Призрак Самурая

Глава 1: Казнь техникой мёртвых

Десять лет тишины разбил звук одного удара.

Не громового, не яростного, а точного, как удар мастера-краснодеревщика, расщепляющего драгоценное полено вдоль волокон. Звук был приглушённым, почти вежливым — короткий свист разрезаемого воздуха и едва уловимое шуршание, когда лезвие прошло сквозь шелковую ткань, кожу, плоть и между рёбер, чтобы найти то, что искало. Всего один удар.

Рэн узнал его, даже не видя тела.

Он стоял на краю внутреннего сада покоев советника Ёситаки, впитывая детали утра, ещё не осквернённого криками. Его старый нос, который много лет назад мог уловить запах страха за сотню шагов, теперь улавливал лишь запах влажного песка после ночного дождя, аромат цветущей османтус-сливы и… что-то ещё. Металлическую ноту, но не кровь. Что-то водянистое, почти стерильное.

«Ласточкина слеза», — прошептал он про себя, и слова повисли в воздухе, как призрак.

Техника, не имевшая официального названия в свитках боевых искусств. Та, что передавалась шёпотом в тёмных коридорах школ кэн-дзюцу. Удар, при котором лезвие входит под специфическим углом между четвёртым и пятым ребром слева, минуя основную костную защиту, чтобы пронзить сердце снизу вверх. Смерть наступала почти мгновенно, но не от массивной кровопотери, а от мгновенного прекращения работы органа. Говорили, что жертва даже не успевала понять, что убита, — только чувствовала странную прохладу в груди, будто глотнула зимнего ветра, а затем — тьму. Создатель этой техники, самурай по прозвищу Курозан — Чёрный — был публично обезглавлен на главной площади десять лет, три месяца и четырнадцать дней назад. Рэн знал это, потому что присутствовал. Потому что подписал протокол освидетельствования тела.

И теперь эта техника, эта подпись из прошлого, вернулась.

— Рэн-доно, — к нему приблизился молодой офицер стражи, его лицо было бледнее утреннего тумана. — Они… они ждут вас внутри.

Рэн кивнул, не глядя на него. Его взгляд скользил по отполированным до зеркального блеска половицам веранды, по идеальному гравию сада, по безупречной струйке воды в каменном цукубаи. Ни следов борьбы. Ни намёка на вторжение. Мир, застывший в совершенной гармонии, если не считать того, что в его центре лежал мёртвый человек.

Он вошёл в покои.

Воздух здесь был гуще, пропитанный запахом дорогих благовоний сандала и чем-то сладковато-тяжёлым — запахом открытых внутренностей, который Рэн ненавидел всей душой, но который стал частью его жизни, как тень частью тела. Комната была просторна и аскетична, в соответствии с декретами о «простой жизни для слуг народа». Простой жизни, которая включала в себя шёлковые свитки династии Мин, лаковую панель с изображением летящих журавлей и небольшую, но бесценную коллекцию чайных чашек.

Советник Ёситаки лежал лицом вверх перед низким столиком для письма. Он был одет в ночное кимоно из тёмно-синего шелка. Выражение его лица было странно безмятежным — лёгкое удивление, будто он только что услышал неожиданную, но интересную новость. Если бы не аккуратное, почти невидимое на тёмной ткани пятно размером с монету над левой стороной груди, можно было бы подумать, что он задремал за работой.

Но Рэн видел больше. Видел, как неестественно плоско лежало тело, как расслаблены были пальцы на руке, откинутой в сторону. Видел тончайшую линию, проступившую на шелке вдоль разреза, который был так мал, что его можно было принять за складку. Удар был нанесён сверху, когда жертва сидела. Быстро, без предупреждения.

— Вода, — сказал Рэн, не отрывая глаз от тела.

— Простите, доно? — переспросил капитан стражи, грузный мужчина с лицом, на котором беспокойство боролось с раздражением.

— Из раны вытекла вода. Не кровь. Посмотрите на пол.

Все посмотрели. Вокруг тела, на темном полированном дереве, лужа была не алой, а прозрачной, с лёгким розоватым оттенком. Она отражала свет сёдзи, делая пол похожим на кусок мокрого янтаря.

— Как это… — начал капитан.

— «Ласточкина слеза», — оборвал его Рэн. — Лезвие проходит так чисто и быстро, что сердце останавливается раньше, чем оно успевает выбросить кровь в аорту под давлением. А в грудинной полости всегда есть небольшое количество жидкости. Она и вытекает. Крови почти нет. Это не убийство в гневе. Это хирургическая процедура.

Он опустился на колени рядом с телом, игнорируя испуганный вздох капитана. Его старые колени хрустнули, напоминая о годах, проведённых в сырых подземельях и на холодных каменных полах залов суда. Он не был врачом, но за десятилетия работы следователем при дворе он видел достаточно смертей, чтобы написать энциклопедию о способах покинуть этот мир.

Его взгляд скользнул по столу. Бумаги, аккуратно разложенные. Кисть, положенная на подставку. Чернильница, закрытая. Ничего не опрокинуто. Ничего не сдвинуто с места. Убийца вошёл, ударил и ушёл. Или жертва знала его и не воспринимала как угрозу до самого последнего мгновения.

И тогда он увидел это.

На стене, в самой луже вытекшей жидкости, лежала смятая, размокшая бумажка. Рэн аккуратно подцепил её кончиком бамбуковой палочки для еды, которую всегда носил с собой. Бумага начала расползаться, но изображение ещё можно было разобрать. Грубая, лубочная гравюра, отпечатанная на дешёвой, серой бумаге. Такие продавали в трущобах за гроши уличные торговцы. На ней был изображён стилизованный силуэт воина в устрашающих, рогатых доспехах — образ, более мифический, чем реальный. В его руке — длинный, изогнутый клинок. А внизу, жирным, неумело начертанным иероглифом: 義 — «ги». Справедливость. Долг. Правосудие.

Чёрный самурай. Легенда, которая не должна была вернуться.

— Что это? — прошипел капитан, приближаясь.

— Памятка, — мрачно сказал Рэн, кладя гравюру на чистый лист бумаги. — Визитная карточка. Или вызов.