Про любовь к нагам

Глава 1.

В кабинете Амалаяни было зелено от лиан и тихо от уважения к ее настроению. Это была не просто тишина — это была тишина людей, нагов, духов и даже мебели, которые прекрасно знали: если Амалаяни довольна — Вайраджин цветет, если нет — погода начинает нервничать.

На низком столе лежали свитки. Они появлялись один за другим — с золотой пылью, легким хлопком воздуха и видом «извини, но это срочно». Мир, казалось, считал своим личным долгом подбрасывать ей работу.

Амалаяни развязывала ленты и читала вслух, чтобы не сорваться в сарказм только внутри себя:

— «Верни мужу волосы на голове…» — она вздохнула. — В молодости были, теперь нет, я скучаю…

Она положила в стопку «нет».

— Волосы — это характер. Характеры я не чиню… по понедельникам.

Новый свиток лег ей на ладони. Она открыла. Закрыла. Положила.

— «Сделай, чтобы свекровь стала святой»… — короткая пауза. — Гм. Это звучит как покушение.

И именно в этот момент Шаяссараян решил, что он больше не может смотреть на богиню удовольствия, которая сидит и мучается бумагой без него.

Он не вошел. Он втек.

Змеевидное тело скользнуло по мрамору так тихо, что звук был не слышен, но ощутим — как шелест травы перед броском. Чешуя королевской кобры поблескивала оливковым и черным, рисунок капюшона то наплывал на его спину, то исчезал, как настроение. Верхняя половина тела — гибкая, нагло-красивая. Волосы густые, темные, с зеленоватым отливом, украшены золотой нитью. На руках — браслеты, на ухе — рубин, на шее — цепочки. Как всегда, немного «слишком», и он гордится этим.

И да — выглядел наг так, будто собирается на фестиваль богинь и певчих юношей одновременно.

Раздвоенный язык мелькал постоянно, как дыхание: цсс… тсс-цсс…

Он вкушал запахи комнаты и ее настроение. Особенно — ее настроение.

Шаяссараян скользнул к креслу, обвил ножку, поднялся выше, проигнорировал приличия и гравитацию, и устроился почти рядом с ее плечом, как живое дорогое украшение, которое само себя выбрало.

— Тебе не кажетссся, — прошептал он прямо в ей ухо, едва коснувшись кожи холодным раздвоенным языком, — что богиня удовольствия занимается подозрительно большим количеством безрадостных бумажек?

Она не отвела глаз от свитка.

— Кое-кто, — мягко сказала Амалаяни, — очень хочет превратиться в учебную ящерицу для послушников-жрецов.

— Ящериц тоже любят, — уверенно ответил он, — но маленькую змейку — больше.

Он перетек перед ней, закрывая часть стола плечом, и наклонился так, чтобы его волосы мягко касались ее руки. Браслеты звенели нарочно. Он вытянулся полукольцом вокруг кресла, потом вторым, затем третьим — не связывая, но намекая, что это легко устранимо по заявке.

— Я мешаю? — спросил он голосом существа, которое не знает такого варианта ответа, как «да».

— Удивительным образом, да, — ответила она.

— Прекрасно, — удовлетворенно прошипел он. — Значит, маленькая змейка все делает правильно.

Язык щелкнул. Он проверил:

Его задача была проста и одновременно сложна: Амалаяни должна быть довольна. Гарем богини - огромный, жрецы — старательные, массажисты — божественны, музыканты — бесподобны. Но сейчас она была одна, и он решил, что это вопиющий организационный сбой.

— Ты ела? — тут же спросил он. — Ты спала? Спина болит? Волосы расчесывали? Кто сегодня отвечает за твое настроение? Им уже страшно?

— Шая, — сказала она.

— Да? — моментальная готовность.

— Никого нельзя кусать.

Он вздохнул, рисунок капюшона едва тронул плечи.

— Даже чуть-чуть?

— Даже мысленно.

Он печально повис у нее на коленях подбородком, как трагедия индийского театра.

Новый свиток упал на ее колени, как капля дождя до муссона. Наг выпрямился и совершенно бесстыдно накрыл свиток своими ладонями.

— Не хочу, чтобы ты читала чужие просьбы, — сказал он. — Хочу, чтобы ты слушала мои.

— А если я откажусь? — спросила она, приподняв бровь.

— Тогда я стану особенно обаятелен, — мрачно пообещал он и перешел к практике.

Он скользнул за ее спину, наклонился так близко, что его густые темные волосы щекотали ее шею; холодный кончик языка коротко коснулся кожи у виска. Плечи у него едва заметно разошлись — капюшон наметился тенью: не угроза, а поза «посмотрите, какой я прекрасен и трагически недолюблен».

— Ты пахнешшшшь благовониями и властью, — прошипел он. — А я — талантлив, красив и невыносим. Нас связывает судьба и мой непростой характер.

Свиток под его ладонями жалобно хрустнул.

Амалаяни положила ладонь на его щеку и чуть повернула к себе лицо нага.

— Шаяссараян.

Он замер.

— Да? — надежда в голосе расцвела быстрее джунглей после дождя.

— Убери руки со свитков.

Он театрально вздохнул и не убрал.

— Сначала поцелуй, — нагло предложил он. —Для благополучия страны. Ради фермеров. Подумай о людях.

Она смотрела на него секунд пять. Потом улыбнулась — тихо, опасно, очень по-настоящему.

— Шая…

— Да?.. — он уже победил весь мир внутри себя.

— Если ты сейчас же не уберешь руки…

Он убрал. Молниеносно. Но остался так близко, что уступкой это можно было назвать только из уважения к словарю.

Новый свиток проявился в воздухе и упал ей на колени. Она взяла его.

Наг снова переплелся вокруг ножек кресла, лениво чертя хвостом узоры на полу, и буркнул:

— Ладно. Маленькая змейка подождет. Но будет ждать красиво. И с намеками.

И ждал. Очень выразительно ждал.

Свитки рождались и рождались. Один, другой, третий — про дождь, про соседей, про коров, которые ведут себя подозрительно философски.

И вдруг воздух перед ней потяжелел. Не вспыхнул ярко — наоборот, померк. Золото проявилось не светом, а холодным блеском, как лунная дорожка на воде. Свиток не упал — он лег, как кладут ребенка.