имел неосторожность полюбить не ту? Что за напасть?
– Ну что ты приуныл, сокровище моё? – иронично спросил Владислав, прекрасно понимая абсурдность своего вопроса. – Ничего ужасного не случилось.
– Со мной всё в порядке, барин. Я пойду, поработаю во дворе.

***
Игорь посмотрел на пришедшую к нему Ольгу с удивлением, плавно переходящим в негодование. Он чётко назначил время их встречи. Так почему эта девица припёрлась с утра пораньше?
– Оля, мы должны были увидеться вечером, – начал мужчина, растерянно оглядываясь по сторонам; с минуту на минуту к нему могла прийти Юлия.
– Вы мне не рады? Я прогуливалась неподалёку, вот и решила зайти, пожелать доброго утра.
Последняя фраза прозвучало глупо, ибо весь вид Оленьки кричал, что она долго готовилась к встрече. Простолюдинки никогда не ходили на обыкновенные прогулки в таких платьях. Девушка понимала, что поступила некрасиво, но её желание увидеть любимого человека оказалось сильнее норм поведения.
– Я рад, – смягчился Градский. – Просто о своих визитах нужно предупреждать заранее. Сейчас я не подготовлен, у меня много дел, и я не могу пригласить тебя в усадьбу.
– А я и не напрашиваюсь, – Оля улыбнулась уголками губ. – Мы можем поговорить здесь.
– «Вот рыжее недоразумение!» – подумал аристократ, но вслух сказал лишь: – Позволь узнать, к чему такая спешка? Ты хочешь сообщить мне что-то важное?
– Нет. Я просто… Я принесла Вам подарок, – вдруг вспомнила она и достала из кармана платья сложенный вдвое листочек, украшенный ленточками и цветами. – Это открытка. Я сама сделала.
Игорь хмыкнул. Сегодняшний подарок любовницы выглядел ещё более нелепо, чем баночка с засушенными лепестками роз!
– Довольно необычно. Ты прямо мастерица на все руки!
– Ой, ну что Вы! – Ольга не очень хорошо разбиралась в человеческих эмоциях, потому и приняла благодарность Игоря за чистую монету.
– Не обижайся, но у меня нет времени, – напомнил мужчина, мысленно пытаясь подсчитать, сколько минут он потратил на разговор, и как скоро объявится Юлия. – Приходи вечером, хорошо? Как мы и договаривались.
– А Вы не забудете? – позволила себе лёгкую иронию девушка.
– Не забуду. Оленька, я не против встречаться с тобой как можно чаще, но только если мы будем заранее обговаривать время. Незапланированные гости мне ни к чему.
– Да, я всё понимаю, – последнюю услышанную фразу Ольга пропустила мимо ушей. Из всего, что сказал мужчина, ей было важно лишь: «Не против встречаться как можно чаще». – Больше такого не повторится.
– Тогда до вечера? – лукаво улыбнулся Градский.
– До вечера! – просияла девушка и томно вздохнула, когда возлюбленный вальяжной походкой направился к усадьбе.

***
Вступивший в дело май раскрасил природу в первые яркие цвета. По земле разошлась молодая трава, солнце постоянно отдавало тепло, но зачастую случались резкие понижения температуры.
Войдя в усадьбу, Владислав с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Уличная духота изрядно действовала ему на нервы. В углу стоял огорчённый Архип. Юноша отвесил барину поклон и попытался придать своему лицу добродушное выражение.
– Не старайся, – оборвал его потуги дворянин. – Всё равно выглядишь так, что хочется тебе милостыню подать. Всё ещё не можешь залечить душевные раны?
– Я уже несколько месяцев в неё влюблён, – тихо ответил крепостной. – И всё напрасно. Видимо, я просто не заслуживаю ответных чувств.
– Вздор! Откуда у тебя такие мысли? Жизнь устроена так, что просто быть – это уже много. Если ты живёшь, ты уже заслуживаешь любви. Не нужно расшибаться в лепёшку, чтобы её получить.
– Но ведь Ольга…
– Ольга, Ольга! Заладил, как дятел. Ты даже не пробовал поговорить с ней, а уже делаешь такие выводы. С дураками жить приходится! Хочешь, я возьму этот разговор на себя?
– Нет, я этого вовсе не переживу!
– Вожусь тут с вами как с детьми. Будто мне родной дочери мало!
– Вы очень великодушны, барин, – поспешил добавить юноша, но Владислав не обратил на это внимания, потому что на лестнице вдруг появилась Дарья.
– А где Ольга? – поинтересовалась барышня, оглядев присутствующих.
– Конечно, какое тебе дело до мужа. Разговоры только об Ольге!
– Прости, Влад, прости, любимый. Просто она ушла раньше тебя, но до сих пор не вернулась. Я начинаю волноваться.
– Да известно, где она. Никуда не денется, вернётся к вечеру.
– Ой, не нравится мне это, – продолжила Дарья, как только супруги оказались в своей спальне.
– Как Белла себя чувствует? – молодой отец с любовью посмотрел на спящую девочку.
– Она в порядке. Но у тебя на руках засыпает гораздо быстрее, чем у меня.
– Только не надумывай ничего, хорошего? – Владислав перехватил обречённый взгляд жены. – Просто она всегда сидит рядом, когда я работаю над картинами. Вот и привыкла ко мне.
– Ольга ещё эта… Думаешь, она у своего ухажёра?
– А где же ей ещё быть?
– Эти отношения до добра не доведут, – сказала Дарья таким тоном, словно от неё что-то зависело. – Не пара они! Не могу понять, чем думает Игорь. Он ведь взрослый мужчина! Ненамного моложе твоего отца!
– Известно, чем. Но не буду это озвучивать, я всё-таки приличный человек.
– Влад, смешного мало. Он портит замечательную девушку, нашу с тобой близкую подругу. Сколько это может продолжаться? Ольга уже сама не своя!
– Поверь, Дашенька, я тоже не в восторге от их истории, – уже серьёзнее ответил избранник. – Но я по-прежнему считаю, что Ольга сама должна отвечать за последствия своих поступков. Я её уже предупреждал, чем заканчиваются подобные связи, но на постоянной основе читать нотации не собираюсь.
– И что же, пустить всё на самотёк?
– Что конкретно ты от меня хочешь? Поставь себя на место Ольги! Ты прекрасно знаешь, что такое юношеская любовь. Она сейчас ничего не видит и не слышит. Конечно, можно начать контролировать каждый её шаг, запереть её в комнате, а Градскому вовсе набить лицо. Но тогда она нас возненавидит, или ещё хуже – что-нибудь с собой сделает. Замкнутый круг.
– Ты всё верно говоришь, – судорожно вздохнула Дарья. – Но всё же… Может, её отвлечь?
– Не поможет. Поверь, я знаю, о чём говорю. Мне ещё Архипа жаль. Пожалуй, он страдает сильнее всех.
– Я видела, как он смотрел на Олю. Наверное, он вправду её любит. Я поговорю с ней. Может, она обратит на него внимание, пока не поздно. Он, конечно, без роду и племени, но и сама Оля – не знатная госпожа.
– Да, Архип – хороший парень. Но толку-то, если Оля его попросту не любит? Невозможно заставить другого человека испытывать чувства к кому-то. Это не в нашей власти.

***
– Ой, красиво как! – Оля полулежала на шёлковой простыне, держала в руках зеркальце и пускала солнечных зайчиков. Блики задорно прыгали по стенам, дорогой мебели и белому потолку. – Смотри!
– Да вижу я, вижу, – Игорь обнял девушку за шею и свободной рукой потянулся к трубке.
– А можно я тоже попробую? – спросила Оленька, наблюдая, как мужчина приподнимается на локте и затягивается дымом, так, чтобы не пропала ни одна затяжка.
– Не советую. Если и начинать, то не с такого крепкого табака.
Над кроватью повисло облако мутного дыма, от которого у девушки заслезились глаза. Но она решила не отступать:
– Ну пожалуйста! От одной затяжки ведь ничего не будет.
– От одной затяжки? Ты где таких слов набралась, дурёха? Ладно, иди сюда, – Градский дождался, пока пассия подвинется ближе, и протянул ей трубку. – Держи.
Ольга бережно, словно большую ценность, взяла вещицу и внимательно осмотрела. Она никогда не держала в руках ничего подобного. Этот предмет казался странным, но таким интересным и изящным, что она в предвкушении прикрыла глаза.
– Что ты медлишь? Передумала? Вот и правильно, отдай.
– Нет, – в голосе девушки послышался протест. – Я сейчас. Просто растерялась.
Она сделала первую затяжку и зашлась в неконтролируемом кашле. Из глаз потекли слёзы, приоткрытые губы судорожно вобрали в себя воздух, пальцы вцепились в одеяло.
– А я предупреждал, – отозвался Игорь и протянул ей стакан, как ему казалось, вишнёвого безалкогольного напитка.
Но, сделав глоток, Ольга поняла, что это вино.
– Вот чёрт! – выругался мужчина. – Я и не обратил внимания. Держи, это уж точно не алкоголь, – на этот раз он протянул подруге нужный стакан, но та уже успокоилась и улыбалась, глядя на возлюбленного блестящими от слёз и азарта глазами.
Выждав паузу в пару секунд, Оленька сделала ещё одну затяжку, которую перенесла гораздо легче, после чего засмеялась, откинулась на подушку и прикрыла глаза. Огненные волосы растрепались ещё сильнее, часть локонов оказалась на груди у Игоря, успевшего подумать, что вечером ему придётся лично проследить, чтобы крестьянки здесь всё тщательно убрали. Не хватало ещё, чтобы какая-нибудь из его любовниц обнаружила в кровати волосы этой бестии.
– Ой, хорошо-то как!
– С чего тебя так пробрало? На меня табак так не действует.
– Я теперь тоже курить буду. А знаешь, что я недавно узнала?
– Что? – Игорь вдохнул едкий дым и зарылся лицом в волосы любовницы.
– Двадцать седьмого сентября, оказывается, нельзя ходить в лес, а то змея может утащить.
– Ууу. Да ты, смотрю, совсем поплыла.
– Да я правду говорю. В этот день змеи переселяются в другую страну. И с ними можно передавать просьбы усопшим.
– Правильно, отсюда даже змеи хотят переселиться, – докурив, мужчина отложил трубку. – Ох, от дыма во рту горько стало. Может, поедим чего-нибудь?
– Я не голодна. Мне спать хочется. Разморило… Может, ещё что-нибудь интересное рассказать?
– А, рассказывай.
В сказках Ольги о нечистой силе, обрядах и цветах Градский не находил ничего завлекательного. Но она так искреннее хотела поделиться с ним всем этим, что он не мог ей отказать.
– Я могу рассказать тебе о существах, о которых мало кто слышал… – прошептала собеседница.
– Угу, – пробурчал Игорь и чмокнул её обнажённое плечико.
– Есть в русских сказаниях такие великаны, волоты. Их рост точно нигде не упоминается, но говорят, они даже никогда не спускаются с гор на равнины, потому что земля их не держит; сразу проваливаются в неё, кто по пояс, кто по шею. Они бывают как добрыми, так и злыми…

***
– Оль, не хочешь прогуляться?
Плеча девушки коснулась мягкая ладонь, и она закатила глаза. Вечерняя прогулка не входила в её планы. Она час назад вернулась с очередного свидания с Игорем и хотела побыть наедине с собой. Но отказать Архипу, который очень помог ей в трудный период, ей не позволяла совесть. Поэтому Оля улыбнулась и протянула парню руку.
– Хорошо, пойдём. Только недолго, а то я неважно себя чувствую.
– Ты заболела? Может, тебе молока с мёдом принести?
– Спасибо, не стоит. Ты и так очень заботливый.
– Если что, только скажи. Я всё сделаю, правда, – Архип почувствовал себя растерянным и глупым. – Мне совсем не сложно.
– Я не больна, просто устала. Мне нужно отдохнуть. Сегодня лягу пораньше. Ну, пойдём, – она кивнула в сторону входных дверей. – Ты ведь хотел прогуляться в пределах поместья?
– Барин не велит покидать пределы, – грустно вздохнул Архип. – А я бы хотел сходить куда-нибудь подальше: в лес, например.
На улице было тепло и сыро после недавно прошедшего дождя. Ольга вдохнула вкусно пахнущий воздух. Где-то рядом чирикали птицы.
– Как день прошёл? – видя смущение спутника, девушка сама задала ход беседы. – Чем занимался?
– Так, ничем особенным. Ближе к полудню тоже неважно себя почувствовал. Видимо, во время дождя простудился. Вот барин меня и отправил в каморку под лестницей, дабы я других своим кашлем не заражал.
– У нашего барина очень сильный характер. Он к нам относится как к собственным детям. Только слишком много на себя взваливает.
– Да, барин у нас хороший, – не мог не согласиться юноша. – Иногда ведёт себя странно, но…
– Тише! – шикнула Ольга. – Ещё услышит кто!
– Здесь в такое время никого нет. Но, знаешь, я не об этом хотел поговорить. Я долго готовился…
– Да не волнуйся так. Я ведь не какая-нибудь знатная дама. Не нужно передо мной заученные речи толкать.
В это время подошедшая к окну Дарья, увидев прогуливающихся, сложила руки на груди и опрометью бросилась в спальню, где сидел Владислав; изредка поглядывая на дочь и колупая ногтем поверхность стола, молодой человек обдумывал вопросы мирового масштаба и искал вдохновение, чтобы продолжить работу над новой картиной.
– Влад, ты не представляешь! – жена влетела в комнату с таким видом, словно в доме начался пожар. – А что ты делаешь? – хмыкнула она, заметив сложное выражение лица возлюбленного.
– Думаю, – ответил Оболенский и приложил к виску указательный палец.
– Думаешь? А что на тебя нашло, в библиотеке непрочитанные книги закончились?
– Ну вот, с мысли сбила! Знаешь, Дашенька, я иногда озвучиваю весьма неприятные вещи. Например, недавно я назвал тебя невыносимой. Я сам не всегда понимаю, зачем говорю такую чертовщину…
– Представляешь, Влад, там Ольга гуляет с тем юношей. Не помню, как его зовут, но мы недавно о нём говорили.
– С Архипом? – Владислав приподнял брови. – Где же они гуляют? Прямо под окнами? Хороши, нечего сказать! Из родовой усадьбы сделали дом свиданий!
– А где же им ещё гулять, если ты своих крепостных не выпускаешь за пределы поместья? – в голосе жены послышался лёгкий упрёк.
– Но вообще, это хорошая новость. Может, он отвлечёт её от мыслей о Градском.
– Будем надеяться.
Тем временем под окнами разыгрывалась драма в лучших традициях Шекспира.
– Оль, я хотел узнать, насколько у тебя всё серьезно с тем мужчиной? – спросил Архип, сглотнув подступивший к горлу комок.
Нет, он определённо поторопился! Об этом нужно было попытаться узнать иначе: не так прямо и резко. Теперь Оля вообще не захочет с ним разговаривать! К тому же, его интонации и поведение сразу выдали его влюблённость.
– А ты откуда знаешь о моём романе? – в голосе Ольги прозвучали удивление и растерянность.
– Как не знать? Мы ведь живём в одном доме. Но, пожалуйста, не подумай ничего плохого. Я тебя не осуждаю. И никому об этом не говорил, клянусь. Просто для себя решил узнать…
– А ты что, ревнуешь?
– Вовсе нет! Но я переживаю за тебя. Мы ведь друзья, и я хочу, чтобы рядом с тобой был кто-то достойный.
– Кто-то достойный? – переспросила собеседница. – Я не знаю, насколько у нас всё серьезно. Я знаю только то, что он мне нравится, и это взаимно. Такой ответ тебя устроит? И давай больше не будем поднимать эту тему.
Ольга сама не ожидала от себя такой раздражительности. Она уже забыла, когда в последний раз разговаривала с кем-то в подобном тоне. В следующую секунду ей стало стыдно. Так и без друзей можно остаться!
– Прости. Я не думал, что тебя это заденет. Ты спрашивала, ревную ли я… Я не знаю, как называется то, что я к тебе чувствую: ревность, любовь или дружеская симпатия. Но мне это очень нравится.
– Архип, я ведь не давала тебе повода…
– А разве для этого нужен повод? – с тихой грустью в голосе уточнил юноша. – Ладно, забудь. Давай сделаем вид, что я ничего не говорил? Лучше расскажи что-нибудь интересное. Наверняка у тебя есть множество историй о нечистой силе, которые я ещё не слышал.
– О нечистой силе? – переспросила Оля, глядя себе под ноги. Ей теперь было очень неловко в обществе Архипа. – Да, могу рассказать.
– Мне очень интересна домашняя нечисть. Но я знаю только о домовом.
– У домового есть младший брат, дворовой. Но он куда менее дружелюбен. Живёт обычно в хлеву, выглядит как маленький, но крепкий человечек…
Архип старался слушать подругу как можно внимательнее, но мыслями был далеко отсюда. Он не хотел травмировать или смущать девушку бурей чувств, которая вспыхнула у него внутри после слов «он мне нравится, и это взаимно». Всё-таки, Оля очень вежлива. Видимо, постеснялась прямо сказать, что любит Игоря Градского (Гадского!) Ведь «нравится» – это так, несерьёзно, со временем пройдёт. А вот любовь – это совсем другое: глубокое чувство, которые многие проносят через всю жизнь. И если бы Ольга призналась, что любит Игоря, Архип, наверное, умер бы на месте.

***
Игорь курил трубку, по своему обыкновению, закинув ноги на спинку дивана и морщась от доносящихся из коридора голосов. Почему бы им всем не оставить его в покое? Неужели никто не видел, как ему паршиво? Наверное, опять Юля заявилась, чтобы поговорить с его сестрой.
Дураку было понятно, что их отношения давно себя изжили! Но вместо того, чтобы строить свою жизнь, эта пигалица предпочитала изо дня в день лелеять надежду оживить этот разлагающийся, смердящий труп.
Мысленно мужчина несколько раз проклял тот день, когда сказал Юле, что они поженятся, хоть и не в ближайшее время. Кто его за язык потянул? Теперь приходилось почти год под разными предлогами оттягивать свадьбу и надеяться, что «всё как-нибудь само разрешится». Градский засмеялся. Как нелепо! Ему больше тридцати лет, но он, как юнец, боялся напрямую сказать своей пассии, что между ними всё кончено.
А может, и не стоит так категорично? Ведь они с Юлией знали друг друга много лет. Она симпатичная, образованная и умеет дружить. А ведь любимая женщина как раз должна быть не только женой, но и другом.
– В том-то и дело, что любимая, – промолвил Игорь, задержав в лёгких дым табака. – А я её не люблю. Скоро четвёртый десяток разменяю, а так никого и не любил. Меня любили, а вот я… Что со мной не так? У моих ровесников давно крепкие семьи, а я в себе никак разобраться не могу. А может, всё-таки кого-то любил? Хотя бы ту певичку с красивым именем. Но она приезжала ненадолго, а потом её следы потерялись. А Анечка? Прелесть с золотистыми косами! И тельце такое нежное, гибкое. Какие слова она мне говорила! Но и с ней не сложилось. Оленька… Хорошая девочка, приличная. Я ведь у неё первым был, – он кашлянул и отложил трубку в сторону. – Но глупая. Как ребёнок! Жениться на ней нельзя, но и отпускать не хочется. Зацепила чем-то. Пожалуй, она единственная, кому от меня ничего не нужно.
Размышления Игоря прервал робкий стук в дверь. Мужчина зарылся лицом в подушку. Ему не хотелось никого видеть, тем более, разговаривать. Устроили тут проходной двор, наедине с собой побыть невозможно!
– Ты здесь? – послышался голос Юлии. – Я войду?
Чёрт, на свете уйма произведений, в которых говорится, что делать, если тебе плохо, или если ты не можешь справиться с любовными терзаниями. Но почему нет ни одной книги, из которой читатель узнал бы, как поступать, если он понятия не имел, куда двигаться дальше? Вот такой трактат Игорь бы с удовольствием прочёл.
– Входи.
Дверь отворилась, и в комнату впорхнула Юлия. Сегодня она выглядела особенно привлекательно. Сразу видно, долго ожидала встречи и готовилась.
– Здравствуй, – барышня села на диван. – Почему ты так долго не отзывался?
– Не успела войти, уже чем-то недовольна.
– А мы с твоей сестрой говорили, – эту фразу Юля произнесла таким тоном, словно объявила важную новость. – Она сказала, что ты в последнее время ото всех отдалился.
– Юля, не начинай снова эту тягомотину, – Игорь потянулся за трубкой, но одёрнул руку; Света права, нельзя так много курить. – Ты себе, как обычно, надумываешь чёрт знает что, а я потом должен оправдываться.
– Надумываю? – горько улыбнулась девушка. – Игорь, я не слепая. Неужели сложно сказать, в чём дело? Я ведь тебе не чужой человек, имею право знать! Я тебя чем-то обидела?
– Ох, Юля, все эти домыслы, обиды… Ну что за ребячество? – мужчине становилось всё сложнее держать себя в руках. – Тебе не кажется, что те времена, когда мы вместе гоняли голубей и пели детские песенки, давно прошли? Ты спросила, обижен ли я на тебя? Нет, мне не на что обижаться. Всё, успокоилась?
– Но ты так и не ответил на мой первый вопрос! – не унималась Юля. – Я надоела тебе?
– Мы не виделись около недели, – ответил Игорь, чеканя каждое слово. – И вот уже несколько минут сидим рядом, а поговорить нам не о чем! И так продолжается довольно длительное время. Хочешь знать, что случилось? Случилось то, что мне с тобой скучно. Наши отношения стали пресными. А работать над ними у меня нет ни сил, ни желания.
– Как? – в глазах у светловолосой барышни блеснули слёзы. – Что ты такое говоришь?
– Что есть, то и говорю! – раздражённо бросил Градский и, вопреки здравым советам, закурил.
– Ты сдурел? – на эмоциях подруга употребила просторечное выражение. – Табака перекурил? Со мной, говоришь, неинтересно? А с кем тебе интересно, с той рыжей матрёшкой? Да у неё на лбу написано, что она юродивая!
– Значит, ты обо всём знаешь, – Игорь вдруг засмеялся. – И терпишь. Юль, а вот скажи, зачем тебе это нужно? Ты красивая, неглупая девушка. Неужели у тебя нет уважения к самой себе?
– Ну, я думала… – Юлия прижала к глазам перчатку.
Умение возлюбленного выставлять виноватой жертву обстоятельств и на этот раз подействовало безукоризненно. Он был прав, она сама себя не уважала. Зачем же требовать этого от других?
– Что думала? Что у меня проснутся чувства? Что я исправлюсь? В таком случае, я ошибся, назвав тебя неглупой. И по поводу рыжеволосой девушки: знаешь, мне вправду с ней интересно. Она часто несёт чушь, но зато не пытается залезть ко мне в душу. Хочешь узнать ещё что-то?
Но дворянка уже выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. Дождавшись, пока затихнет возня в коридоре, Игорь хмыкнул и растянулся на диване. На душе скребли кошки, голова начинала болеть.
Наплевав на гордость, он решил сам наведаться к Ольге; хотя понятия не имел, что ему даст эта встреча. Но именно сейчас он остро нуждался в сочувствии или хотя бы в молчаливом понимании. И на данное время из всех его пассий лишь Ольга была способна на такие, казалось бы, обыкновенные чувства.

***
– А я вот с подругой поссорился, – Игорь стоял, облокотившись о забор. Его улыбка была рассеянной и блуждающей.
Он уже успел пожалеть, что пришёл сюда. Они с Ольгой встречались довольно длительное время, но каждый его визит в имение всё ещё вызывал нервный тик у брата юной особы.
Градский даже не до конца понимал, что не нравилось этому моралисту в траурных одеждах. Изначально он думал, что Владислав просто завидовал, ведь у сестры, в отличие от него, была личная жизнь. Но затем узнал, что молодой аристократ женат на такой же подозрительной, но очень красивой девушке. И судя по взглядам, что супруги иногда кидали друг на друга, нельзя было сказать, что он несчастлив в браке.
Если подумать, отношения Ольги и Игоря даже не особо противоречили моральным устоям. У них не было официальных супругов, они встречались по взаимной симпатии и обоюдному согласию. В чём же тогда было дело? Хорошо подумав, Градский просто решил, что Владислав – занудный идиот, который любил всех учить жизни, но сам не знал, как жить.
Игорь всеми силами старался избегать встреч с родственником своей пассии. Обычно они с Олей встречались на нейтральной территории, реже – в его усадьбе. Но сегодня он, терзаемый внутренними противоречиями и тоской, сам заявился в имение Оболенского. Владислав, помятый и раздражённый после бессонной ночи, лишь метнул на него недобрый взгляд, но этого оказалось достаточно, чтобы гость почувствовал себя ещё хуже.
– С подругой? – переспросила Ольга.
С одной стороны, её обрадовала новость о ссоре возлюбленного с потенциальной невестой. А с другой – зачем он называл Юлю подругой? Неужели думал, что она ни о чём не знала?
– Сколько можно придумывать, Игорь? С Юлией поссорился?
– Ну, в общем, – мужчина досадливо усмехнулся, – наверное, мы расстались.
– Ничего. Попозже поговорите и помиритесь.
– Ты не знаешь всего. Я ей такого наговорил! И даже не жалею. Почему ты такая спокойная? Я ведь только что признался, что у меня есть другая женщина. Да и не одна. Что ты за человек, чёрт тебя дери?!
– Да обычный человек, – Ольга повела плечом и прижалась к забору. – Просто морали читать не собираюсь. Я тебе ни мать, ни сестра и ни жена. Ты взрослый мужчина, тебе виднее, как поступать, и с кем быть.
– Оленька, – Игорь опустился на колени и запустил пальцы в волосы. – Если бы ты только знала, как мне тяжело! Столько лет без любви! Жизнь впустую прошла!
– Как ты можешь такое говорить? – девушка опустилась рядом и уткнулась во вздрагивающее плечо возлюбленного. – Любовь бывает разной. Ты тоже кого-то любил, но по-своему…
– Нет, – решительно прервал её Градский. – Это была не любовь.
– Я люблю тебя. Ни на что не надеюсь, просто хочу, чтобы ты знал. Хотя я уже говорила об этом.
– Не говорила. Разве что во время поцелуев, а это не считается.
– Почему?
– Потому что в эти моменты ты сама не своя.
– Игорь, пожалуйста! – Оля почувствовала, как её горло сжимается от подступающих рыданий. – Ты очень хороший! Просто ещё не разобрался в себе. Вот увидишь, всё изменится. Твои слова о том, что жизнь зря проходит... Это неправда.
– Не плачь, – Градский провёл ладонью по чужой щеке. – Ты мне тоже очень дорога. Возможно, я даже люблю тебя.
– Игорь, – лицо Ольги озарилось несказанной радостью. Из всего услышанного ею важным было лишь: «Возможно, я люблю тебя». – Ты непростой человек, но в этом нет ничего плохого. Ты обязательно разберёшься в своих чувствах, как только придёт время. Всё будет хорошо, слышишь? Главное, не держи переживания в себе.
– Странно получается, – вновь ушёл в размышления мужчина. – У меня столько женщин было! А ты оказалась самой необыкновенной. А с Юлей я окончательно расстался. У меня нет ни сил, ни желания тянуть эти отношения. Постоянные упрёки, споры, всегда что-то нужно! Ты у меня одна такая искренняя…
Между тем стоящий с обратной стороны забора Архип уже около десяти минут слушал чужое воркование, ощущая, как краснеет его лицо и немеют руки. Его передёргивало от отвращения и нелепости положения, в котором он оказался. До чего докатился! Подслушивал разговоры девушки, в которую влюблён, с её же мужчиной!
Значит, ловелас Градский (Гадский) всё же расстался с невестой. Но это ничего не поменяет! Жениться на Ольге он не сможет, ибо это будет неравный брак, который повлечёт за собой множество сложностей. Да и он её просто-напросто не любит!
– «А я бы смог, – подумал Архип, колупая ногтем древесину. – И барин бы дал благословение. У меня, конечно, денег нет, но Оля за ними никогда и не гналась».
– Ты чего тут делаешь, дурной?
Парень вздрогнул от раздавшегося рядом голоса и перевёл дух, увидев Аксинью.
– Тише! – зашипел он.
– Неужто чужие разговоры подслушиваешь? Смотри, барин узнает, беды не оберёшься. Он добрый, но такого своеволия точно не потерпит.
– Не ворчи, Аксютка, – Архип всё же отошёл от забора и постарался говорить как можно беззаботнее.
– Барин тебя отправил траву убирать, а ты непонятно чем занимаешься. Непутёвый! Чего ты там выслушивал так усердно?
– Да так. Ничего интересного. А как ты думаешь, я способен кому-нибудь понравиться?
– Мне не нравишься, это точно.
– Да я не тебя имел в виду…
– А за других я говорить не могу, – честно ответила прислужница, но, увидев, как расстроился собеседник, добавила: – Ты не хромой, не косой, да и глаза у тебя добрые. Кому-нибудь понравишься, не волнуйся.
– Спасибо на добром слове.
Во двор вошла сияющая от счастья Ольга. У юноши заныло сердце, потому что причиной её улыбки был не он. Аксинья приподняла подбородок и часто заморгала.
– Тебе помочь? – спросила Ольга, кивнув на инструмент для уборки травы в руках Архипа. – Привет, Аксинья.
– Здравствуй, Оля, – улыбнулась крестьянка. – Не помогай этому бездельнику! Пусть он хоть что-нибудь сам сделает, а то совсем обленился.
– Да мне несложно, – девушка чувствовала огромный прилив сил.
– Не нужно, – буркнул парень. – Может, просто посидишь здесь, пока я не закончу?
– Конечно! – согласилась она, усевшись на землю. Юноша отметил, что платье возлюбленной отлично гармонировало с травой. – Я могу что-нибудь рассказать, дабы тебе было повеселее.
– Расскажи. Ты же знаешь, как я люблю твои истории.
Аксинья тем временем ушла в усадьбу.
– Ты зря отказываешься от моей помощи, – снова начала Оля. – Со мной бы дело гораздо быстрее пошло. Я всё умею. Не зря с пятнадцати лет одна жила! Ну ладно, о чём тебе рассказать? Я, например, недавно такую интересную легенду узнала…
– Слушай, а тот мужчина, – перебил её Архип, мысленно упрекнув себя в бестактности. – Который к тебе приходил…
– Не начинай всё сначала! Кто ко мне приходит – моё личное дело.
– Я вовсе не считаю, что ты должна передо мной отчитываться. Я просто переживаю за тебя…
– Да что вам всем нужно?! – вспыхнула девушка, и её голос почти сорвался на визг. – Вы что тут, самые правильные?! За меня переживаешь? А ты спросил, нужно ли мне это? Лучше за себя переживай! Сердобольный нашёлся!
– Оля, да я…
– Не нужно ко мне лезть. Сама разберусь, как жить! – Ольга всхлипнула, вскочила на ноги и побежала в усадьбу.
– Оленька, подожди! – крикнул юноша, но она не обернулась.
Архип криво усмехнулся и пнул сваленную в кучу траву. Руки дрожали, орудие труда упало на землю. Через пару минут он ощутил, как в уголках глаз собираются слёзы. Мужчины не плачут. Но в его случае это не страшно. Ведь ему едва исполнилось восемнадцать.
– Ты что тут устроил?! – схватилась за голову вовремя подбежавшая Аксинья. – Там барин злой как чёрт! Боюсь подумать, что будет, если он это увидит!
– А почему он злой? – спросил парень, на миг забыв о своих терзаниях.
– Да как тут не злиться? Столько на себя взвалил! И ребёнок на нём, и имение. А жене и дела нет! Сегодня в ванной закрылась и рыдала несколько часов. Он пока держится, но худой, бледный, смотреть страшно.
– Хватит глупости болтать! Он молодой, здоровый. Ничего с ним не станется.
– Хорошо бы.
Архип посмотрел вдаль. Никогда прежде он не казался себе настолько жалким и бесполезным. На миг он подумал, что было бы неплохо уснуть сегодняшней ночью и больше не проснуться. Благо, тут же сказал себе, что этот вариант никуда не годится.
– Ничего, я справлюсь. Обязательно.

***
– Сделайте что-нибудь, Христа ради! – тем же вечером во весь голос кричал Тимофей, стуча в двери барской спальни.
Откровенно говоря, он понятия не имел, чем в данной ситуации мог помочь Владислав Константинович. Но больше ему было не к кому обратиться. Да и отправляться за доктором без разрешения благодетеля он не имел права.
– Ты с ума сошёл?! – Владислав рывком распахнул двери и устремил на подопечного полный непонимания взгляд. – Дурак! Ребёнка разбудил!
– Барин, я не хотел! Но ему совсем плохо! Я не знаю, что делать. За врачом посылать приказа не было, а мы люди тёмные, какая от нас помощь…
– Да что ты голосишь, как базарная баба? Кому плохо?
– С Архипом беда! – ледяной тон благодетеля немного успокоил Тимофея. – Видать, выпил что-то не то. Лежит, корчится так, словно с минуту на минуту богу душу отдаст.
– Что ни день, то беда, – Владислав разрывался между необходимостью прийти на помощь Архипу и криком дочери.К счастью, в этот момент подоспела Дарья и бросилась к Белочке. Оболенский облегчённо кивнул Тимофею.
– Где же наш страдалец?
– В комнате под лестницей, – пробормотал мужик, быстро перешагивая через ступеньки. – Вроде припадками никогда не страдал, а сейчас – взглянуть страшно!
Владислав открыл дверь каморки. Архип лежал на куче тряпок и стонал, хватаясь то за горло, то за живот. Парня мучил кашель и, судя по побледневшему лицу, широко распахнутым глазам и капающим с подбородка слюням, у него только что случился приступ.
Зажмурившись от проникшего в комнату света, несчастный бросил взгляд на господина и прикрыл лицо ладонями.
– Чёрт бы тебя побрал! – заключил Владислав. В его голосе не было злобы. Лишь сочувствие.
– Боже мой, что с ним?! – закричала подбежавшая на место происшествия Ольга.
Оттолкнув стоящего в проходе Тимофея, она уже хотела кинуться к другу, но Оболенский жестом приказал ей остановиться.
– Пустите меня к нему! – взмолилась девушка.
– Угомонись, – оборвал её стенания дворянин. – Ещё твоих истерик нам не хватало.
– Что здесь за сборище? – послышался удивлённый голос Дарьи, и присутствующие разом повернули к ней головы. – Влад, может, объяснишь?
– Погоди, Дашенька, не вмешивайся.
Ольга, наплевав на правила поведения перед крепостными, бросилась на шею подруги. Дарья обняла её за плечи и посмотрела на Тимофея, надеясь, что хоть он что-нибудь объяснит. Архип убрал руки от лица; он корчился всем телом и стучал зубами, словно от сильного холода, на его губах появилась белая пена.
– Дайте мне что-нибудь твёрдое! – скомандовал хозяин имения, удержав голову юноши.
Дарья побежала на кухню, схватила деревянную ложку, вернулась и протянула её мужу. Владислав разжал челюсти больного. Архип вцепился зубами в древесину.
– Под голову тоже нужно что-нибудь подложить, – продолжал наставления Оболенский.
Ольга извлекла откуда-то сумку, доверху наполненную тетрадными листами, и подсунула под затылок друга.
– «Интересно, откуда здесь взялась сумка с моими детскими сочинениями?» – пронеслось в голове у Владислава.
Архип перестал биться в конвульсиях и учащённо дышал. Ольга, на этот раз не встретив возражений, погладила его по волосам. Только сейчас она поняла, как боится потерять этого рассеянного парнишку с глуповатой улыбкой.
– Ему нужен свежий воздух, – проговорил Владислав, убедившись, что самое страшное позади.
Юноша был не в силах подняться на ноги. Тимофей что-то прошептал себе под нос, затем взвалил чужое безвольное тело на свои плечи и направился к выходу. Барин кивнул, выразив немое одобрение, осмотрел каморку и нашёл несколько пустых бутылок алкоголя.
– А я-то думаю, что с ним такое. Теперь понятно!
– А вот я до сих пор ничего не понимаю, – вставила свои пять копеек Оленька.
– Эта настойка стоит тут, пожалуй, со времён правления Александра Невского. Неудивительно, что она обладает такими побочными эффектами как проблемы с желудком, дрожь во всём теле и встреча с архангелом Гавриилом.
– Но Архип ведь не умрёт?
– Ну что ты глупости спрашиваешь? Молодой организм и не такое способен выдержать. Но мне даже интересно, что на него нашло. Он никогда не позволял себе прикасаться к чему-либо в этой комнате без моего дозволения.
– Известное дело, что, – пробормотала Дарья. – Не смог справиться с любовными муками.
– Даша! Тактичности тебе, конечно, не занимать.
– Я просто сказала правду.
– Барин, ему лучше, – в усадьбу вошёл Тимофей. Звуки его громогласного голоса заставили отвлечься всех присутствующих.
– Поправится, – кивнул Владислав. – Никуда не денется.
– Только не наказывайте его! – в голосе Оленьки вновь послышалась мольба. – Он не хотел, я уверена. Он очень скромный и добрый.
– Не буду. Он и так весь больной, а после наказания вообще костей не соберёт.
– Кажется, Белла плачет! – всполошилась Дарья и побежала к лестнице. Супруг пошёл за ней.
Оказавшись в спальне, девушка подошла к дочери и стала напевать ей песенку. Вошедший через минуту Владислав с улыбкой посмотрел на открывшуюся ему картину и взял девочку на руки. С одной стороны, ему льстило, что Белла была так сильно к нему привязана, с другой – стоило малышке захныкать, как ему приходилось, бросив все дела, сразу бежать к ней. Иначе чадо не успокаивалось.
– Господи, Влад! – вздохнула Дарья и села на край кровати. – Что делается-то!
– С Архипом всё будет в порядке. Не беспокойся.
– Я не об этом, – барышня уронила голову на подушку. – Ты совсем не замечаешь, что происходит в имении. Зарылся в бумагах, зачитался, а ещё барин!
– Даша, ты серьёзно?
– Вполне, – уже тише подтвердила жена. – К Ольге Градский ходит, как к себе домой, крепостные целыми днями непонятно чем занимаются, Тимофей вообще распустился, видимо, главным себя почувствовал. А тебе ни до чего дела нет!
– Даша, у меня целыми днями ребёнок на руках! Мне некогда следить за тем, с кем встречается твоя подруга, и чем занимается Архип. В конце концов, это и твоя усадьба тоже! Ты сама можешь контролировать происходящее здесь. Я не понимаю твоих претензий. Ольга спуталась с каким-то проходимцем, Архип допился до чёртиков, а кто виноват? Конечно, Влад!
– Ты меня будто не слышишь!
– Белочка… Никто меня здесь, кроме тебя, не любит, – заключил Владислав, крепче прижав к себе дочь.
– Это не так. Я люблю тебя! – надрывно заявила Дарья.
– Давай поступим так, – муж подошёл ближе и положил свободную руку на её плечо. – Я уже несколько дней хочу сходить в театр, к своим знакомым ребятам. Да и тебе, вижу, хочется побыть в одиночестве. Поэтому я уйду и вернусь, когда ты сама попросишь меня об этом.
– Что? – девушка удивлённо приоткрыла рот.
Влад никогда не имел дурной привычки при ссорах уходить из дома. Во-первых, все их конфликты можно было пересчитать по пальцам. Да и то, разве это конфликты? Несерьёзные споры, заканчивающиеся поцелуями. Во-вторых, ему было попросту некуда идти.
Оболенский боялся бросать возлюбленную в одиночестве. Во время своих истерик она неоднократно просила «оставить её в покое», но он слишком хорошо знал о её привычках резать руки, дёргать себя за волосы или бить кулаками по коленям.
– «Я не уйду, – обычно повторял он, поглаживая холодные девичьи ладони. – Без меня ты снова будешь делать себе больно, а я этого не хочу».
Но на данный момент молодой человек видел, что супруга адекватна, и был уверен, что после его ухода она просто заварит себе чай и что-нибудь почитает в тишине. Пусть это будет мягкой воспитательной мерой.
– Куда ты собрался? – крикнула Дарья. – Не бросай меня!
– Я тебя не бросаю, – лёгкий поцелуй отпечатался на бледной щеке. – Ты знаешь, где меня найти. Всё в порядке. Белочка, я тебя одену.
– Оставь Беллу! Между прочим, она и моя дочь тоже!
Эти слова были вызваны лишь взыгравшим чувством несправедливости. На самом деле Дарья не хотела оставаться наедине с детскими криками и заботами. Да и с отцом Белочка всегда вела себя спокойнее.
– Дашенька, отдохни, посвяти время себе. Белочка не будет скучать, я за это ручаюсь.
– Да что за бред ты говоришь! – возмутилась молодая жена, но Владислав её уже не услышал.

***
– Люблю я театры. Сама атмосфера эта! Массивные колонны, барельефы, бархатный занавес. Голову кружит… – Владислав удобнее устроил дочь на своих руках. – Посмотри внимательнее.
Наверное, он поступал глупо: отказывался от переездов, потому что не хотел никого подпускать к Белочке, но тащил её в театр, где она будет дышать краской, и где ходили все, кому не лень. В своё оправдание молодой человек мог сказать, что собирался сидеть с Беллой в гримёрной, – там сейчас точно никого не было. И, по крайней мере, раньше его туда впускали без проблем.
– Ого, кто к нам пожаловал! – на лице вышедшего в коридор юноши отразилось неподдельное удивление. – Давно Вас не было. Мы даже стали забывать, как Вы выглядите!
– А вот я тебя помню, – улыбнулся дворянин. – Леонид, да? Три года назад ты очень долго и красиво поздравлял меня с днём рождения. Я посижу в гримёрной. Всё равно здесь никого нет.
Оболенский давно уяснил негласное правило любого коллектива – к тебе будут относиться так, как ты себя поставишь. Он с первых дней давал понять, что он – не какой-нибудь чудик, а взрослый, рассудительный и талантливый человек, к которому необходимо относиться с уважением. Лишь немногим из хороших знакомых было дозволено обращаться к нему не по имени-отчеству. Но и для них были под запретом окрики «Эй, ты!» или прозвища. И дочь он будет воспитывать так же. Только к прочему добавится: «Мужчины должны открывать перед тобой двери, пропуская вперёд, и помогать надевать надеть пальто, когда ты уходишь».
Владислав никогда не утруждал себя вопросами из разряда: «Можно я останусь?» Он просто ставил другого человека перед фактом, и это почти всегда срабатывало.
– Уверены, что это удобно? – уточнил Леонид. – Ещё с ребёнком… Это Ваша дочь? Хотя о чём я спрашиваю! Она очень на Вас похожа. В Вашу знатную породу пошла. Даже не верится! Кажется, совсем недавно Вы были неугомонным юношей.
Он не решился спросить, кто мать девочки. Владислав всегда избегал разговоров о своей личной жизни. И все знали – стоит начать допросы, как аристократ даст ответ в грубой форме. А испытать на себе остроту его ругательств никто не хотел.
– Проходите в гримёрную. Чего уж там? Вы свой человек. Правда, не знаю, что Вы там будете делать, – Леонид хотел спросить что-то в духе: «Неужто с женой поссорились?», но сдержался. – Вы от кого-то прячетесь?
– Спасибо, – бросил Оболенский, оставив без ответа последний вопрос.

***
– Вот такая у нас проблема, – качает головой Константин Борисович, смотря то на зашедшего в гости друга, то на поспешно надевающего пальто сына. – После смерти Тани, царство ей небесное, совсем неуправляемым стал.
Немногословный собеседник лишь разводит руками, не зная, какой реакции ожидает приятель. В дворянских семьях проблемные дети – огромная редкость. Обычно знатные господа воспитывают правильных юношей и барышень – надежду и опору Российской империи. Они и учатся превосходно, и манерам обучены, и с родителями разговаривают на «Вы» и шёпотом.
Но единственный сын Константина Борисовича – это что-то из ряда вон выходящее. Отец отсутствовал всего пару дней, а он успел превратить усадьбу в придорожный кабак с разбросанным по углам мусором, плясками, алкоголем и бедовыми девицами.
– Влад, куда ты собрался? – в голосе Константина слышится отчаяние. Ему очень стыдно, больно, и он понятия не имеет, что делать с этим безобразием.
– На концерт, – неохотно отвечает юноша.
После весёлой ночи его голова тяжела, а глаза мутны.
– На какой концерт? Опять?
– Что значит «опять?» Я на концерты теперь каждый день хожу.
Константин не выдерживает, уводит наследника в сторону и понижает голос до шёпота:
– Влад, ты что творишь? Тебе пятнадцать лет! Ты посещаешь сомнительные заведения, таскаешь в дом беспутных девиц, пьёшь всякую дрянь! Очнись, сынок! Приди в себя! Сосед пришёл – бог с ним, он и так знает, что у нас творится. Но а если кто-то из вышестоящих заглянет? А тут пустые бутылки и полуголая девчонка в зале сидит! Ей же тоже, наверное, лет шестнадцать. Ты представляешь, чем это обернётся?
– Мы её в шкаф спрячем. Или на мороз выгоним. А вышестоящим скажем, чтобы они к нам не ходили. Нечего им тут делать. Пусть в своих семьях порядки наводят.
– Вот как с тобой разговаривать? Если ты только высмеиваешь всё? А весёлого-то мало. Я о другом беспокоюсь. Если ты в пятнадцать лет такое вытворяешь, что с тобой будет к двадцати? Если бы мама только видела, в кого ты превратился!
– Она бы меня простила.
– Она бы простила многое, но не этот ужас.
– Ладно, я пойду. Очень жаль, что Вы недовольны своим сыночком.

Владислав откинулся на спинку кресла и обмакнул коготок пера в чернила.

«Здравствуйте, отец. Пишу просто так. Может, хочу выговорится, а может – соскучился».

– Нет, такое лучше не писать, иначе он из Европы на чём угодно, хоть на ездовых собаках, прискачет.
Белочка копошилась рядом с отцом на найденном в гримёрной пледе. Она уже научилась самостоятельно ходить, как прямо, так и преодолевая маршруты. Взбиралась по лестнице, перешагивала препятствия, произносила около сорока слов и играла в подвижные игры.
– Всякую ерунду подбираешь, – Владислав наклонился и забрал у дочери кисть для рисования.

«Сегодняшним вечером у меня выдалось достаточно свободного времени. В памяти всплывают моменты из детства и юношества – приятные и не очень. Однажды Вы сказали, что боитесь, что к двадцати годам я окончательно испорчусь. Я рад, что этого не случилось. Я совершил немало ошибок, но стал хорошим мужем и отцом. Наверное, слишком самоуверенно заявлять, что это перекрыло все мои прошлые грехи и недостатки…»

Впервые за долгое время Оболенскому захотелось курить. Но вместо этого он усадил Белочку на свои колени, укутал в шарф и поцеловал в макушку. Зачем он это писал? Мыслишки не могли собраться в кучу. Благоразумный отец, скорее всего, подумает, что сыночек выпил, вот его и пробило на откровения.

«Я хочу сказать Вам спасибо; за то, что сделали, или хотя бы пытались сделать из меня умного и сильного человека. Так получилось, что прежних друзей я растерял. У всех давно другие дела, заботы, семья. Теперь Вы – мой единственный друг, конечно, не считая жены. Знаете, я воспринимаю Дарью как ангела, посланного за испытания, которые мне довелось пройти ранее; нестабильного, нервного, странного, временами невыносимого, но ангела».

– И чего я сопли на кулак мотаю? – парень выдохнул, посадил дочь на прежнее место и подошёл к мольберту, на котором красовалась начатая кем-то картина с юной девушкой с высокой причёской. – Сколько здесь недочётов! Талия не может быть такой тонкой, а про руки и говорить нечего. Понаберут чёрт знает кого, а потом исправляй их мазню!
Белочка захлопала ресничками, встала на ноги и засеменила на звуки родного голоса.
– Не сейчас, дочка. На меня нахлынуло вдохновение. Давай ты не будешь меня отвлекать? А попозже я расскажу тебе сказку. Вот, поиграй, – с этими словами молодой аристократ снял с шеи цепь и бросил на плед.
Это была одна из любимых игрушек Беллы. Ей нравился блеск благородного металла, но ещё больше – звук, который издавало украшение, если его перекатывать в руках и трясти в воздухе.
– Оценим масштаб трагедии, – вздохнул Владислав и уверенно обмакнул кисть в одну из зелёных красок; дешёвую, но очень красивую.

***
– Да что там происходит?! – раздался истошный крик, и Дарья проснулась, рассеяно оглядываясь вокруг.
Она лежала в каморке, больше напоминающей лавку старьевщика. Вокруг были нагромождены кипы книг, посуда, изображающие диковинных существ картины и прочая ерунда. Недалеко от девушки лежала опрокинутая кружка с чаем. Приподнявшись на локте, она тряхнула подолом платья и подняла вверх огромное количество пыли.
– Ну и кто так кричал? Здесь, кажется, нет никого, кроме меня.
Комнату освещали лишь бьющие в оконце солнечные лучи. На улице было лето, что немало удивило барышню, которая почему-то была уверена, что на дворе должна стоять зима. Согнувшись в три погибели, она посмотрела в загрязнённое стекло и увидела зелёную лужайку, на которой прыгало множество зайцев. Улыбнувшись и протерев глаза, Дарья принялась искать выход.
Ей больше не хотелось сидеть в душной каморке. Она хотела туда, где свежий воздух и природа. Перешагивая через горы хлама и наступая на подол своего платья, барышня пыталась отыскать какую-нибудь дверь, но тщетно.
– Бредятина! – подытожила она, сердито топнув ногой. – Если я умудрилась сюда попасть, значит, выйти отсюда тоже можно! Нужно только постараться.
Но стараться пришлось недолго. Через несколько минут безуспешных поисков Дарья разрыдалась, усевшись на необъятных размеров толковый словарь.
– Как всё плохо! Неужели здесь и умереть придётся?
В этот момент раздался звон разбившегося стекла, заставивший несчастную вскочить на ноги и на всякий случай забиться в угол.
– Ты кто такая? – раздался писк над её ухом.
Дарья снова посмотрела по сторонам. Рядом с ней сидела рыжая лисица, говорящая человеческим голосом. Молодая аристократка не почувствовала страха. В конце концов, что плохого ей может сделать лиса?
– Скажи, а где я?
– Ты – здесь, – ответила лисица, и это заявление совершенно сбило Дарью с толку.
– А здесь – это где?
– Да откуда я знаю? – рыжая красавица посмотрела на незнакомку как на полную дурочку.
– А кто должен знать?
– Кто-нибудь. Что ты глупости спрашиваешь? – не выдержала её сказочная собеседница, махнув длинным хвостом.
– Прости.
– Заболталась я с тобой. Пойду я. А ты оставайся, если тебе здесь так нравится.
– Но мне здесь совсем не нравится! – вскричала девушка, у которой от такой несправедливости в глазах потемнело.
– Госпожа, Вы здесь? – раздался издалека странный вопрос.
Лиса тем временем залезла в кувшин, удивительным образом протолкнув туда всё тело и оставив свою недавнюю собеседницу в полном одиночестве.
– Подожди! – взмолилась девушка, но было уже поздно.
Взяв в руки кувшин, она принялась осматривать его со всех сторон, но не нашла ничего подозрительного. Это был самый обычный глиняный сосуд с отбитой ручкой и потрескавшимся горлышком.
Дарья ощутила, как по её щекам снова заструились слёзы. Ей отчаянно хотелось поговорить хоть с кем-нибудь. Она засунула пальцы в горлышко кувшина и с немалым удивлением обнаружила, что оно начало расширяться. Вскоре в посудину полностью помещалась рука.
– Госпожа, почему Вы молчите? – на этот раз оклик послышался совсем рядом, и Дарья поспешила засунуть в кувшин вторую руку.
Вскоре импровизированное средство перемещения засосало её полностью, и она очутилась на полянке, на которую совсем недавно любовалась через пыльное окно в каморке.
– И что делать? – снова чужой голос. На этот раз более спокойный.
Оглядевшись вокруг, девушка поняла, что он принадлежал зайцу.
– Что происходит? – спросила она.
– Мне это не нравится. Господин так и не пришёл, мало ли, что она натворить может.
– Да в чём дело-то? – крикнула дворянка, подняв голову вверх.
– Может, зайти без дозволения? Сказать, так мол и так, видеть её хотят.
– Куда вы собрались заходить?
– Матерь божья, думай, что говоришь!
– Ты-то хоть уйди! – раздражённо ответил первый голос. – Не впускай его в гостиную.
– Да в какую гостиную? – недоумевала Дарья.
– Наверное, нужно ещё раз постучать…
– Не надо! По голове себе постучите! Самые умные, что ли?
– Чего ты стоишь, дура?!
– Так ведь…

– Не надо!
Дарья проснулась от собственного крика. За окном сгущались сумерки. В комнате было душно. Очень хотелось пить. Кажется, она опять спала чрезмерно долго. В двери снова постучали.
– Входите.
Взгляд отказывался цепляться за что-то не расплывчатое. Часы показывали восьмой час вечера. Двери открылись, и на пороге появился обеспокоенный Тимофей.
– Барыня, Вас хотят видеть, – объявил он вместо приветствия.
– Где Влад?
Стены усадьбы вмиг показались девушке холодными и чужими. Напряжённая атмосфера давила как пресс. Собственно, ей был нужен только муж, чтобы почувствовать себя человеком.
– Не могу знать.
– А Белочка где? Ах, да…
От стыда у Дарьи заполыхали щёки. Последние несколько дней она вела себя как капризная девчонка. Получила в мужья такого талантливого, умного, преданного человека, и изо дня в день ела его мозг чайной ложечкой! Девушке захотелось вылезти из своей шкуры и сжечь её. Как же отвратительно быть столь неблагодарным ничтожеством!
– Барыня, там…
– Что?
– Брат господина Скрябина приехал.
Темноволосая аристократка дёрнулась, словно от разряда электричества. Последний раз этот кретин появлялся в поместье около четырёх месяцев назад. Он не говорил и не делал ничего ужасного, но дураку было понятно, что он опасен. Он слишком много знал. Он обладал хитрым характером. Он не верил в версию о «кровожадном юноше, который решил отомстить недругу». Он догадывался, что жандармы арестовали невиновного.
– Я не могу его принять, – ответила девушка, стараясь не терять самообладания. – Мне нездоровится. И вообще, разговоры со мной можно вести только через Владислава.
– Госпожа, визитёр говорит, что это срочно; настолько срочно, что… – мужик откашлялся, не зная, как помягче перефразировать сказанные гостем слова. – «Вынужден будет принять меры», если Вы откажитесь от разговора.
Тимофей догадывался, что история с первым мужем Дарьи Григорьевны – очень нехорошая тайна за семью печатями. Ящик Пандоры: если откроешь, сто раз пожалеешь. Он не задавал вопросов ни барину, ни его супруге. Даже в разговорах с охочими до сплетен девками избегал данной темы; будто господина Скрябина вовсе никогда не существовало.
– Я так и знала, – Дарья сжала руки в кулаки. Рано или поздно это должно было произойти. Такие грехи оставляют след на всей последующей жизни. – Ладно, сейчас выйду.
– Хотите, я с Вами пойду? – предложил крестьянин. В глубине души он злился на Владислава Константиновича: и почему именно сейчас его не былорядом?!
Девушка не удостоила соратника ответом. Её подсознание вновь начало чудить, заставляя стены дышать, лица на портретах – ухмыляться, а шторы – двигаться. Она захлопнула двери, не обращая внимания на ходящую ходуном ручку, прошлась по коридору и нос к носу столкнулась с Архипом.
Паренёк, как и многие другие крепостные, побаивался Дарью Григорьевну. Ему был хорошо знаком такой типаж – тихая сапа. Сегодня она тебе руку пожимает, а завтра этой рукой в могилу сведёт. И её красота очень вызывающая, порочная. Даже в закрытых платьях она выглядела как суккуба. Но Оля любила её как родную сестру. Может, и он в ней ошибался?
– Архип, – зашептала Дарья, приблизившись к юноше. – Обижает вас барин, да? Не даёт за пределы имения выходить? Меня слушай. Я разрешаю.
Прислужник сделал шаг назад. Что это за акт милосердия?
– Бери Ольгу, прогуляйтесь с ней где-нибудь. Можете на ярмарку сходить.
– Барыня, так ведь…
– Я разрешаю, – в душе у Дарьи всё закипело и восстало против установленных порядков. Какого чёрта у мужчин везде и всюду больше прав?! – Чего в четырёх стенах сидеть? – она кончиками пальцев коснулась подбородка крестьянина, и тот едва устоял на ногах.
– Мы сходим… Хорошо. Как прикажите.
Дарья пошла дальше. Вот и как тут не поверить в хитроумные сплетения судьбы и роковые стечения обстоятельств? Раньше она думала, что подобное возможно только в книгах. Приводишь в дом полюбовника, и муж возвращается со службы раньше обычного. Опаздываешь на важный приём, и в самый неподходящий момент рвётся подол платья. Ждёшь гостей, которые долго не дают о себе знать, успеваешь забыть о них, а они возникают из ниоткуда, именно в тот день, когда у тебя нет времени с ними возиться.
Вот и сейчас. Пётр мог бы приехать в любой другой день. Но нет, он появился именно тогда, когда Владислава не было дома. А может, он заранее всё продумал и проследил, как её муж покидал пределы усадьбы?
– Добрый вечер! – лоснящаяся физиономия гостя расплылась в улыбке. – Я, право слово, заждался Вас. Нехорошо-с.
Девушка застонала от гула в голове. Звук был похож на шум большой толпы. Будто сотни людей одновременно ходили вокруг и что-то говорили.
– Почему Вы здесь?
Вопрос застал Петра врасплох. Он не привык к прямым женщинам.
– В прошлый раз мы всё обсудили, – продолжила Дарья. – В сотый предаваться неприятным воспоминаниям я не намерена.
– Вы, конечно, не промах. Но сейчас не об этом. Я хочу, чтобы Вы ответили лишь на один вопрос. И если Вы уйдёте от ответа, я буду вынужден Вас проучить. А если скажете правду, клянусь, что больше никогда не заговорю об этом.
Барыня посмотрела на него с равнодушием, переходящим в отвращение.
У каждого сумасшедшего есть что-то вроде кобонга; он нужен, чтобы понять, что происходит вокруг: спишь ли ты, осознаёшь себя или вновь попал в чертоги своего больного разума. Например, руки; если смотришь на них, а с ними что-то не так – расплываются, покрываются язвами или шрамами, а то и вовсе, на них распускаются цветы, – значит, ты либо спишь, либо теряешь контроль над ситуацией.
– В чём Вы нас подозреваете? В чём обвиняете? – девушка продолжила рубить с плеча, попутно смотря на свои ладони: они на месте. Всё не так плохо, но краски смазаны, чёткости зрения нет. – Ваши визиты действуют на нервы и мне, и моему супругу. Будьте уверены, я больше не подпущу к своему дому ни Вас, ни кого-то ещё из вашей дурной семейки!
– Следите за словами! Не надо делать из меня дурака! Я давно обо всём догадался, да вот только ничего конкретного у меня на вас пока нет!
Дарья снова вгляделась в линии на ладонях. Состояние между сном и реальностью.
Накануне они с Владом разговаривали о том, что Пётр не так прост, как кажется. В итоге, сошлись на том, что было бы неплохо к его следующему визиту раздобыть сильнодействующий яд. Да, они понимали, что смертей с них хватит. Но выбора не оставалось.
– Дарья Григорьевна, – на лице мужчины промелькнуло сочувствие, смешанное с вожделением. – Вы очень красивая девушка! Но как трагически-надрывна Ваша красота! Вы глубоко несчастны. Это видно по уголкам глаз, дрожащим рукам, бледной коже.
Губы темноволосой аристократки растянулись в улыбке средневекового палача.
– Ваш брат был подлым и мерзким человеком. Вы никогда не узнаете, что на самом деле с ним произошло. Но туда ему и дорога. Я жалею об одном – что похорон не было. Не удалось на его могиле сплясать! А свою нынешнюю семью я собирала по крупицам…
Пётр то бледнел, то зеленел; хотел что-то сказать, но сбился на середине фразы. Он никогда не видел людей, тем более, молодых девушек, в таком состоянии. Лицо Дарьи было перекошено, а в глазах горела лютая ненависть. Казалось, этим взглядом она могла пробуравить стену.
– И никому не позволю разрушать то, за что я изошла кровью! Никто и никогда не встанет между нами! Понятно?!
Пётр стал отступать. Это было очень глупо – бояться юную барышню, в которой полтора метра роста и сорок килограмм веса, но очень уж она подозрительная. Того и гляди в лицо вцепится. Не будет же он на неё с кулаками бросаться!
Дарья почувствовала, как на неё начал находить всепоглощающий ужас. Случаи, когда ей было настолько страшно, можно было пересчитать по пальцам. Кажется, впервые это случилось в пятнадцать лет – тогда её болезнь достигла пика, видения обострились. Из колодца на неё смотрела огромная свинья, в супе плавали кукольные головы, из ванной выскочило что-то под два метра ростом…
Она замотала головой, но это не помогло. На столе сидел паук размером с собаку. Только лицо у него было человеческое. И лапы заканчивались ладонями.
Нужно было срочно дойти до комнаты, встать на колени перед кроватью, а голову положить на подушку; и ждать, пока отпустит.
– Что с Вами? – участливо спросил Пётр.
Паук залился звонким смехом. Нет, она не будет с ним бороться – жалко. Он добрый. Он не стремился кинуться на неё или разбить её голову о дверной косяк.
– Я твой друг, – словно прочитав её мысли, произнёс плод больного воображения. – Верь мне!
– Уйди! – крикнула дворянка, пятясь к дверям. Может, посчастливится наткнуться на Тимофея?
Как комично это выглядело! Вспомнился один из её визитов к доктору в четырнадцать лет.

– Ну что, как Вы себя чувствуете? – спрашивает старикашка с хрипловатым голосом. – Что-нибудь беспокоит?
– Нет, всё хорошо.
– Полина Александровна говорит, Вас мучает бессонница, – он что-то пишет на листе, часто опуская кончик пера в чернильницу.
– Это в прошлом. Я хорошо сплю.
А тем временем за спиной доктора стоит тучная женщина и скалится, словно стая бешеных волков. Через секунду она начинает точить ножи.
Дарья отводит взгляд. Ей нельзя говорить об этом со служителем панацем, иначе он пропишет ей таблетки, главным компонентом которых являются наркотические средства.
– Вот как, – недоверчиво хмыкает мужчина, не прекращая что-то записывать.

– Да вы тут все сумасшедшие! – заявил Пётр.
– Ты должна убить его, – слова паука прозвучали заученно. Должно быть, он готовился.
– Нет… Ну нет… – попыталась сопротивляться Дарья.
Тем временем незваный гость приближался к выходу.
– Завтра здесь будут высокопоставленные жандармы! Все узнают, какой ужас творится в стенах этой усадьбы! Я сделаю всё, чтобы…
– Нет, не сделаете!
– Счёт идет на секунды! – подгонял паук.
– Да пошёл ты! – крикнула Дарья и схватила тяжёлый подсвечник.
Раньше она думала – если ты кого-то покалечишь, или, тем более, убьёшь, перед глазами сразу возникнет сцена расплаты за деяние: арест, бечёвка на запястьях, ссылка, казнь. И ты начнёшь метаться по комнате, не зная, что делать в первую очередь – скрывать следы преступления, раскаиваться или прятаться.
Но нет. Ничего подобного девушка не испытывала. Она ударила подсвечником по затылку мужчины. Потом ещё и ещё… Пока кровь не забрызгала её лицо, руки и подол платья. Успела подумать лишь: «Если кровь яркая, значит, артериальная» и устало опустилась на пол. Слёз не было; напротив, тело засияло в свете озарения.
Двери распахнулись. В гостиную влетел Тимофей. Он почти не удивился, увидев безвольное тело гостя. С Николаем случилось то же самое. А где первое убийство – там и второе, и третье.
– Госпожа, как Вы? – осмелился спросить мужик, боясь, что сейчас его оглушит дикий визг. Но Дарья молчала.
Крестьянин прикрыл рот ладонью. Сердце пропустило несколько ударов, кровь застыла в жилах. Что теперь будет?
– Госпожа, Вы меня слышите?
Он не знал, как долго они смотрели друг на друга. Может, прошло пять минут, а может, полчаса. Но тут Пётр издал стон и выбросил вперёд правую руку. Тимофей застыл на месте. Что сделать? Броситься на помощь? Добить? Но Дарья решила всё за него – очнулась за долю секунды, схватила подсвечник и нанесла новый удар.
– Госпожа, не надо! – закричал Тимофей и попытался перехватить её руку, но получил удар локтем под дых.
Через минуту всё было кончено. Голова гостя превратилась в месиво. Дарья отбросила орудие убийства и посмотрела на соратника.
– Ты хотел, чтобы он жил, да?
– Я ведь… – мужик ещё был не в силах подняться на ноги и барахтался на полу. – Я ничего… Наоборот, за Вас беспокоился.
– Люди меня ненавидят. Никто не хочет, чтобы я была счастлива. И ты такой же, как они? – тело аристократки ныло от несправедливости и боли, и само приближалось к крепостному.
– Не надо! – попросил тот, понимая, чем это может закончиться. Пополнять ряды закопанных на заднем дворе ему не хотелось. – Вас все любят. Барин в Вас души ни чает…
– Уйди, – отчеканила Дарья и вновь опустилась на пол.
Тимофей не стал спорить и поспешил скрыться из виду.

***
– Эй, проснитесь! Вы так и пролежали здесь всё это время?
Владислав разлепил глаза. Звук чужого голоса уже дважды пытался выдернуть его из царства Морфея. Виной был трепавший его за плечо Леонид. Оболенскому совершенно не хотелось подниматься с удобного кресла и выходить на улицу, навстречу суете и прохладе. Белочка сопела у него под боком и, наверное, видела интересные сны маленького ребёнка.
– Который час? – спросил дворянин, повертев головой в поисках часов.
– Двенадцать ночи. Театр давно пора закрывать. Будет неправильно, если Вы здесь останетесь. Да ещё с ребёнком.
Прошедшие часы тянулись мучительно долго. Под вечер в гримёрную заглянула одна из местных надежд русской сцены – девушка с рыжеватыми волосами, чёрными глазёнками и пологими плечами. Она всё пыталась напоить Владислава настойкой собственного приготовления и с подозрительным упорством интересовалась, все ли натурщицы спят с художниками. Что ж, в случае с Владиславом всё было именно так, потому что его единственная натурщица – это его любимая жена.
Он дописал письмо отцу, накормил дочь принесённым с собой печеньем, долго работал над картиной, а дальше всё было как в тумане. Пришлось уснуть, так и не закончив работу над причёской таинственной героини, смотрящей с полотна.
– Я пойду, спасибо.
Почему же Дарья не пришла? Неужели всё-таки заснула без него? Владислав почувствовал себя виноватым. Он ведь мог просто уйти в другую комнату и посидеть там, но нет, за каким-то чёртом попёрся в театр! А вдруг жена именно в эти часы нуждалась в нём?
Молодой человек взял Беллу на руки и решительным шагом миновал коридор. Как глупо получалось! Сколько им с Дашенькой ещё можно ссориться из-за крепостных и Ольги?! На мгновение Владислав подумал, что в деревне они жили спокойнее. Да, было больше домашних дел, но меньше поводов для волнения. Никто не мелькал перед глазами и не стоял на душой.
Через час дворянин подошёл к своей усадьбе. В его голове созрел план: нужно распустить большую половину крестьян, оставив лишь преданных и зарекомендовавших себя людей, вроде Тимофея и Ефросиньи.
Он сразу заподозрил неладное. С той самой секунды, как переступил порог дома. Несколько девок стояли во дворе. На их лицах виднелся страх. В коридоре на одном из диванов сидел Тимофей. Он выглядел растерянным и разбитым; белки его глаз покраснели, колени дрожали, губы шевелились. Прислушавшись, Владислав разобрал фразу: «Господи, прости нас!»
– Тимофей, – позвал господин и потряс друга за плечо. – Что здесь произошло? Где Даша?
– Упаси боже, барин…
Оболенский понял, что с таким собеседником каши не сваришь, посадил дочь на диван, а потом на всякий случай зашёл на кухню и взял нож. Да уж, с таким ритмом жизни он скоро и ночью будет прятать оружие под подушкой.
– Даша! – позвал молодой дворянин, обойдя коридор. – Я пришёл! Куда ты подевалась?
Тимофей схватился за сердце и указал на двери гостиной. На его лице читалось: «Лучше не заходите туда», но у Владислава не было выбора. Если с женой что-то случилось, он себе этого не простит.
– Даша! Ты здесь?
Переходящий на фальцет голос разбил тишину на множество осколков. Оболенский застыл в дверном проёме. Знакомый запах: словно железо резали. Силы разом покинули его, тело стремительно похолодело. Было бы разумным ещё раз позвать возлюбленную, но из горла вырвался лишь стон.
Ноги сделали пару шагов вперёд. Подошвы ботинок утонули в луже алой жидкости. Первое, что почувствовал Владислав, увидев труп давнего гостя поместья, – облегчение. Неважно, кто и зачем это сделал. Главное, что кровь не принадлежала Даше.
Парень крепче сжал рукоять ножа, брезгливо поморщился, перевернул тело на спину, более решительно пошёл дальше и, наконец, столкнулся с женой. Согнувшись в три погибели, она пряталась за спинкой дивана. Хотя пряталась – не самое подходящее слово. Девушка пребывала в полубессознательном состоянии. Её руки, платье и подбородок были измазаны в крови. Услышав шаги, она подняла оледенелые глаза, но тут же снова опустила их; они не содержали ни капли смысла. Но бедняжка всё же заметила поблёскивающее в руках мужа холодное оружие. Плевать. Пусть делает что хочет.
Владислав стоял, не шевелясь. Вся мешанина его чувств и эмоций рухнула в одночасье, будто сломанное ветром дерево, – и он рухнул вместе с ней. Жизнь – очень странная штука. Он понял, куда направлено острие ножа, и сразу отбросил его. Жалобно звякнула сталь. Оболенский вздрогнул от резкого звука, а затем опустился на колени. Длинные пальцы погладили бескровную девичью щёку и переместились на лебяжью шею. Дарья усмехнулась. Если Влад начнёт её душить в порыве ненависти, этого никто не услышит. Но нет. Обнял.
Девушка не знала, сколько они просидели на полу. Наверное, минут двадцать. Владислав вскочил на ноги так же резко, как и рухнул на колени, и потянул супругу за собой. Не поняла Дарья и того, как оказалась в ванной. Не говоря ни слова, избранник стал отмывать её руки и лицо от крови. Вода сразу приобрела розовый оттенок. Закончив, он попытался отмыть и воротник её платья, но, поняв, что это тщетно, просто разорвал шнуровку на спине. Безвольная барышня вышагнула из осевшей на пол ткани.
Владислав сглотнул сладковатую слюну. Из одежды на его музе теперь было лишь нижнее бельё, комбинированное из белой и кремовой материи. Сорвать последнюю преграду? Или повременить? Нет, не сейчас. Он быстро снял с себя рубашку, накинул на плечи девушки, выпроводил её из ванной и, оглядываясь по сторонам, проводил до комнаты.
– Успокойся… Отдохни. Всё хорошо. Я скоро вернусь.

***
Дарья проснулась от того, что какая-то сволочь прыгала на кровати; да так, что та стучала спинкой о стену. Сонная, разбитая и уставшая девушка приподнялась на локте. Задача не из лёгких – за долю секунды понять, что происходит. В её-то состоянии!
Существо размером с кошку резво скакало на кровати и смеялось. У него были большие уши, копыта, длинный хвост и свалявшаяся в колтуны шерсть.
Страха у Дарьи не было совершенно. Она сразу поняла, что это либо очередная шутка её сознания, либо сон. Хотелось лишь спать и ни о чём не думать, что она и попыталась сделать, вновь отвернувшись к стене. Но кровать продолжала ходить ходуном.
– Сгинь, мерзость! – крикнула девушка, вспомнив, что нечисть боится крепкого словца.
Существо указало на что-то на потолке. Свет от свечей и полной луны осветили конструкцию в виде гильотины. Дворянку охватило сначала недоумение, а после – веселье. Почему эта штука так напоминала лезвия, которыми брился Владислав? Молодая барыня встала с кровати. Ноги ей будто не принадлежали.
– Я спать хочу, – фраза напоминала мольбу: мол, можно я посплю, а умру в другой раз?
Конструкция хлипкая, но отсечь голову наверняка сможет. В комнате была странная атмосфера: очень жарко и гудящая тяжесть распространялась вокруг. Словно перед сильной грозой: духота, наэлектризованность воздуха, напряжённость.
– Дашенька! Что ты делаешь? – горячие руки обняли плечи девушки, и она отступила.
Подошедший Владислав посмотрел на потолок. То ли он не увидел гильотину, то ли его голова была забита другим, то ли просто не почувствовал опасности, – потолки в усадьбе очень высокие, не так-то просто до них добраться.
– Зачем ты встала?
Он вел себя очень спокойно. Словно вся эта жуть прошла мимо него.
– Не хочешь поговорить? – спросила Дарья.
– О чём? – уточнил муж.
– Ну, ты совсем ничего не сказал с тех пор, как…
– А тебе нужно, чтобы я что-то сказал?
– Я… Я не знаю.
– Вот и закроем тему. Тебе принести поесть?
– Какая еда? Упаси боже! Влад, тебе отвратительно то, что я сделала?
Оболенский криво усмехнулся. Если кому-то и судить Дашеньку, то не ему. Какой из него проповедник или законопослушный господин?
– Влад, мне жаль. Правда.
Дарье не хотелось что-то объяснять. Что она могла сказать, если её действия далеко не всегда поддавались её же контролю?

В пятнадцать лет Даша частенько просыпалась в самых необычных местах и позах; чёрт знает, как это получалось. Но в скором времени с наступлением темноты она стала убирать все предметы, о которые могла споткнуться во время своих ночных похождений. Однажды девушка проснулась, потому что её рука окунулась во что-то жидкое, подскочила и поняла, что находится в ванной комнате. Вокруг были вёдра с водой, в одно из которых она и угодила ладонью.
– Тёть Полин, а я сегодня в ванной проснулась, – сказала Даша за завтраком.
– Ой, чего ты придумываешь? – отмахнулась женщина, протягивая воспитаннице хлеб.

Не дослушав супругу, Владислав сжал её в объятиях. Долгое захватывание руками – надёжность, уют, но вместе с тем… обречённость. На миг он отстранился, но затем обнял свою спутницу жизни снова, приложив больше сил. Дарья впервые за день дала волю эмоциям и всхлипнула.
Через минуту они оба взяли себя в руки. Девушка утёрла слёзы, парень пригладил волосы, но напоследок снова притянул избранницу к себе и поцеловал в губы.
– Думаешь, мы избавились от этих проблем?
– Думаю, да. Почти.

***
Тимофей поёживался от весеннего холода, вглядывался в полутьму и временами закрывал глаза, словно надеясь, что весь ужас закончится как по мановению волшебной палочки. Он оказался в отвратительном положении!
Мужик знал несколько правдивых историй, в которых крепостные, за долгие годы службы ставшие верными соратниками своих господ, прикрывали тёмные делишки последних. Например, в одном из московских поместий жила барыня, промышлявшая издевательствами над своими крестьянами: то собак на них спустит, то за волосы оттаскает, то поленом изобьёт. За ней всюду по пятам ходила одна баба, её правая рука. Вышестоящие, прознав об этих ужасах, конечно, приезжали. Вот только та женщина им раз за разом зубы заговаривала; так складно врала и выставляла барыню в хорошем свете, что проверяющие только руками разводили: не к чему, мол, придраться. А усадьба мало-помалу превращалась в пыточную камеру.
И что теперь? Он тоже примерил на себя подобную роль? Но Тимофей быстро отбросил эти мысли. Во-первых, сравнивать деяния сволочей, вроде той барыни, и его господ, которые устраняли«лишних» людей, потому что у них не было иного выхода, – бред сивой кобылы. Во-вторых, кто его спрашивал? Решил быть верным своему благодетелю – будь таковым до конца.
– Ты так и будешь стоять? – Владислав кивнул на лопату. – Закапывай.
– Ох, барин, простите великодушно, но…
– В праведники решил податься? Может, тебе из моего плаща рясу сшить?
– Да я Вас не обвиняю. Но страшно мне, право слово! Ведь правда может раскрыться. Нужно придумать, что сказать…
– Говорить буду я, – Оболенский потёр друг о друга ладони, взял вторую лопату и стал копать. – А ты девок успокой. А то они испуганные до чёртиков. Их дело – молчать.
– Да они сами всё понимают. Не дурочки ведь.
Их окружала лесная чаща. Хвойные и лиственные деревья поражали своей величественностью. Стоял особый аромат сырости, но вместе с тем, свежести. Сосны, трава, первые цветы… Всё естественно и гармонично. Было бы здорово оказаться здесь не по такому жуткому поводу.
– Волки воют, что ли? – поёжился мужик.
– Да какие волки? Не отлынивай. Дарья там одна.
Мысль о жене безостановочно тревожила Владислава. Наверное, он зря отказался брать её с собой. Оставалось надеяться, что она проспит эти несколько часов, и всё будет в порядке.

***
Дарья сидела около входных дверей. Спать и даже лежать в её состоянии было невыносимо – очень тошнило и перед глазами всё плыло. Столь ярких и множественных видений у неё не было очень давно; они сменяли друг друга с удивительной скоростью, и всё, что она могла, – это молиться об освобождении.
В дверном проёме ванной комнаты показалась ясная тень человека.
Захотелось заплакать.
Послышался стальной скрежет, – будто цирюльник щёлкал ножницами. Время от времени звук повторялся.
Он вселил в барышню нечеловеческий ужас. Чёрт, а ведь она даже не потрудилась приказать увеличить количество свечей в коридоре. Да и кому приказывать? Девки спрятались по углам.
Не придумав ничего лучше, Дарья пошла в столовую. Она помнила, что передвигаться нужно очень тихо и медленно, ведь где-то совсем рядом находилась щёлкающая ножницами дрянь.
– Даша! – прошелестел чей-то голос, и несчастная вскрикнула, едва не потеряв сознание.
Позади неё стояла Ольга.
– Ты что подкрадываешься?!
– Я не подкрадываюсь. Даша, что происходит? Меня Архип пригласил на прогулку, сказал, ты разрешила. Почему в усадьбе так тихо? Ты плачешь?
– Знаешь, Оль, – Дарья подошла ближе и обняла соратницу за плечи. – Со мной всё в порядке, но это неважно. Запомни, что я тебе скажу. Не позволяй никому себя обижать, слышишь? Ты – человек с удивительными достоинствами. Ты добрая, услужливая, чистая.
– Что ты говоришь? – начала девушка, но подруга поднесла палец к её губам.
– Живи как тебе хочется и ни на кого не смотри. Только себя ставь на первое место, слышишь? И никогда не влюбляйся так сильно, как я. Не позволяй чувствам брать над тобой верх, не будь слабохарактерной.
– Даша, тебе нехорошо! – снова попыталась заговорить Ольга, но Дарья не дала ей оборвать свой монолог.
– Слабохарактерные очень плохо заканчивают: либо в петле, либо в заточении. Нужно при любых обстоятельствах оставаться сильной!
– Ты меня пугаешь! Что случилось-то, объясни толком?
В этот момент послышался скрип входных дверей. Ольга выдохнула; наверное, Владислав вернулся.
– О, вот вы где! – послышался за спиной знакомый голос. – Чего не спим, девушки?
Оболенский, как обычно, выглядел спокойным; лишь измазанные в земле руки и мокрые волосы могли вызвать слабые подозрения.
– Замечательное время, чтобы посвятить себя изготовлению композиций из природных материалов, – произнёс он, перехватив удивлённый взгляд Ольги. – Вдохновение приходит неожиданно. Даша, пойдём. Я без тебя спать не могу.
Дарья повернулась к мужу, но тут из коридора на неё резко что-то выскочило. Огромное, высокое, мохнатое. Из меха торчали ножницы и лезвия, которые, видимо, играли роль кистей рук. Маленькие глаза существа горели адским пламенем.
Она видела это всего мгновение, а после рухнула на пол, закрыла лицо руками и заплакала. Собравшиеся бросились помогать, но дворянка потеряла сознание.
Очнулась она в комнате от прикосновений холодных пальцев ко лбу.
– Тише. Не делай резких движений, – скомандовал супруг, который смешивал воду в стакане с какими-то желтоватыми пилюлями.
– Я видела такой ужас! Мохнатое существо, лезвия, кровь…
– Выпей, – он протянул ей стакан. – Не волнуйся, это всего лишь успокоительные на травах. Я скорее сам землю грызть буду, чем тебе какую-нибудь дрянь подсуну.
Дарья двумя глотками опустошила ёмкость. Спорить не было сил. Хотелось лишь спать.
– Где Белла? – спросила она.
– Здесь, – Владислав подошёл к кроватке и взял девочку на руки. – Белочка, пойдём к маме.
– Влад, пообещай мне, пожалуйста, одну вещь, – барышня склонила голову набок, чтобы вглядеться в глаза дочери. – Если я окончательно сойду с ума, и меня потребуется изолировать от общества, ты…
– Я это даже слушать не хочу! Всё у нас наладится, вот увидишь. Потому что мы молоды, красивы, талантливы и очень любим друг друга.

***
На следующий день Оболенский придирчиво осматривал выстроившихся перед ним в ровную линию крестьян. Кто-то из них шептал молитвы, кто-то плакал, а кто-то просто ждал своей участи. Барин прошёлся взад-вперёд и ещё раз пересчитал их.
– Что ж, – начал он, – не стану скрывать, я не хотел заводить этот разговор. Но вряд ли у меня остался выбор. Вчера многие из вас стали свидетелями преступления. А те, кто не стали, всё равно узнали о случившемся от друзей-товарищей.
Несколько девок взялись за руки. Оболенский говорил правду. Со вчерашнего дня вся усадьба стояла на ушах. Некоторые из крестьянок планировали побег, но не решились, ведь барину ничего не стоило отправить за ними погоню.
– Не прячьте глаза, когда с вами говорит господин! Это непозволительно!
Его невозмутимость, стальной блеск во взоре и манера разговора, словно каждое слово он вырезал ножом, сводили крепостных с ума. Они бы предпочли, чтобы покровитель сорвался на крик или пригрозил им плетью.
– Смотрите на меня? Замечательно. Дело в том, что я решил оставить возле себя лишь самых преданных и нужных мне людей. Остальные смогут убраться восвояси.
В строю крестьян раздался шёпот, медленно переходящий в гул. Неужели барин даст многим из них вольную?
– Вот ты, – Владислав указал на темноволосую девчонку лет восемнадцати, – значительно облегчаешь работу кухарке. Она в тебе души не чает. Я не буду отправлять тебя в неизвестность.
Девка вздохнула, не зная, смеяться ей или плакать.
– Ты, – тонкий палец переместился на такую же молоденькую прислужницу, взгляд которой совершенно не соответствовал её невинному личику; это были глаза взрослой женщины, повидавшей жизнь во всех проявлениях, – совсем не боишься тяжёлой работы. И бельё на морозе стираешь, и мешки таскаешь. Такую работницу терять не хочется.
– Барин, можно я тоже останусь? – пискнуло юное создание с волосами цвета спелой ржи.
Ни для кого из товарок не являлось секретом, что эта девчушка была до одури влюблена в своего господина. Стоило ему взглянуть на неё в первый день, как у неё перехватило дыхание; и до сих пор не восстановилось.
Однажды она споткнулась о порог, и Владислав протянул ей руку, дабы помочь подняться. После крестьянки целую неделю потешались над тем, как их товарка верещала, что «никогда эту руку мыть не будет!» Конечно, Оболенскому никто ничего не говорил. Да и сама девка всё понимала. Она не собиралась ничего менять. Ей достаточно было просто иметь возможность смотреть на предмет своего обожания.
– Оставайся, – пожал плечами Владислав.
– Барин, я тоже хочу остаться, – подала голос Аксинья. – Мне некуда идти. Моих родителей давно нет, жених обо мне забыл. А тут… всё-таки крыша над головой. Я буду молчать, клянусь.
– Молчать будут все. И те, кто останутся, и те, кого я отпущу. В противном случае, пострадает каждый. Я вас предупредил.
Крепостные наперебой закивали головами. Молодой дворянин выбрал ещё несколько душ «для ровного счёта» и остался доволен собой.

***
– Как там говорится? И снова здравствуйте.
Жандарм закашлялся и что-то проворчал себе под нос. Сучий сын этот господин Оболенский! Третья смерть в округе, и опять всплыла его треклятая фамилия! Что делать? Разбираться во всём досконально? Или сразу арестовать проходимца с завидной родословной?
– Знаете, – устало заговорил мужчина. – Богачи всегда чувствовали себя пупами земли. Благодаря деньгам и связям эти ничем, в общем-то, не примечательные люди веками возвышались над остальными: куда более способными, человечными, достойными. Я не только Вас имею в виду. Это – везде.
– Всё сказали? – уточнил стоящий напротив него Владислав. – Я вижу уверенность в Ваших глазах. Ощущение, что сейчас Вы, простите, обделаетесь от своих слов.
– Можете иронизировать сколько угодно. Только такие, как Вы, постоянно вершат судьбы простых людей, которых не знают от слова совсем. Я всегда был законопослушным человеком. Но в случае чего у меня не будет ни единого шанса доказать свою невиновность. Подойду к вышестоящим, меня глазами насквозь прожгут, спросят: «Где были в ночь такого-то числа?» А у меня язык к гортани прилипнет. И всё, пожалуйте, под арест. Плевать, что невиновен. Так надавят, что сам встану на колени и скажу: «Да, этот грех на мне!» А Вам подобное не грозит. Что бы Вы ни совершили – Вам лишь пальцем пригрозят и скажут: «Как нехорошо, больше не ввязывайтесь в такие истории!»
– Что Вы мне плачетесь-то? – усмехнулся дворянин. – В прошлый раз я всё сказал по поводу происхождения и денег. Кичатся этим только идиоты. Если меня и можно в чём-то упрекнуть, то точно не в этом.
– Что Вам сделала эта семья? – жандарм понизил голос до шёпота, и его лицо приобрело страдальческое выражение. – Сначала история с Николаем Скрябиным потрясла всю округу, теперь его двоюродный брат куда-то подевался. Последний раз его видели, когда он собирался ехать к Вам. Я знаю, Вы снова будете отшучиваться и отмалчиваться. Но отныне я не поверю ни единому Вашему слову и сделаю всё возможное, чтобы докопаться до правды.
– Какая Вам правда нужна, неугомонный? – слова служителя закона выбили бы из колеи кого угодно, но не Оболенского. – Я ведь рассказывал Вам о дорожных разбойниках.
– Да, конечно. Ищите дурака, который поверит в дешёвые байки.
За спиной у жандарма стоял мальчик лет десяти. У него была очень интересная, портретная внешность: кожа оливкового оттенка, будто он только вчера вернулся с отдыха, где много загорал, овальное лицо, кустистые брови и тёмно-карие глаза. Коротко стриженные волосы торчали в разные стороны, и весь он был небрежным, чумазым – вылитый сын чернорабочего.
Из непродолжительного диалога с маленьким гостем Владислав узнал, что тот – племянник жандарма. Сегодня у родителей не было возможности побыть с ним, поэтому мальчик целый день смотрел, как дядя заполнял бумаги. А теперь ещё приехал с ним неизвестно куда. Правда, в усадьбе ребёнку очень понравилось. Он такой красоты ни разу не видел. А какие необычные здесь были картины!
– Извините, а кто это? – спросил гость и указал на полотно с изображением кентавра: мужчины, голый торс которого заканчивался лошадиным телом.
– Можешь обращаться ко мне на «ты». У нас здесь всё попросту, – улыбнулся Оболенский. – Понравилась картина? Это кентавр. Существо из мифологии.
– Серёжа, оставь его в покое! – окрысился страж порядка. – Что за своеволие? То есть, у Вас, Владислав Константинович, как обычно, нет предположений, куда средь бела дня мог подеваться неугодный Вам человек?
– Почему же нет? Это дело рук дорожных потрошителей. Вы меня будто не слышите! Места здесь очень гиблые. А дорога, по которой люди катаются из Москвы и обратно, – особенно. И если Вы планируете поехать по ней, ребёнка я с Вами не отпущу.
– Что Вы несёте?! – зло выдохнул собеседник.
– Со своей жизнью Вы вправе делать что угодно. Хотите быть расчелённым на куски и закопанным в лесополосе – пожалуйста, – Владислав заранее знал, как действовать в такой ситуации: не спрашивать разрешения, а ставить перед фактом. – Но подвергать опасности жизнь ребёнка, родителем которого Вы, к слову, не являетесь, я Вам не позволю. Езжайте на все четыре стороны. А мальчика я завтра привезу к маме и папе.
– У Вас, кажется, жар. Вы бредите!
– У меня – нет. А вот у Серёжи – скорее всего. И Вы собираетесь везти его в санях? По такой погоде? Боже, к некоторым людям детей нельзя подпускать на пушечный выстрел!
– Можно я останусь? – неожиданно подал голос мальчишка, и Владислав внутренне возликовал. – Мне в самом деле нехорошо. И спать очень хочется.
– Если Вы не пойдёте мне навстречу, я доложу родителям Серёжи, что Вы подвергаете опасности здоровье и жизнь их сына, – продолжил наступать аристократ. – Вы можете думать обо мне что угодно. Но во мне есть одна хорошая черта – я очень люблю детей. И не могу оставаться в стороне, когда на моих глазах творится такой произвол.
– Делайте что хотите! – вспыхнул мужчина. – Они тоже хороши! Повесили ребёнка на мою больную шею! Ношусь с ним весь день, как курица с яйцом. А у него, кажется, вправду озноб. Но чтобы завтра Серёжа был дома! Сейчас напишу адрес. И будьте уверены, что на этом мы с не прощаемся. Я докопаюсь до истины.
– Руки коротки, – бросил Оболенский, уводя Серёжу в сторону. – Пойдём, бедный. Тебе нужно поспать. Надо же до такого додуматься! Таскать мальчишку по столь гиблым местам.

***
– Ты рехнулся?! – сегодня Дарья определённо решила устроить мужу разнос, плавно переходящий в их общую истерику. – Зачем нам чужой ребёнок? А если он что-нибудь украдёт?
Владислав слушал супругу вполуха и попутно пил вино прямо из горла бутылки – как заядлый алкоголик, не вытирая губ и расплёскивая алую жидкость на рубашку.
– Влад, родной, не пугай меня! Зачем ты это делаешь? – вскрикнула девушка и уронила голову на его плечо. – Пожалуйста! Остановись!
Когда глаза заслезились, а горло зачесалось, молодой дворянин отбросил бутылку. Жалобно звякнув и скупо разливая содержимое, та закатилась под клавесин.
– Влад, что с тобой?
Бледное лицо Владислава с опьянёнными глазами оказалось совсем рядом с Дарьей, горячие губы ткнулись в девичий рот.
– Нужно идти, – заключил парень через несколько секунд.
– Куда? Объясни толком! – барышня была на грани срыва.
– Ты не идёшь, – отмахнулся муж и направился к выходу.
– Нет! – взвизгнула Дарья так громко, что сама испугалась. – Я никуда тебя одного не отпущу, слышишь? Ты пьян! Я пойду с тобой!
Оболенский был бы и рад поспорить, но времени не оставалось. Счёт шёл на минуты. Спасало только то, что он знал короткий путь.
– Тогда иди позади меня и, пожалуйста, не задавай вопросов.
Уже через полчаса они оказались на обочине главной дороги. Шли быстрым шагом; да что там, почти бегом. Дарья молчала, как и обещала, хотя вопрос « что мы здесь делаем?» крутился на её языке безостановочно.
Вокруг сгущалась тьма. Холод собирался в мириады крупинок. Окутанная пеленой тумана луна была единственной свидетельницей разворачивающейся картины. Ветерок ласково колыхал траву, в которой Владислав всеми силами пытался спрятать своё лицо.
Впервые за всё это время Дарья почувствовала, что побаивается возлюбленного. Сейчас он вёл себя как поджидающий добычу хищник: бегающие глаза, тяжёлое дыхание, осторожность в движениях. Чёрт, он даже губы облизывал в предвкушении!
– Влад, что ты собираешься делать?
– Тише. Притаись, – молодой человек сжался в комок, словно с минуты на минуту был готов вытянуть тело в тугую струну.
– Если ты задумал кого-то убить или покалечить, я просто не знаю, что с тобой сделаю!
– Ох, а я думал, мы заодно.
– Конечно, заодно. Но нужно видеть границы, понимаешь? Всё зашло слишком далеко.
– Видеть границы? Это точно ты говоришь? – Оболенский неотрывно смотрел на дорогу. Неужели они опоздали? Не может быть! Он точно рассчитал время. – Обстоятельства не отпускают нас. Либо мы следуем до конца, либо проигрываем.
– Прекрати! Что за чушь ты говоришь!
– Конечно, я говорю чушь! Только если я отпущу ситуацию, тебя поведут на площадь под крики: «Душегубица!» и «Мучительница!» Вместе со мной, конечно. Ты этого хочешь?
Вдалеке раздался топот копыт. Владислав замолчал на середине фразы и превратился в напряжённый нерв. Жизнь замерла, как вставшая на ребро монетка. Чем всё закончится? Гибель? Скитания? Счастье? Зависело только от него. Звуки приближались. За это время глаза дворянина привыкли к темноте настолько, что он без особого труда различил нужный силуэт.
– Влад, я очень прошу…
– Сиди тихо!
Это было последнее, что услышала Дарья. Дальше всё смешалось. Это невозможно описать ни словами, ни картинками, ни жестами – только ощущениями. Время окостенело, и всё на свете свелось к промелькнувшему перед её носом плащу. Громко заржал конь. Полный ужаса голос выкрикнул: «Поворачивай!», послышался хруст древесины и сдавленный хрип.
– Не надо! – закричала девушка.
Если бы не шок от происходящего, содержимое её желудка и мочевого пузыря точно попросилось бы наружу. Каждая мышца в хрупком теле сократилась с частотой иглы швейной машинки. Глаза чуть не вылезли из орбит, а стенки лёгких склеились между собой, потому что больше она не могла ни кричать, ни просто говорить.
Дарья поднялась на негнущиеся ноги и посмотрела на небо. Через дымчатые облака мчалась луна, звёзды светились маленькими веснушками. Девушку разрывало от дикого страха. Казалось, её рёбра вот-вот хрустнут. Но последние капли рассудка ещё не улетучились.
Тело, веса которого она не чувствовала, понесло её на середину дороги. Глаза остекленели из-за пелены слёз и отказались останавливаться на драной тряпке, недавно бывшей плащом. Показавшееся ей ворохом костей тело вдруг издало стон. Владислав откинул плащ и открыл лицо. На его коже почти не было увечий. Может, ему было не впервой выпрыгивать перед повозками и создавать дорожные аварии?
– Влад, – Дарья упала ему на грудь, опустившись коленями в жидкую грязь. Муж обнял её, насколько позволили онемевшие руки. – Что ты натворил?!
– Посмотри, что я пережил, – хмыкнул Владислав, силясь подняться на ноги. – И ты ещё будешь на меня кричать? – встать ему удалось лишь с третьей попытки. – Здесь главное успеть вовремя откатиться в сторону.
Девушка посмотрела на обочину, но тут же снова отвела взгляд.
– Не присматривайся. Ничего хорошего там нет.
Оболенский подошёл к месту проишествия. Врезавшаяся в дерево тележка разлетелась почти в щепки. Моралист, который недавно вещал ему о классовом неравенстве, вылетел в траву. К тому же, его придавило тушей коня. Наклонившись, Владислав коснулся шеи недруга. Пульс не прощупывался.
– Нет, не утруждайся, для него всё кончено, – заключил дворянин, видя, что жена высматривает камень потяжелее, чтобы завершить начатое. – Пойдём. Наше долгое отсутствие вызовет беспокойство в усадьбе.
Теперь Дарья всё поняла. Вот зачем Влад так уговаривал жандарма не брать с собой ребёнка.

Непослушное тело уверенно вышагивало по улице. Всё произошло слишком внезапно. Оболенский на ходу расстегнул окровавленную рубашку. Редкие всадники изумлённо смотрели на полуголого человека, походка которого ясно говорила, что он либо пьян, либо с луны свалился.
– Мам, а почему на дяде нет пальто? – спросила девчушка лет семи у изящной женщины. – Холодно ведь, а он…
– Да кто этих наркозависимых разберёт, дочка?

***
Несколькими часами позже Владислав плакал, уронив голову на стол. Обжигающие слёзы текли, не останавливаясь, настойчиво поднимались из груди и застилали глаза. Он очень редко рыдал, и вообще не любил выносить свои эмоции на всеобщее обозрение, предпочитая всё хранить в душе, где никто ничего не увидит и не доберётся. Там они накапливались неделями, месяцами, а то и годами, и в итоге обрушивались на него, подобно огромному снежному кому.
Истерика, обрушившаяся на Владислава в эту ночь, была немыслимой. Она зародилась много лет назад, в день смерти Веры, которую он не любил, но искренне жалел, продолжилась, когда любимая Дарья объявила о своей свадьбе, каким-то чудом удержалась, когда он раз за разом закапывал трупы, но теперь снизошла во всём своём великолепии. Что это была за истерика! Шум ветра за окном звучал на её фоне незначительным шорохом.
Его лицо сводило судорогой, по подбородку стекала слюна, руки дрожали, голос стал хриплым. Рядом с молодым человеком стояли несколько бутылок вина, содержимое ни одной из которых он не допил до конца, валялись бумаги, огрызки пера и хлебные крошки.
– И если ты любви себя отдашь, она тебя навек увековечит! Чем этот беглый, хрупкий карандаш. Да что там дальше? Вот чёрт, забыл, – усмехнулся светловолосый аристократ, сдавив виски указательными пальцами. Окружающие предметы плыли, в ушах шумело.
Через пять минут он скосил взгляд на маленький стул и увидел взбирающуюся туда Белочку с книгой в руках.
– Ого, кто пришёл!
Слёзы быстро впитались в кожу, и теперь недавняя истерика молодого отца была заметна лишь по покрасневшим белкам глаз и мокрому рукаву рубашки. Нужно было понемногу приходить в себя. Ещё не хватало при ребёнке сырость разводить!
– Ты чего тут так поздно делаешь? Почитать тебе? Ну, давай. Что у нас тут? – буквы расползлись, заплясали и наскочили друг на друга. – Скала стояла бабой степенной… – первое же предложение в повести настолько развеселило парня, что он упал лицом в стол, трясясь от смеха. – Бабой степенной! Придумают же!
– Белла, иди ко мне, – раздался совсем рядом голос Дашеньки. – Как ты здесь оказалась? Не надоедай папе, он пьяный, как чёрт.
– Папа не пьяный, а выпивший! – отчеканил Владислав, приложив ко лбу бутылку. Холод стекла приятно обжёг кожу.
– Ты чего так напился? – спросила Дарья, уведя дочь. – Я тебя никогда в таком состоянии не видела. Тебе завтра мальчика родителям отвозить. Ты проснёшься утром?
– Скала стояла бабой степенной! Почему это так смешно?
– Тут такой кошмар творится, а у тебя какие-то бабы на уме! – девушка решительно забрала у мужа бутылку.
– Куда забираешь? – Владислав безболезненно перехватил чужое запястье, и капли красного вина вновь полились на его рубашку. – Мало того, что я напился, так ещё и разлил половину…
Дарья чувствовала сильную потребность в общении. Ей отчаянно хотелось поболтать с кем-нибудь по душам и рассказать о себе что-то личное. Недавние события лишили её предрассудков и манер. Девушка понимала, что выглядела ослабленной и болезненной, но ей было всё равно.
– Влад, – начала она, потянувшись к бутылке, но супруг тотчас убрал ёмкость подальше. Его взгляд всё сказал за него: «Никогда не пей эту дрянь». – Чего ты боялся в детстве? Или в юношестве? Вот я боялась женщины в колодце. И медведя, который сидел на кровати тёти. А ещё… Впрочем, какая разница? У меня не было реальных страхов. Только видения. А у тебя?
Владислав посмотрел в её глаза, и она дёрнулась. Сейчас его взгляд был особенно выразителен. Будто он – мученик, прошедший все круги ада и нашедший успокоение через боль. Казалось, его глазами смотрела сама бездна.
– Чего я боялся?
На несколько минут в столовой воцарилось молчание.
– Был один страх. Но разве тебе это интересно?
– Ты вообще-то мой муж. Конечно, интересно!
– Я очень боялся, что отец меня бросит.
Дарья выгнула брови. Она ожидала чего угодно: что Влад боялся не состояться в творчестве, потерять какую-нибудь из своих любовниц, не смириться со смертью матери. Но что главный страх её возлюбленного был связан с отцом, которого он долгое время недолюбливал и обвинял во всех прегрешениях… Нет, даже не верилось!
– Да, знаю, – молодой человек почувствовал удивление избранницы и тускло улыбнулся. – Большую часть жизни я вёл себя так, словно мне было на него плевать. Да нас и сейчас нельзя назвать близкими друг другу людьми. Когда мне было пятнадцать лет, мы сильно поссорились. Дело чуть не дошло до драки. После я, как обычно, ушёл из дома. Возвращался обратно уже глубокой ночью, а в голове сидела уверенность, что это конец. Что сейчас я открою двери, поднимусь в свою комнату, а там ничего не будет: ни картин, ни красок, ни музыкальных инструментов. Потому что отец всё выкинул, а теперь и меня самого выставит за дверь. И через несколько дней там будет совсем другая атмосфера и новые вещи. Возможно, он поселит там беспризорного юношу. Не такого, как я. Хорошего. Правильного. Который будет помогать ему в решении вопросов государственной важности и успокаивать в конце тяжёлых дней… Который впоследствии заменит ему сына.
Владислав отдышался и уткнулся лицом в ладони. Какие неприятные воспоминания временами приходили в голову!
– А что было потом? – спросила Дарья
– В одном я по сейчас день уверен точно – это был не страх остаться без крыши над головой. Я бы нашёл выход, потому что умею приспосабливаться к любым условиям. Во мне также не было злости или обиды на отца. У меня не тряслись колени и не трепыхалось сердце. Но я знал, что это меня сломает; окончательно и бесповоротно. Помню, как стоял на пороге усадьбы и думал: «У меня нет никого, кроме него! Никого!» Зайдя в дом, я не увидел никаких изменений. А уже в своей комнате взглянул на мольберты так, словно увидел их впервые. Отец в ответ на мои вопросы покрутил пальцем у виска. Мол, «ты совсем дурак? Где им ещё быть? Где оставил, там и стоят». А мне потом долго снились кошмары.
– Ты так много пережил…
Дарья посмотрела на супруга совсем другими глазами. Он был болен одной из самых прекрасных и трагических болезней на свете. Нервы, боль, мятеж против нелепостей жизни, слёзы в горле… Её разрывало от чувств к этому человеку. Сознание закипало от перегрузки, эмоции пронзали тело электрическими разрядами.
– Я хочу сказать, что…
Красивые руки сомкнулись на её талии. Она крепче прижалась к своему беспокойному собеседнику, и ей стало тепло и спокойно. Помимо свечей, столовую озарял бледно-жёлтый лунный свет. Девушка посмотрела в серые глаза напротив, а потом поцеловала избранника в губы; кончик языка прочувствовал нотки спиртного, хотя запах немного выветрился. У Владислава перехватило дыхание. Поцелуй, как обычно, был слишком требовательным и обжигающим. Дарья сжала воротник его рубашки, вплотную притянув к себе.
– Ты такая красивая. Я сам себе завидую. Двери закрыты? – спросил аристократ и кивнул в сторону выхода.
– Вроде бы. Не знаю…
– Ну и чёрт с ними.
Тела сплелись, и юная барышня не сразу заметила, как оказалась на столе. На мгновение она почувствовала дискомфорт в области лопаток, но он быстро улетучился. Бутылки, тарелки и прочая посуда с грохотом упали на пол.
– Там была моя любимая сахарница! Что мы творим? – ей стало смешно, но вскоре лавина приятного оцепенения заглушила и это чувство.

***
– Володя! Вовка! Пустите, сволочи, там мой муж! – кричала светловолосая, полноватая женщина пытаясь вырваться из цепкой хватки жандарма.
– Крепче держи её, – посоветовал своему напарнику второй служитель закона. – К телу никого подпускать нельзя. Вечно эти друзья и родственники умерших перед нами драмы разыгрывают!
– Да как вы смеете?! – захлёбывалась слезами женщина. – Там мой муж, изверги! У меня теперь никого не осталось!
– Владимира Петровича впрямь жалко, – сказал первый жандарм. – Добрый был. Чернилами своими всегда делился. И как его угораздило?
– Если честно, я в этом даже разбираться не хочу, – сослуживец наклонился к нему и почти впился в ухо. – На мне и так два нераскрытых преступления висят!
– На самоубийство похоже, – почесал в затылке собеседник.
– Да Володя не мог! – заголосила вдова. – Что вы говорите, ироды!
– Не обращайте внимания, он, кажется, на голову больной! – второй жандарм отвесил напарнику лёгкий подзатыльник. – Какое самоубийство? Да ещё таким способом.
– Опять языками чешете, – подошедший пожилой человек представительного вида бросил укоризненный взгляд на молодых сослуживцев. – У нас труп средь бела дня, а вам всё нипочём!
– Ну что там? Всё-таки случайная гибель на дороге?
– Похоже на то. Видимо, его что-то напугало, и он резко повернул поводья. Так бывает, когда на дорогу неожиданно выскакивает крупное животное, вроде лося. Только вот туши я не вижу.
– Животное могло и отскочить.
– Да, это возможно. Но случай странный. Обычно животное погибает в первую очередь.
– Да угомоните её! Сил нет! – первый жандарм бросил испепеляющий взгляд на вдову погибшего. – Уже голова разболелась! Нужно к господину Оболенскому наведаться. Судя по всему, Владимир Петрович погиб, когда возвращался из его имения.
– Ну уж нет! – вскричал его напарник. – Я с ним разговаривать не буду! И не посылайте! И арестовывать его не за что, и в покое нельзя оставить! Хотя была бы моя воля, я бы его завтра же в Сибирь сослал! Больно уж подозрительный тип!
– Не трогайте Оболенского! – неожиданно заявил главнокомандующий.
– Как же, Виктор Семёнович? Нужно ведь его опросить для порядка. Вдруг он что-нибудь знает.
– Опросить, пожалуй, можно. И не только господина Оболенского, а всех, кто в последнее время контактировал с Владимиром Петровичем.
– Володя… – плакала женщина, смотря на дерево, возле которого лежал труп её мужа.
– Ну, успокойтесь. Давайте мы за доктором пошлём?
– Бог знает, что здесь в последние несколько месяцев творится, – вполголоса, словно опасаясь, что его кто-то услышит, произнёс Виктор Семёнович. – То аристократы умирали, как мухи, теперь вот служитель закона.
– Давайте заканчивать. Голова раскалывается, да и холодает уже. Забирайте труп, а дальше будем проверять обстоятельства смерти.
– Володя! Милый! – снова зарыдала вдова.
– Только к трупу её не подпускайте.

***
– Очень большое влияние на внешний облик Москвы оказал пожар в сентябре тысяча восемьсот двенадцатого года. В нём многое сгорело, а восстанавливалось уже в совершенно новом обличии, – Владислав вышагивал по пёстрой улочке, вдыхал весенний воздух и морщился от похмелья. – В нашем районе тогда не было ни дворцов, ни других подобных строений, но зато было очень много садов.
– А откуда ты об этом знаешь? – задал вопрос идущий рядом с ним Серёжа.
Ему было приятно держать за руку такого высокого и красиво одетого молодого человека; от этого он сам чувствовал себя взрослее и элегантнее.
– Читал. Я считаю, что каждый должен знать историю своего города.
– А почему ты не надеваешь пиджак? – вновь посыпались изо рта мальчика вопросы. – Ты закидываешь его на плечо, а это неудобно. А почему не застёгиваешь верхнюю пуговицу рубашки?
– Не знаю, как эта лекция о стиле поможет тебе в жизни, – усмехнулся Оболенский, – но в образе каждого человека должна быть изюминка. То, что делает его узнаваемым; вот кто-то вплетает в причёску цветы, кто-то подвязывает рубашку на поясе, кто-то носит одежду определённых тонов. Например, мой отец всегда очень тщательно подбирает галстуки и запонки. А мне нравятся тёмные плащи и фраки, но когда им на смену приходят пиджаки и рубашки, я не застёгиваю верхних пуговиц. Знаешь, это производит должное впечатление. Один актёр говорил, что «никто, кроме меня, не умеет с такой изящной небрежностью носить костюм».
– А какая изюминка подойдёт мне? – Серёжа смотрел на собеседника, как на мессию.
– Хм… – дворянин прищурился, глядя на парнишку снизу вверх, и крутя головой то так, то этак. – Во-первых, тебе не идёт эта причёска. Вот так гораздо лучше, – и растрепал каштановую копну, отчего мальчишка залился звонким смехом. – Хулиганистее, чёрт возьми! А во-вторых… – молодой человек подумал пару секунд, затем достал из кармана несколько купюр и протянул ребёнку. – У меня нет времени, поэтому возьми деньги и сам купи себе бордовый жилет и такого же цвета штаны. Такой образ будет бросаться в глаза, но, поверь, в этом нет ничего плохого. Детство и молодость даны нам для маленьких безумств.
Он научился быстро приходить в себя после совершенных им преступлений и других ужасов. Не считал это чем-то нормальным, просто абстрагировался. Случилось и случилось.
Что там говорил отец, когда судьба подсовывала ему очередную подлянку? «Бог такую жизнь придумал. И нам жить приходится.
– Ничего себе! Это мне? Ты очень богатый, да?
– Есть люди богаче меня, есть – беднее. Всё относительно, – ответил Владислав. – Мы почти подошли к нужному адресу.
– Я хочу есть! – вдруг заканючил его спутник, которому до ужаса не хотелось отпускать от себя столь щедрого и доброго человека.
– Пойдём. Неподалёку должна быть булочная.
– А те картины в доме, они все твои? – не замолкал ребёнок, глазами ища лавочку или булочную со сладостями. – А как ты их нарисовал?
– Ну, как-то получилось. Есть вещи, которые сложно объяснить такому юному собеседнику.
– Я не маленький! – завопил Серёжа. – А вон что-то продают! Калачи! С мёдом!
– Калачами не наешься, – Владислав вошёл в роль отца или старшего брата. – Я тебе их куплю, но есть ты их будешь уже дома, после обеда, хорошо? А пока поедим пирог с рыбой.
– А та красивая дама в тёмном платье – это твоя жена? – не умолкал мальчишка, пока парень расплачивался с торговкой. – А дети у вас есть?
– Да, есть дочь, – улыбнулся аристократ, но вдруг его внимание привлекла возня около большого здания с красивым фасадом на одном из бульваров.
Обычно Владислава не интересовали подобные сборища и городские работы. Но стоило нескольким мужчинам расступиться, как его взору предстало полотно, работу над которым он так не закончил в тот роковой вечер в театре. Юная барышня пушкинского типа отлично вписывалась в старинный образ здания из благородного камня, и предназначалась, видимо, для услаждения взоров гуляющих, или для привлечения внимания к очередному мероприятию.
– Ну ничего себе! – прошептал художник, не зная, что ему сделать в первую очередь – возгордиться собой или начать ругаться матом.
– Что там? – отвлёкся от угощения мальчишка.
– Подожди меня здесь.
Владислав быстрым шагом пересёк дорогу. Пару раз его помянули добрым словом извозчики.
– А ну-ка, прекратите! – прежде чем мужчины закончили вешать чуть покоробившуюся от краски и воды картину, он порвал её у самого основания. – Я не давал своего согласия на это!
– Что Вы творите?! – крикнул высокий брюнет, опешив от неслыханной наглости незнакомца.
– Это же надо было до такого додуматься! Мне что, на каждой картине свою подпись ставить? На чужих стараниях себе имя делаете?
Оболенский сам не до конца понял, что на него нашло. Наверное, взыграло чувство несправедливости; ведь если он с кем-то и делился своим творчеством, разрешая использовать его в личных целях, то исключительно с близкими и приятными ему людьми.
– Вы сумасшедший! Отойдите!
– Угомонитесь! – прекратил конфликт вовремя подбежавший Серёжа. – Влад, пойдём. Что вы так смотрите? – обратился он к мужчинам. – Ну да, нервные люди нынче пошли!
Через двадцать минут, прощаясь с резвым мальчишкой, Владислав подмигнул ему и сказал очень важные слова:
– Знаешь, мне очень хочется встретить тебя лет через десять, молодого, красивого, в бархатном костюме и в начищенных до блеска ботинках. И чтобы ты мне помахал рукой и побежал дальше, потому что у тебя много дел, дома ждёт семья, работа кипит, а впереди целая жизнь…

***
Ольга сидела в кресле, поджав под себя ноги и накинув на плечи доставшийся от бабушки плед. Пламя камина отражалось в её зелёных глазах. Девушка красила губы, держа в правой руке баночку румян, а в левой – небольшое зеркальце.
– Вот красота-то! – прозвучал рядом с ней знакомый голос.
От неожиданности она едва не выронила зеркало. Появившийся словно из воздуха Владислав хмыкнул и уселся в кресло напротив.
– Ой, а Вы как здесь, – залепетала Оля. Она до сих пор не могла привыкнуть к его внезапным и бесшумным появлениям в самые неподходящие моменты.
– А я здесь живу. Если ты, конечно, не забыла.
– Да я не это имела в виду. Просто Вы так подкрадываетесь…
– Ты щёки свёклой намазала? – спросил Оболенский.
– Нет, что Вы! – усмехнулась девушка. Ох, уж эти мужчины, ничего не понимают! – Это румяна. Мне их Игорь подарил. Я теперь ими и щёки, и губы крашу. Только на губы нужно наносить совсем чуть-чуть, а на лицо – побольше.
– Ну не настолько же побольше! Ты сейчас напоминаешь мне матрёшку, только платочка не хватает. А с бровями что? Неужели природным углём начернила?
– Так заметно, да? – Оля тотчас поднесла ладонь к лицу и, намочив слюной два пальца, принялась натирать область около правой брови.
– Оль, а вот зачем тебе всё это? – Владислав вдруг почувствовал тупую тоску.
Он хорошо помнил, какой доброй и забавной показалась ему эта девчушка в первые дни знакомства. И сейчас наблюдать, как она медленно, но верно превращалась в вульгарную, безвкусно накрашенную девку, было невыносимо. Зря они с Дарьей так круто изменили её жизнь. Прошло не так много времени, а Ольга из милой деревенской чудачки уже успела стать постоянной любовницей какого-то подлеца.
– Я хочу быть красивой, – ответила подруга, рассматривая своё отражение.
– А ты думаешь, что сильно похорошеешь, если будешь выглядеть так, словно у тебя на лице грибковая инфекция?
– Ну я просто… – на этот раз Оля не смогла дать внятный ответ.
– Хочешь совет? Умойся и займись полезным делом. Сделай перестановку в библиотеке, перепиши что-нибудь. Твой нынешний образ жизни до добра не доведёт.
– Я сделаю перестановку. Вот прямо сегодня после обеда и начну.
– Мне обидно за тебя. Ты ведь хорошая, добрая девушка, – Владислав хотел употребить слово «рассудительная», но сейчас оно было неактуально. – Но так стремительно катишься вниз.
– Да никуда я не качусь! Я знаю, что Вам не нравится наша история с Игорем, но ведь не я одна так живу. К тому же, возможно, наши отношения перерастут во что-то большее…
– Хоть что-то в тебе не изменилось: ты всё такая же наивная.
– Просто Игорь пока не разобрался в себе. Он обязательно поймёт, кто ему нужен, и с кем он хочет быть, но попозже.
– Ему идёт четвёртый десяток. И если он до сих пор не разобрался в себе, то ждать его прозрения тебе придётся ещё очень долго. Ты бы присмотрелась к тем, кто тебя окружает. Например, к Архипу. Он очень душевный парень.
– Как он, кстати? – щёки девушки запылали стыдливым румянцем. – У меня не хватает смелости зайти к нему. Не могу смотреть ему в глаза, зная, что в тот день он напился из-за меня. Но что я могу сделать, если не в состоянии ответить на его чувства?
Владислав грустно, но понимающе вздохнул. Эта беседа вернула его на несколько лет назад, в период пропащей юности, когда его пассии, поджав губки и насупив брови, обвиняли его в том, что он, сухарь бесчувственный, никогда не говорил им о любви.
– Вы думаете, я ужасная, да? – последовал новый вопрос.
– Нет, я думаю, что ты хорошая девушка, которая, к сожалению, легко подвергается дурному влиянию. А к Архипу зайди, он будет рад тебя видеть.
– Я зайду, – Ольга снова стушевалась и облегчённо вздохнула, увидев спускающуюся по лестнице Дарью.
– Что, опять нашей подруге морали читаешь? – в голосе барыни послышался упрёк, но между тем она едва заметно кивнула мужу, одобрив его действия. – Доброе утро, Оль.
– У нас тут интересная беседа, присоединяйся.
– Воздержусь.
– Я пойду на прогулку, – пролепетала Ольга, заранее приготовившись к недовольным взглядам в свою сторону. – Вернусь к обеду.
– И слышать ничего не хочу! – невозмутимо ответил Владислав. – Никаких «к обеду». Чтобы через два часа здесь была.
– Но ведь…
– Я всё сказал, – и хозяин дома отвернулся, дав понять, что разговор окончен.
Ольга убрала в карман платья баночку румян поплелась к выходу.
– Я так понимаю, разговор ничего не дал? – спросила Дарья у мужа.
– Правильно понимаешь, – кивнул Оболенский и неожиданно обозлился: – Да ну их всех к чёрту! Я вообще не понимаю, почему должен принимать в этом какое-то участие. Будто у меня своих забот не хватает!
– Мы и так в стороне держимся, – в её присутствии супруг крайне редко повышал голос, и девушка невольно вздрогнула. – Несмотря на то, что это происходит в нашем доме.
– Запомни, дороже тебя и Белочки у меня никого нет. А эти непутёвые пусть сами разбираются.
– Я знаю. Чего ты завёлся? Тебе бы выспаться.
– Сегодня ночью я посижу с Белочкой, а завтра попробую лечь пораньше. Знаешь, когда у тебя бессонница, всё вокруг кажется таким далёким, нереальным. Я даже не уверен, что это происходит именно со мной.
– Бедный, – подойдя к возлюбленному, Дарья нежно погладила его волосы. – Ты себя совсем не бережешь. Успеваешь заботиться и обо мне, и о дочери, ещё и чужие проблемы решаешь. Вон, и под глазами круги. Давай я тебе отвар для умывания из лесных ягод сделаю?
– Не стоит меня жалеть, – Владислав перехватил её ладонь и прижал к своей щеке. – Я должен о вас заботиться. А по поводу отвара, это звучит забавно, но я не против.
– Тогда я попрошу у Ольги землянику, а остальные ягоды у меня есть. Влад! – девушка вдруг прерывисто вздохнула и упала ему на грудь. – Я не самая лучшая жена: нестабильная, нервная, странная. Но я так сильно тебя люблю! Мне даже не по себе от этого!
– Я тоже нестабильный и странный, – широко улыбнулся светловолосый дворянин. – Видишь, как здорово, что мы нашли друг друга. Ведьмочка… – и быстро поцеловал избранницу в макушку, ощутив губами мягкость её волос. – Ты, кажется, замёрзла? Нужно выпить горячего чаю. Ещё не хватало, чтобы ты заболела.
Дарья тихо сопела, не поднимая головы.

***
– Слишком долгие размышления о жизни зачастую приводят к выдумыванию дурных сценариев с повторными переживаниями неприятных моментов. Или как это называется? – шептала Ольга, не в силах набраться смелости и потянуть на себя дверную ручку каморки, ставшей временным пристанищем для её друга.
Мысленно обругав себя дурой и вспомнив слова Дарьи о том, что слабохарактерные люди заканчивают очень плохо, она решилась. Тесное помещение освещалось светом масляной лампы. Архип лежал на старом, но выстиранном матрасе и кутался в одеяло. Его ноги были поджаты, плечи вздрагивали, лица не было видно.
– Архип, – как можно тише позвала девушка. – Ты спишь?
– Нет, не сплю, – откликнулся юноша.
– Я могу войти?
– Да, конечно! – он поднял голову и подвинулся к краю матраса. – Я тебя ждал.
Ольга вошла в комнатку, про себя отметив, что это место идеально подошло бы для проведения ритуалов – очень тихо и никакого солнечного света.
– «Вот он оклемается, тогда я здесь погадаю», – подумала она, усевшись рядом с другом, и уже вслух спросила: – Как ты себя чувствуешь?
– Я в порядке. Только голова болит.
– Давай я тебе чай принесу? Свежезаваренный крепкий чай, да ещё с лимоном или щепоткой мяты – надёжное средство против головной боли.
– Не суетись, – отказался Архип. – Я пил чай час назад. Просто посиди со мной.
– Если хочешь, я и на ночь у тебя могу остаться, – предложила Ольга, но тут же смутилась. Фраза прозвучала двусмысленно. – Почитаю тебе что-нибудь.
– Я не хочу тебя напрягать, – парень приподнялся на матрасе и сел, обхватив колени. Глаза его были красны, волосы взлохмачены. – У тебя ведь есть свои дела.
– У меня нет никаких дел.
Девушке стало очень стыдно. Наверное, Архип подразумевал, что она снова побежит на свидание с Игорем. Что ж, очередной камень в её огород. А ещё она осознала, что не так уж ждала новой встречи с возлюбленным. Тем более, накануне между ними состоялся неприятный разговор. И вообще, за последнее время эти отношения (если их можно было так назвать) измотали её донельзя. Их и развивать было трудно, и прекратить невозможно.
– Барин говорил, ты очень переживала за меня.
– Конечно, переживала. Ты ведь для меня не чужой человек. Ты помог мне прийти в себя в сложный период. Я до сих пор тебе благодарна.
– Да ладно. Это я тебя благодарить должен.
– Ты бы лучше барину спасибо сказал. Если бы он вовремя не пришёл, вообще неизвестно, чем бы всё закончилось.
– А я и сказал, – ответил крестьянин. – Он у нас очень добрый.
– Да, господин Оболенский – удивительный человек. К тому же, он оказался не только хорошим мужем, но и отцом. А это большая редкость…
Архип хотел брякнуть что-то вроде: «Я тоже всегда хотел быть хорошим папой», но прикусил язык и стал обдумывать, как ненавязчиво узнать у Ольги о её отношениях с Градским.
– У них девочка замечательная, – заговорил юноша. – Очень похожа на господина, особенно глазами, – и, дождавшись, пока собеседница откроет рот, чтобы ответить, выпалил: – Кстати, как у тебя дела с тем мужчиной?
– Архип! Я ведь просила…
Ольга смертельно устала от всех этих вопросов, разговоров, подозрений и даже от самого Игоря. Вчера полдня красилась и гладила платье для встречи, а он даже внимания не обратил! И почему её первой любовью стал именно этот человек? Что она в нём нашла?
– У меня нет сил делать вид, будто мне всё равно!
– Господи, Архип! Ты ведь почти ничего не знаешь обо мне…
– Оля, мы давно живём под одной крышей…
– И что? – девушка хотела развернуть тему, но поняла, как глупо это будет выглядеть. Можно подумать, Игорь очень хорошо её знал! Да ему даже до её увлечений дела не было.
– Я знаю, какой чай ты любишь, каким мылом умываешься по утрам, из каких цветов делаешь свои духи, о чём пишешь в своих тетрадях. Знаю, как сильно ты любишь животных, особенно свою кошку, о чём ты мечтаешь, и мифология каких народов тебе ближе. Я знаю, что ты очень добрая, доверчивая и весёлая. Разве это ни о чём не говорит?
– Да, ты прав. Но, пойми, я не хочу давать тебе ложных надежд! Ты хороший парень и настоящий друг. Но ты ошибаешься, думая, что тебе нужна именно я. Это не любовь. Всего лишь симпатия, она обязательно пройдёт.
– Оля, послушай…
– У тебя ещё будет достойная невеста. А я… Ну, что я? Барин правду сказал, я очень легко подвергаюсь дурному влиянию. Я далеко не такая интересная, какой кажусь тебе, да ещё и порченная. Так что, не мучай ни себя, ни меня.
– Что ты говоришь?
Значение слова «порченное» дошло до Архипа спустя несколько секунд. Как же глупо и пошло оно прозвучало! Оля что, яблоко или молоко? Конечно, он догадывался, что она с Игорем не только под ручку гуляла. Но разве это так важно?
– Какое это имеет значение?
– Большое! – холодно отрезала Ольга. – Не нужна тебе такая жена!
– А ты думаешь, Градский женится на тебе? – увидев, что глаза собеседницы заблестели от слёз, парень взял в свою руку её мягкую ладонь.
– Вряд ли он вообще на ком-то женится, – уже спокойнее ответила девушка.
– Если хочешь плакать, плачь. Я никому не скажу, правда.
– Да просто глупо получается. Я всегда представляла себе первую любовь как что-то чистое, возвышенное, радостное. Взять, например, нашу Дарью Григорьевну: ты видишь, как к ней относится Владислав Константинович. Пылинки с неё сдувает, на руках носит! Хотя они давно живут вместе и воспитывают ребёнка. Обычно чувства со временем утихают, а у них каждый день словно первый. А у меня всё пошло, скучно, нелепо. Мне кажется, я какая-то не такая… Что я не заслуживаю счастья.
– Если тебе так хочется ссылаться на отношения наших господ, я тоже кое-что расскажу, – заговорил Архип, не отпуская чужую. ладонь. – У них далеко не всегда всё было так гладко. Что тут творилось, когда они только познакомились! В каком состоянии Владислав Константинович возвращался в усадьбу – я даже описать не могу. Мы все думали, он либо сойдёт с ума, либо наложит на себя руки. Не стоит ровняться на чужие семьи. У тебя будет своя. Пусть не сейчас, пусть не с этим мужчиной, но обязательно будет.
Впервые Архип осмелел настолько, что изо всех сил обнял девушку. В глубине души он опасался, что та начнёт сопротивляться, но Ольга затихла, уткнувшись ему в плечо. Юноша с улыбкой погладил рыжие волосы.
– Плакать не стыдно. Если плачешь, значит, душа не каменная.
– Для крестьянина ты слишком умён, – сболтнула Ольга и тотчас мысленно обругала себя за бестактность.
– Я уже говорил, что мой дед был умным человеком. Послушай, а можно спросить кое о чём? Если ты не захочешь отвечать, я пойму.
– Спрашивай, – согласилась Ольга.
– Ты говорила, что с пятнадцати лет жила одна. Как так получилось?
– Мои родители погибли, когда мне было около трёх лет. Я их совсем не помню, даже не знаю, что именно с ними произошло. Меня воспитывала бабушка. Долгое время она отказывалась говорить на эту тему, а когда мне исполнилось четырнадцать в ответ на все мои вопросы стала бормотать что-то о страшном пожаре. Я не верю в это, но правды уже не узнать. Вскоре бабушка умерла. Я осталась жить в её маленьком, но уютном доме. Сама растапливала печь, пробовала выращивать овощи, но в тех местах была очень плохая земля. Если тебя интересует ещё что-то…
– Нет, не стоит переступать через себя. На главный вопрос ты уже ответила.
Парень был поражён тем, как отстранённо собеседница рассказывала о своей горькой жизни. Если не прислушиваться к словам, обращая внимание только на интонацию и выражение лица, можно было подумать, что она говорила о погоде или о каше на завтрак. Губы Оленьки дрогнули лишь в момент, когда она упомянула о смерти бабушки. Впрочем, учитывая, сколько времени прошло со времён гибели родителей, наверное, это естественно.
– Пойдём завтра венки плести? – спросил Архип.
– Венки? Но уже осень, цветов совсем немного.
– Но они всё же есть. На два венка хватит. Ты умеешь плести? Если нет, я научу.
– Я умею, – улыбнулась подруга и снова уткнулась ему в плечо.
Юноша не вызывал у неё пламенных чувств, но с ним было так комфортно и уютно, что её начало клонить в сон. Засыпая, рыжеволосая колдунья успела подумать, что такие отношения нужно ценить даже больше, чем её нечленораздельную тягомотину с Градским.