Проблема для бандита

Глава 1

– Тебя бандиты либо убьют, либо продадут, – заявляет подруга. – Но так-то – идея огонь, отвечаю.

Вот есть у меня чуечка, что подруга такую себе затею предложила. Поехать на непонятный склад, чтобы найти тему для статьи.

Не дружите с журналистами, мой вам совет. Вечно в какую-то задницу отправят.

Но с другой стороны – это хотя бы денег принесёт. Потому что зарплата практиканта в больнице – такое себе удовольствие.

Так я и оказываюсь возле какого-то базара. Точнее, это скорее склад – судя по ангарам.

Я быстро расплачиваюсь с таксистом, стараясь не рыдать над суммой. Но подруга обещала всё возместить.

Выскакиваю на улицу, натягивая воротник посильнее, чтобы прикрыть лицо. И едва на землю не падаю, когда замечаю какого-то мужчину в униформе медбрата.

Он выбирается из красного седана, сжимая в руках белый пластиковый ящик. Холодильник для органов?!

Нет. Не-а. Нет!

Это точно не та тема статьи, за которой меня отправляла подруга. Но любопытство пересиливает.

Мне показалось… Я только закончила смену в больнице, не спала миллион часов. Вот и видится всякое.

А если нет… Это ужасно! Дико! Это сенсация!

Голова разрывается от мыслей, а ноги сами несут меня вперёд. Я просто проверю! И тогда позвоню подруге, расскажу ей всё!

Проведу маленькое расследование, обследую, что здесь находится. И тогда вместе с подругой вернемся для настоящего расследования.

И отца прихвачу! Он быстренько прикроет всех бандитов, когда узнает, что тут творится.

Сейчас не могу. Он с подозрением относится к моим историям после того, как я рассказала о нашей санитарке.

Клянусь, она тайком демонов вызывает в операционной! Но мне никто не поверил почему-то…

Ну ничего, до неё я тоже со временем доберусь! Главное пережить этот поход, и всё будет хорошо.

Не давая себе времени одуматься, я залетаю в помещение следом за странным медбратом.

Ангар действительно оказывается складом. Узкий длинный коридор, железные двери по разные стороны. А впереди – развилка.

Внутри морозно, холодок бежит по спине. Меня до костей пробирает, дрожь становится сильнее. Больно становится от того, насколько мне тревожно.

Замечаю спину мужчины, мелькнувшую на повороте. Я бегу за ним, на ходу доставая телефон. Дрожащими пальцами включаю запись видео, чтобы заснять всё.

Липкая паника разливается по коже, вызывая неконтролируемую дрожь. Перерезает нервные окончания, мешая двигаться.

Я сворачиваю на развилке и замираю, отчаянно крутя головой. Его нигде нет! Только две закрытых двери.

Он направо или налево пошёл? Куда?!

Я в очередной раз проклинаю подругу, которая сегодня на смене уселась на мои очки. И теперь зрение не такое чёткое.

А я могла бы заметить что-то! Увидеть, разглядеть… Было бы больше деталей для статьи, которая взорвёт все рейтинги!

Я подкрадываюсь к левой двери, вжимаю щеку в железо. Стараюсь услышать хоть что-то.

Металл холодит ещё сильнее. Беспокойство скручивает нервы, рвёт их на жалкие клочки. Даже дышать боюсь.

От страха и волнения у меня начинает кружить голова.

Сердце бьётся сильно и гулко, отдавая болезненной пульсацией по всему телу. Начинается аритмия.

Вот так. Умру от того, что сердечко не выдержит, и не смогу доказать правду.

За колотящимся пульсом ичего не слышно! Я наваливаюсь чуть сильнее, различая отголоски мужских голосов. Кажется, кто-то упоминает «мясника»…

Медбрат точно там! Нужно лишь различить пару слов и…

Внезапно опора пропадает, и я проваливаюсь в пустоту. Запоздало понимаю, что дверь распахнулась.

Коленями я сильно бьюсь о землю, кожа тут же начинает зудеть и разносить волны боли по телу.

Ладони горят, врезавшись в гравий. Мелкие камушки оставляют красноватые следы.

Я резко вскидываю голову, глотая крик. Помещение забито огромными мужчинами и какими-то деревянными ящиками.

Гробы?!

– Это что ещё за хуйня? – рявкает один из них. – Что за девка?

Мужчина выступает вперёд, и другие чуть отступают, моментально выдавая его лидерство.

Я сглатываю, разглядывая амбала передо мной. Ой, мамочки, не похож он на случайного продавца с базара…

На нём явно дорогой костюм, идеально обрамляющий мощную фигуру. Мужчина высокий и массивный.

На его фоне я, уверена, буду казаться не больше букашки. До у него лапища больше, чем моё лицо!

Он двигается в мою сторону, точёные мышцы его тела напрягаются, демонстрируя силу.

Лицо у него слишком правильное, почти красивое, но всё портит жёсткость линий. Скулы острые, словно ножи. Челюсть – квадратная, тяжёлая.

Он смотрит на меня так, что внутри всё обрывается. Двигается неторопливо, но с какой-то хищной уверенностью.

Глава 2

Тело вздрагивает, дыхание обрывается. У меня реально ощущение, что сердце вот-вот уйдёт в фибрилляцию. Паника цепляется когтями за каждую клетку.

Я качаю головой. Не в знак отрицания даже, а как животное, что пытается стряхнуть удавку.

Он сидит на корточках, и, Господи, кажется, что всё помещение заполнено только им одним. Я смотрю снизу вверх – и шея затекает, потому что глаза не могут оторваться.

Боюсь моргнуть, боюсь хоть на секунду выпустить из-под прицела эту угрозу.

Массивный. Слишком массивный. Костюм сидит так, словно ткань натянута на бетонные блоки.

– Я… – у меня голос срывается в хрип. Горло сжало спазмом, будто трахея перекрыта. – Я вообще с работой не очень дружу… Я это… Всё ломаю. Ничего нельзя доверить! Руки вообще всё сгибают, так что…

– Так что будешь ртом отрабатывать, – чеканит. – Заглатываешь хорошо или как?

Я застываю. Секунда – и организм уходит в полный ступор. Дыхание блокируется, лёгкие схлопываются. По венам бежит не кровь – жидкий ужас.

Меня начинает трясти, словно у меня озноб от лихорадки сорок градусов. Но это не инфекция, это чистый страх. Меня сковывает до судорог.

– Ч-что? – выдыхаю, и голос звучит так тонко, что напоминает писк кардиомонитора перед остановкой сердца.

Но у меня другой диагноз. Идиотка в терминальной стадии. Случай запущенный, метастазы – по всей жизни.

Сенсацию я, видите ли, нашла. Потомственная камикадзе, мать её.

Подруга будет писать не разоблачение, а некролог в мою честь. И даже не талантливый. А коротенький такой: «Храбрая, но тупенькая. Пошла на склад – и осталась там навсегда».

Я как будто вне тела, будто в фильме – камера отлетела, и теперь я наблюдаю за собой со стороны.

Пальцы сурового незнакомца крепче сжимают мой подбородок. Большой палец скользит по моей нижней губе.

Тёплая подушечка, чуть шероховатая. Она скользит по нижней губе, надавливает, оттягивает её вниз.

Это не нежность. Это акт агрессии. Демонстрация власти. Он как хирург с зажимом в руке – решает, резать или нет.

– Ну? – цедит он, наклоняясь ближе. – Ответа не будет? Придётся на практике всё проверять?

– Нет! – срываюсь на хрип. – Я… Это… У меня кусательный рефлекс! Нельзя! Гиперреактивность мышц челюсти! Клац, и всё!

Я тараторю, как на экзамене по физиологии. У меня язык сам выбирает слова, потому что мозг уже всё – в кому ушёл.

А мужчина смотрит. Молча. И, кажется, его даже не смущает поток медицинского бреда. Скорее – развлекает.

Я чувствую, как подушечка его пальца чуть пульсирует на моей коже. Я дёргаюсь, как от ожога. Резко отшатываюсь от его руки, и в следующую же секунду заваливаюсь на задницу.

Падаю тяжело – копчиком о гравий. Боль такая, будто мне туда скальпель воткнули и провернули пару раз. По позвоночнику расходятся вибрации, как по голому нерву.

Слёзы мгновенно подступают – не от боли даже, а от шока. Я отползаю назад, дрожа и всхлипывая. Пальцы цепляются за гравий, сдирая кожу.

Страх буквально забивает каждую пору, скручивает нутро. У меня кружится голова от ужаса.

Мужчина поднимается с корточек и… Черт. Он становится ещё выше. Ещё шире. Будто гора встала и смотрит на тебя сверху, прикидывая, с какого склона тебя скинуть.

Я отползаю ещё, а потом кое-как дёргаюсь вверх. Встаю. Неуклюже, резко, соскальзывая ступнёй. Ноги ватные. Тело трясёт. Мышцы отказываются служить.

Взгляд лихорадочно бегает, цепляясь за деревянные ящики. Я замечаю, как из одного торчит… Приклад.

Это не трупики.

Это автоматы.

Полный, мать его, склад оружия.

– Господи, – выдыхаю я почти шёпотом.

Меня прошибает липкий холод. Грудная клетка стягивается. Пульс скачет. Я начинаю понимать, в какие неприятности влипла.

– Я просто с инспекцией пришла! – взвизгиваю, задирая руки, будто они способны отразить его взгляд. – Проверка складов, ага! Я просто… Очень старательно всё делаю!

– Старательных люблю, – тянет он, надвигаясь.

– Всё проверяю старательно! И случайно не туда зашла. Но я вижу, что здесь всё в порядке! Абсолютно! Не буду вам мешать. Напишу про вас отчёт и… И ничего вообще не напишу!

Мужчина хмурится. Лицо меняется. Скулы становятся резче, как будто кожа натянулась на них до предела. Губы стискиваются в одну жёсткую линию

Он раздражён. Я чувствую это кожей. Его злость – как радиоактивный фон. Я будто в шаге от дозы, несовместимой с жизнью.

Я не жду своей кончины. Разворачиваюсь и бросаюсь к двери. Пальцы почти касаются ручки…

И тут меня резко дёргают назад. Я вскрикиваю. Предплечье обжигает. Хватка бандита – как железный зажим. Его пальцы врезаются в кожу, травмируя ткань.

Я отлетаю назад, врезаясь в мужчину. Охаю от того, что это больно. Потому что как будто с КАМАЗом столкнулась на скорости.

Глава 3

У меня замирает всё. Он ведь действительно не шутит. Мороз идёт по коже. Тело начинает вибрировать, как будто кто-то включил режим «дрожь максимальная».

Я хватаю воздух губами, но толку ноль – он не доходит до лёгких. Я не понимаю, что мне говорить и как выкрутиться.

– Надо сказать мяснику, что пора сваливать, – шепчет кто-то.

– Сейчас? Ты ебу дал? – шипит второй. – Скоро он…

– Завалите!

Главарь рявкает, содрогая воздух. Вибрации от него будто бьют по груди. Охранники вытягиваются, как по команде.

Я чувствую, как его агрессия будто пронзает не их, а меня. Он здесь главный, и это ощущается каждой клеточкой.

Такого слушаются без «почему». Ему не отвечают. Его боятся.

Я кручу головой, как будто пытаюсь проснуться. «Мяснику» – сказали они.

Это не звучит, как милый фермер с домашними баранками. А скорее кличка для жестокого бандита.

Это про него. Про того мужчину, что меня держит.

Я кривлюсь. Это слово само по себе мерзкое. Кровавое. Пугающее. И клички ведь не просто так дают.

Это же не прозвище на утреннике в детсаду. Это метка. И если его зовут Мясник…

То вряд ли он будет добрым дяденькой. Скорее тем, кто режет без сомнений.

Я начинаю отчётливо понимать, что он со мной может сделать. Если он и правда такой, как зовётся. То «раздеться» – это не худший сценарий.

Это вообще может быть прелюдией к чему-то, после чего останется только собирать меня по кусочкам.

– Ну? – его голос вновь прорезает воздух. – Хули не спешишь раздеваться?

– Я не… – срывается с языка. – Так нельзя! Я не буду!

– Жить, знач, тоже не будешь?

– Нет! Да! То есть… Я буду! Я хочу жить! Очень! Безумно! Прямо сейчас, в эту минуту! У меня вообще много планов! Я хотела собаку завести! И диплом дописать! И жить – желательно, не на складе, не в плену и не в гробу! Но так ведь не правильно! Секс за жизнь? Это гнусно! Это как… Как вымогательство, только с обнажением! Я слишком молодая, слишком неопытная и – боже мой, у меня трусы с пандой! Я не готова умирать в трусах с пандой!

Я тараторю, как сумасшедшая. Лицо пылает. Сердце скачет. И всё внутри вопит: «Ты что творишь, дурында?! Он же Мясник!»

Но я продолжаю нести ахинею. Потому что молчать страшнее.

– Заканчивай барахлить, – обрывает он. – Ты только что задвигала, что хочешь жить. Я тебе сказал условие.

– Но это… – всхлипываю, чувствуя, как язык заплетается от ужаса.

– Значит, жить ты не особо хочешь. Вот и всё.

Он говорит это так просто, как будто перечисляет ингредиенты для борща. Только вместо свёклы – моя жизнь.

Я сглатываю. Тело трясёт. Он всё ещё держит меня, и я чувствую каждый его палец – горячий, сильный, жёсткий.

Жар от его ладоней прожигает через куртку. Кожа под ней будто покрыта ожогами. Он не давит сильно, но этого достаточно, чтобы в каждом нервном окончании вспыхнуло: опасность.

Я не могу дышать. Мне тесно в своём теле. Тесно в мире, где я – просто ошибка системы, случайно оказавшаяся в чужой криминальной реальности.

Я реально в заднице. Просто так меня отсюда не отпустят. Никто не откроет дверь и не скажет: «Ой, извините, обознались. Возвращайтесь домой, мисс».

Главарь может сделать что угодно. Всё, что захочет. Ему не надо моего согласия. Он и не спрашивает. Он диктует. Он решает.

И я ничего не смогу сделать. Не смогу бороться с этой мужчины. Силы не хватит даже на то, чтобы разок ощутимо ударить.

А ему достаточно хмыкнуть – и я уже в нокауте.

И ведь по его лицу видно: он привык получать что хочет. Его не учили клянчить. Его не учили сдерживаться.

Он берёт, что хочет. А что надоело – ломает.

– Я хочу жить… – пищу я. – Но…

– Но не через трах жизнь зарабатывать? – цедит он. – Значит, нехуй пиздеть про «всё готова». Иначе это «всё» и потребуют. Ясно?

Он смотрит на меня зло. Его взгляд – это как гвоздь: острый, тяжёлый, беспощадный. Пронзает, прибивает к месту, как дохлую бабочку на экспозиции.

Я киваю. Как пластмассовый болванчик в машине у таксиста. Пульс подскакивает к небесам. Руки дрожат, грудь сдавлена.

– Значит так, – бросает он резко. Его голос меняет тон: из хищного – в командирский. – Времени с тобой разбираться у меня нет. Сейчас ты сваливаешь отсюда нахер. Что здесь видела – никому не говоришь. Вообще. Ни звука. Пикнешь – будешь расплачиваться.

Я снова киваю. Ещё быстрее. Не верю. Не понимаю. Меня… Отпускают? Он правда… Не будет держать? Я ещё могу уйти? Я ещё могу жить?

Внутри поднимается крошечная, неуверенная искорка. Робкая, как свечка на ветру. Надежда. Я не смею ей верить.

– Балласт в виде тебя мне не нужен, – продолжает он. – Твои доки сейчас посмотрят и пробьют. Где-то всплывёт инфа о тебе – тебе конец. Без лишних телодвижений. Понятно?

Глава 4

Меня бросает в холод. Как будто внутрь ввели ледяной физраствор. Дрожь начинается с кончиков пальцев и разбегается по телу.

Такое обычно ничем хорошим не заканчивается! Никто не возит девочек «с собой», чтобы подарить им турпутёвку в Египет.

Особенно такие, как он. Такие дарят только травму, панику и закрытый багажник.

Амбалы зажимают меня с двух сторон. Один хватает за локоть, другой – за плечо. Я взвизгиваю, но звук тонет в шуме.

– Нет! Пожалуйста! – пытаюсь вырваться. Бесполезно.

Меня тянут. Резко. Жёстко, грозя что-то вывернуть или сломать. Никакого уважения к анатомии. Спина выгибается, ноги путаются. Я почти не иду – меня тащат.

Болит всё. Плечо выкручивают, локоть будто разъединяют от сустава. Коридор мелькает перед глазами. Металл, бетон, двери, тени.

Сердце стучит в ушах, как отбойный молоток. Ритм – аритмичный, срывающийся. Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание.

Меня вытаскивают на улицу. Гравий хрустит под ногами. Сирена звучит всё громче и ближе.

Пожалуйста. Пусть полиция поскорее приедет! Пусть меня спасут. Я готова сама запрыгнуть в наручники, только пусть вытащат отсюда!

– Помогите! – кричу, срывая голос. – Помогите, пожалуйста!

Меня дёргают сильнее. Один из амбалов толкает, прижимая к боку. Цедит сквозь зубы:

– Закрой пасть, пока язык не оторвали.

Всё внутри обрушивается. Сердце тарахтит, как при фибрилляции. Меня заталкивают в фургон. Грубо. Без церемоний.

Я даже ногой не успеваю нормально заземлиться – просто лечу вперёд, врезаюсь в холодный металлический бортик.

Дверь с грохотом захлопывают. И всё. Звук сирены исчезает, как будто его выключили. Свет – тоже. Остаётся только темнота. Давящая. Мерзкая.

Я остаюсь в металлической коробке без окон. Мозг кричит, что это камера перед расчленёнкой. Или мобильный морг.

Я пытаюсь вдохнуть, но кислород не попадает в лёгкие. Словно у меня началась паническая атака, пережимающая трубочки.

Лёгкие поднимаются, опадают, но воздуха всё равно не хватает. Грудная клетка будто стала теснее.

Фургон резко дёргается – и трогается. Я не удерживаюсь и сползаю вниз, на пол.

Я не понимаю, что делать. Нет никакого сценария, как выбираться из фургона с бандитами.

Отползаю в угол, прижимаюсь к стене. Я стараюсь держаться за железо, чтобы не скользить, не кататься по полу.

Но фургон едет быстро. Дорога – будто по адским кочкам. Меня подкидывает. Впечатывает. Трясёт.

Я дрожу от дороги и от страха. Как будто нервная система решила сыграть в маракасы.

Меня везут в лес. Ну да. В какие ещё места везут в таких фургонах? Не в боулинг же.

Сейчас они остановятся, откроют двери – и всё. Краткий итог: смерть. Или кое-что похуже. Потом смерть. А потом, может, закопают. А может, и на органы.

Я, между прочим, довольно свежая. Состояние печени – удовлетворительное. Почки – две. Сердце, правда, с перебоями, но для пересадки сгодится.

Хотела найти торговцев? Ну вот, супер, стану их главной жертвой.

Я не уверена, сколько длится поездка. По ощущениям – вечность. А заканчивается тем, что амбалы возвращаются.

Они накидывают мне на голову какой-то мешок, снова тащат куда-то. По ступенькам вниз.

Так я и оказываюсь в подвале. Сижу на стуле, хорошо хоть без мешка. Вокруг темно, всего одна лампочка мигает под потолком, отбрасывая причудливые тени.

Стены – бетон, неровный, облупленный. Очень сильно пахнет сыростью. И я даже думать не хочу, какие инфекции тут можно подхватить.

Этот подвал выглядит как тот, куда в фильмах затаскивают жертву маньяка. Только в моём случае – не кино. Не маньяк.

Мясник. Тот самый, что стоит сейчас передо мной.

Он хватает другой стул, разворачивая его спинкой вперёд. Усаживается, наваливаясь торсом на спинку. Локтями упирается, пристально смотря на меня.

Лицо хмурое. Ноздри чуть раздуваются при каждом вдохе. Желваки дёргаются на лице, выдавая его гнев.

Он не просто пугает. Он вызывает телесную реакцию. Не мурашки – жуки. Мерзкие, тёмные, с лапками. Ползают под кожей, по позвоночнику. Скребут в рёбрах.

Я сглатываю. И взгляд прилипает к его пальцам. Я не фетишистка, честно! Просто они длинные. Сильные. Прочные. Красивые, ладно. Черт с ним. Но главное – в этих пальцах нож.

Самойлов крутит его, как ручку. Одной рукой. Легко. Как будто это не оружие, а игрушка. Подкидывает. Ловит. Разворачивает на пальцах. Опять. Опять.

И каждый раз я замираю. Живот втягивается, грудь сжимается. Как будто внутри всё подвешено на нитках – и каждая ниточка рвётся.

Я не могу дышать. Только слежу за тем, как лезвие скользит в воздухе, как будто ищет, кого поцарапать.

– И чё с тобой делать? – хмыкает Самойлов, зажимая лезвие двумя пальцами. – А?

Глава 5. Самойлов

Вот что с этой девчонкой делать?

Кто-то сверху решил, что мне проблем, блядь, мало. Решил подобное «счастье» сверху докинуть.

Курю в кабинете. Взгляд бросаю на экран, куда видео с подвала выводится.

Девчонка крутится на стуле, глазищами выискивает помощь.

Фыркает, сдувая пряди. Недовольно морщится, губы пухлые поджимает.

После – прямо в камеру зыркает, словно почувствовала внимание. Такие интуитивные, жопой чуют опасность.

И всё равно лезут.

Проблемная. А на проблемных у меня табу. Таких я сразу из жизни вырезаю.

Базара нет – девчонка симпотная. Простенькая, но цепляющая.

То ли этим прищуром лисьим, то ли острыми чертами лица. Так и так – лиса.

Красивая. Такую приятно трахать, пока голод утоляешь. Всё есть для того, чтобы мужика завести.

Но шлюх у меня достаточно, несколько – на личном содержании. Кого не позову – приедут быстро, помогут напряжение снять.

А эта…

Нестерова Яна Леонидовна…

Постукиваю её паспортом по столу, всматриваюсь в экран. По докам девочка чистая.

Ни приводов, ни мутных типов рядом. В меде учится, в больничке подрабатывает.

Всё по красоте, ноль поводов её в чём-то подозревать.

Только не нравится мне то, что она на мою «приёмку» завалила. В момент осмотра оружия ввалилась.

И вроде сама перепугалась, нихера не шарила. А вроде и подозрительно это, не нравится.

Каков шанс, что девка случайно не туда свернула? Минимальный.

А я в риск играть не люблю.

Но и что с ней делать – не ебу. Мне такие подарки в виде пленниц не нужны. Я по-другому дела решаю.

Девчонка подскакивает со стула, привлекая внимание. Мельтешит, скачет по подвалу.

Тонкими пальцами взмахивает, обтягивает кофточку вниз.

Натягивает ткань ладошками, будто хочет спрятать, но выходит наоборот – подчёркивает круглую двоечку.

Красотка. Не затёртая. Явно не шлюшка. И вроде нихера особенного в ней нет, но внимание притягивает.

Так-то на разок можно, но…

– Демид, – в кабинет заваливается Егор, мой помощник. – Серый там ждёт, что ему за проёб будет.

– Пусть ждёт, – скалюсь, захлопывая крышку ноутбука. – Может посидит, думать научиться, блядь.

– Решил, что с девкой делать? Её отпускать нельзя. Иначе сдаст легко.

– И что предлагаешь? В качестве экзотической зверушки держать до старости? Или грохнуть?

Егор кривится, описывая наше общее отношение к ситуации. Мокруха это одно дело. В нашем бизнесе это не обойдёшь.

Но девок мы не трогаем. Даже у самых отбитых должны быть принципы. Дети, старики и девки – неприкосновенны.

Это база, блядь. И я этой базы придерживаюсь.

А теперь из-за трепливого ублюдка это всё под вопросом.

Не по моей вине, но на моей ответственности.

– Я бы её оставил, – цедит Егор. – На время. Пока всё не рассосётся. Потом отправить за границу или в клинику. Можно оформить ложный диагноз. Типа шоковое расстройство, травма – пусть лечится.

– Хочешь сказать, придурошную из неё сделать?

Морщусь. Не заходит эта идея. Хорошая, сука, Егор редко хуевые идеи предлагает.

Но не нравятся.

Обколют её, поломают нахрен. Она может и оклемается, но прежней не будет. Потаскают девочку.

Жалко.

Прокручиваю в пальцах её паспорт. Чистая же…

– Короче, – цежу, бросая паспорт Егору. – Сейчас не до девки. Отправить домой. Поставить наблюдение. Прослушку. Пусть смотрят.

– А если начнёт пиздеть?

– Дорогу в подвал ты, вроде, помнишь. Засунем обратно. Сейчас она на базе мне мешает. Пусть валит, но под присмотром. Два сменщика проще, чем девка под боком.

Егор явно несогласен, но молчит. Своё место знает. Да и понимает, что причин держать нет. Не подосланная она.

Проверку прошла, шорохов не наделала, значит – домой. Но не без глаз. Так лучше, чем за ней здесь наблюдать.

Я люблю порядок. Девок – в постели. Проблемы – на складах. А не наоборот.

Разваливаюсь в кресле, щёлкаю по тачпаду. Экран загорается, и меня встречаю призывной позой – жопой кверху.

Буквально, блядь.

Девчонка изогнулась, выпятив пятую точку. Джинсы натянулись на заднице, очерчивая.

Ещё бы повиляла тут для…

Блядь, реально виляет. Ещё и прогибается в пояснице, словно пытается получше свой товар продать.

А после потягивается, медленно поднимаясь. Тонкой стрункой вытягивается, демонстрируя худобу.

Глава 6. Самойлов

Я вздыхаю сквозь стиснутые зубы, ладонь замирает на крышке ноутбука. Всё, блядь, кино продолжается.

Мне это не нравится. Не по моей линии. Не по моим правилам. Я не люблю, когда в моём поле – чужая хуета происходит без предупреждения.

Вибрирует мобила.

– Да, – отвечаю.

– Демид, там какая-то херь происходит. К девке ввалились. Непонятные ребята, – Егор коротко сообщает.

– Знаю.

– Нам вмешаться?

– Пока нет.

Я щёлкаю пальцем по столу, глядя на экран. Один из амбалов едва рожей не впечатывается в камеру. Не из местных. Таких не знаю среди братков.

Не моя зона ответственности. Я свою линию закрыл. Девку проверил, обставил. Отпустил. Дал шанс.

Если она теперь вляпалась в чужую разборку – это не моё. Главное, чтобы не пиздела лишнего.

Сижу. Курю. Наблюдаю.

Хотел, блядь, выключить – но, сука, не могу. Есть у меня один грешок – контроль.

Я должен знать. Кто, куда, зачем и каким боком это может в итоге задеть меня. Не люблю неожиданности.

Особенно в моём доме, даже если этот дом – не мой, а наблюдаемая берлога девчонки.

Она для меня теперь – просто точка в системе. Проверить, не всплыло ли моё имя, не пришли ли по мою душу. Если нет – нахер.

Я не дебил, чтоб за каждой дурой влетать в драку.

Глубокая затяжка. Никотин скользит по лёгким, я откидываюсь в кресле. Динамик выкручиваю на максимум.

На пороге появляется кадр, от которого сразу хочется протереть экран – как от грязи. Сразу видно – ни рыба, ни мясо, а гнилое сало. Костюм натянут, как на шаре. Морда лошадиная, щёки висят. Пот с висков течёт.

Урод.

– Ох, – девчонка отскакивает, вжимается в подоконник. – Господин Лавлов…

Ага. Вот и имя всплыло.

– Допрыгалась, сука?! – орёт боров так, что даже у меня в динамике басы зашкаливают. – Что за хуйню ты написала, а?! Ты хоть знаешь, какие убытки ты создала?!

– Я… Ой… – заикается. – Но я ведь правду написала! У вас в ресторане были просроченные продукты! И вообще непонятного происхождения! Вы же вместо соуса воду с загустителем лили! А ещё – тараканы на кухне! И крыс видела! Серьёзно, огромные такие, как… Как обезьяна! Клянусь!

Пиздец.

Морда у Лавлова меняется, как в замедленном кадре. Сначала подёргивается уголок губ, потом щёки наливаются кровью, глаза лезут из орбит. Пыхтит.

Он её сейчас либо вдавит в стенку, либо инфаркт словит на коврике у двери.

И девчонка даже не чует, насколько в жопу залезла. И каждым словом себя сильнее закапывает.

О, ойкнула. Проскочило у неё что-то в башке. Поздно, конечно, но хоть на миг мозг включился.

Отступает. В глазах – та же паника, что и тогда, на складе. Тупиковая. Беличья.

Дышит прерывисто. Плечи вздёрнуты. Зрачки расширены. Пульс видно даже отсюда, как скачет под кожей.

Смотрю внимательно. Майка у неё сдвинута, открывает ключицы. Выглядит, как сбежавшая мультипликационная наивность.

И вот же сука – красивая. Трепыхающаяся, испуганная, губы дрожат, грудь приподнимается с каждым вдохом, а у меня, блядь, шевелится всё, что не должно.

Наклоняюсь ближе к экрану, с сигаретой в пальцах. Горло саднит от никотина.

Этот жирный ублюдок – Лавлов – перешёл в наступление. Пыхтит, морда покраснела, вены на шее вздулись. Ноздри раздуваются, как у быка перед забоем.

– Ты чё мне тут втираешь?! – орёт, харкая слюной. – Думаешь, ебать какая умная?! Да ты своими писулями мне бизнес испортила! Кто бабки возвращать будет?!

– Но вы же сами виноваты… – сдавленно пищит девчонка. – У вас детское кафе, а питание плохое…

– Тебя это как ебёт?! Чё ты туда полезла, шмара, а?! Умная сильно?!

Он почти навис над ней, лицо его искажено злобой, глаза выкатившиеся, губы трясутся от ярости.

– Ну будешь по-умному отрабатывать все мои простои, – бухтит. – У меня, сука, корпоративы отменили, праздники, банкеты! Всё нахуй! Все после твоей статьи отвалили!

– Но…

– Заткнись! Бабки все обратно требуют! А с чего мне отдавать, а?! Ты этим и займёшься. Ты у меня всё вернёшь, мразь. Круглосуточные смены на коленях отрабатывать будешь.

Сука.

Внутри всё зудит. Не потому, что девчонку жаль. Просто такие уёбки как Лавлов вызывают отвращением.

Бизнесом не управляют, просрочку по кафе гонят, а как жареным запахло – сразу ищут крайнего.

И крайня у него всегда девочка, хрупкая, беспомощная.

Но это не моё дело.

Глухо выдыхаю сквозь зубы, затягиваюсь резко, до першения в горле. Не моё, блядь.

Зачем вообще в эту телегу полез? Отпустил же. С глаз убрал.

Глава 7

Лавлов вдавливает меня в стену. Прям всем своим пыхтящим, прокуренным телом. Его лоб блестит от пота, глаза налиты кровью.

Стена за спиной неровная, краска колется в лопатки. Страх в очередной раз скручивает нервы.

Катька… Зараза ты, Катька. Ты же сказала: «обычная статья». Ты клялась, что «ничего острого». А в итоге накатала такое, что я сейчас окажусь похороненной под просроченной курицей.

Я не дышу. Смотрю на Лавлова и не понимаю, почему он орёт. Я – вообще при чём? Я ж не написала ни слова лжи!

Но он орёт, будто это я лично выгребла его просрочку и разбросала по детским тарелкам.

Но ведь всё правда. Ну ведь правда же! Там реально был таракан, и не маленький, а такой, которого на поводке можно водить. А мясо? Оно реально синело!

Я же не виновата, что у него там антисанитария, а клиенты – дети!

Я чувствую, как кожа покрывается мурашками. Лавлов всё ближе, всё громче.

Я не знаю, что делать. Бежать – некуда. Кричать – страшно. Эти амбалы за ним стоят, как големы на подзарядке, только и ждут, когда можно будет подойти и взять меня под белы рученьки.

Вот если подумать… Ну и зачем я вообще домой просилась? Там, в подвале у Самойлова, было нормально.

Не шик, конечно, но жить можно. Охранники, кстати, были вежливые. Йогой вот собиралась заняться, коврик нашли бы.

А тут? Дверь с ноги, в квартиру ворвались, как на облаву, и вот я стою, прижатая к обоям, которые я сама клеила. Ноль уважения к чужому труду!

– Послушайте, – я сглатываю, пытаясь не заикаться. – Я ведь ничего такого не делала. Вы мне вообще благодарны должны быть!

– Благодарен?! – взрывается Лавлов. – Ты охерела в край, писака недоделанная.

Я моргаю. И правда не понимаю. В смысле «охерела»? Я же полезное дело сделала! Нашла, указала, написала. Спасла от отравлений, между прочим!

– Так вы же не знали, какой ужас у вас происходит в ресторане, – продолжаю я. – А я нашла! Помогла! Реабилитацию провела! Профилактику!

– Профилактику? Да у меня теперь свадьбы все отменены! Юбилеи! Детские утренники, блядь!

– Всё честно было! Вы поступали плохо! И про это рассказали! Что вы хотите от меня?

– А ты плохо статью накалякала. И будешь за это расплачиваться. Слышишь, писюлька журналистская? Отрабатывать будешь каждую просрочку!

– Я не понимаю, почему я должна...

– Потому что у меня убытки одни! Где бабки на компенсацию брать, а? Кто мне за сорванный корпоратив в хосписе платить будет, а?

– Так если вы аванс взяли… То денежки у вас должны были остаться. Или… Или куда вы их потратили?

Зря я это сказала. Очень зря. У него подёргивается глаз. Это явно не признак одобрения.

Морда у него краснеет пятнами, как будто сосуды не выдерживают давления. Веки нависают, губы растягиваются в уродливую линию.

Я сглатываю. Всё внутри скукоживается в комочек, пульсирует, вонзая острия в сердечко.

Что делать? Сказать, что я не буду писать про прикарманивание средств? Или уже не поможет?

Походу, у него конкретный предынфарктный синдром.

– Вам плохо? – спрашиваю с ноткой искреннего сочувствия. – Может… Эм… Помочь?

– Плохо? – переспрашивает он, и у него дрожит всё лицо. – Плохо? Плохо будет тебе, пизда мелкая.

Он сжимает мои плечи. Я взвизгиваю. У него пальцы короткие, толстые, но цепкие, как у бульдога. Как будто бы он не плечо хватает, а сухожилия вырывает.

Он дёргает меня за собой. Тащит. Срывает с места так резко, что я чуть не падаю, но он не даёт. Зажимает, не даёт ни повернуться, ни вырваться.

– Ай-ай! Больно! Да вы с ума сошли!

Грубый! Мерзкий! Господи, а я ещё на Самойлова жаловалась?! Да его люди, оказывается, нежные психологи на фоне этого урода!

Те, блин, меня по лестнице аккуратно вели. Даже дверь открыли, когда выходила! А этот – скот, кабан, птеродактиль в галстуке.

– Отпустите! Я пожалуюсь! – верещу.

– Пожалуйся, пожалуйся. Только кто тебя слушать будет? Ты уже своё отписала, теперь отработаешь, как положено!

Он вытаскивает меня из подъезда. Хватаю воздух, как золотая рыбка. Мне дышать тяжело. Сердце колотится. Плечо горит.

На лавочке сидит бабка, которая довольно хмыкает, наблюдая за моими предсмертными конвульсиями.

Вот же зараза! Так и не простила, что её ворона меня больше полюбила!

Резкий визг тормозов разрывает тишину. Я вздрагиваю, дёргаюсь всем телом. Бусики – три штуки, как из боевика – подруливают прямо к нам, заезжая на тротуар.

Двери раскрываются одновременно, с грохотом и лязгом. Оттуда вываливаются мужчины в масках. С автоматами. Движения отточенные. Быстрые.

Божечки, это Лавлов этих амбалов позвал? Боялся, что один не справится со мной?

Автоматы вверх, стрельба в воздух – БАХ-БАХ-БАХ! Я сжимаюсь, визжу, не понимаю: в кого стреляют и зачем.

Глава 8. Самойлов

Глаза у девчонки – как у лани на обочине: смотрит, не моргает, ресницы пощёлкивают, губы приоткрыты, дыхание сбилось.

Даже шея краснеет, до самой ключицы. Интересно, дальше тоже идёт?

Я усмехаюсь, выработав для себя схему. На любой намёк про трах – она тут же захлопывается.

Фыркает, ресничками машет, но лишнего не базарит. Отличный подход, чтобы она не барахлила.

Ну и реагирует она вкусно. Губы выпячивает, кривится недовольно. А на лице – каждая эмоция чётко прописана.

Я закуриваю, не отводя от неё взгляда. Наблюдаю за тем, как девчонка пыхтит и явно не спешит моё предложение обдумывать.

Скорее – новую херь собирается в жизнь воплотить.

Именно поэтому ей не о чем переживать. Трахать её я не собираюсь. Ни сейчас, ни потом.

Проблемные бабы – это как неразорвавшийся заряд: пока рядом, не расслабишься. Сначала будут рыдать, потом захотят по душам поговорить, потом приползут с «а ты помнишь, как у нас было…»

А эта девчонка – пиздец проблемная. Прям вот смотришь на неё и чувствуешь: не жизнь, а театр абсурда с элементами суицида.

Сегодняшний день – лучший показатель. У нормальной девчонки за год такого трэша не наберётся, как у этой за пару часов.

А она глазками хлопает, ресничками машет, «ой» своё протяжное выдыхает – и как будто невинная овечка.

У таких, сука, всегда всё не слава богу. Из одного пиздеца в другой перепрыгивают, как будто это батут.

Интуитивно чувствуется – вот прям нутром. В этих глазах всё написано: «спаси, защити, а потом будешь виноват во всём».

А мне это надо? Нет, я найду кого трахнуть. Сговорчивую и без лишней мишуры, чётко и быстро.

Так что Яна может за свою честь не переживать.

Смотреть – можно. Смотреть – приятно. Остальное – нет.

– Может всё-таки омлетик? – лепечет она.

– Ага, и минетик, – хмыкаю, затягиваюсь.

Девчонку будто током бьёт. Щёки алые, уши горят, взгляд сразу вниз, плечи поджала, спинка кресла теперь её лучший друг.

Смущается она красиво. Не так, как эти дешёвые куклы, что губы накачали и потом строят из себя невинность.

У этой всё настоящее. Щёчки заливает, пальцы мнут край майки, дыхание сбивается.

И вот теперь сидит, молчит. Не дёргается, не вертится, не ищет глазами выход. А это мне и надо. Тишина. Можно подумать.

Потому что, если честно, я когда впрягался – не продумывал на перёд. Просто бесанула вся эта ситуация.

Гандон этот Лавлов, пузо своё вперёд выпятил и быкует на девчонку, будто она ему полжизни задолжала. А ведь не она в ресторане просрочку впаривала. Не она родителям втирала про праздник, на котором дети харчами давились.

Она, наоборот, всё по факту написала. Честно. Грязно, возможно, без реверансов – но по делу.

Я таких, как Лавлов, нутром чую. Он бы её не просто попугал. Он бы надавил. Прессовал бы морально, а если б не помогло – передал бы кому пострашнее.

Девчонку бы затаскали и потрёпанной домой вернули. Если было бы кого возвращать.

Не жалею, что впрягся. Не хорошо это, когда девчонки под раздачу попадают.

Вопрос в том, что теперь с ней делать. Просто отпустить – не вариант. Опять куда-то влезет.

– А может… – лепечет она.

Я только бровь приподнимаю. Она тут же захлопывается. Мордашку строит, будто ни при чём. Глазки невинные.

Прищур – хитрый, лисий. А ёрзает, как бельчонок на подогреве. Ей бы рыжей быть – пошло бы к характеру.

Но главное – поддаётся дрессировке. Вот что ценно. Не с первого, конечно, раза, но доходит.

Понимает, когда надо замолчать. Уже даже не обязательно угрожать, взгляда хватает.

С этим можно работать.

– Что умеешь? – выдыхаю в сторону дым.

– Эм… Ничего! – подпрыгивает она. – Вообще ничего! Я это… Обет безсексия дала! Ноль в умениях. Это… Бывшему член там сломала и…

– О нормальном спрашиваю.

– А, ну… Готов…

– Кроме готовки, блядь. Ещё раз впаришь – отправлю поваров обслуживать.

Фыркает. Губы скривила, руки на груди скрестила. И вся такая важная, будто хоть что-то здесь решает.

Хотя прекрасно оба понимаем, что её сломать легко. Пиздец какая хрупкая.

Кожа как молоко с мёдом, мягкая, чистая. Грудь не самая большая, но выразительная – через тонкую ткань видно, как соски напрягаются каждый раз, когда голос повышаю.

– Я на врача учусь, – лепечет она. – Но я не закончила. Мне нельзя ещё лечить! Эм… Ещё картины рисую. Неплохо. Хотите вас нарисую?! Только у меня носы странные, но…

– Обойдёмся, – бросаю.

– Ой! Я ещё английский знаю. Разговорный. Точнее – сериальный. И вот, с бабкиным вороном почти подружилась.

Я прикрываю глаза на секунду. Стряхиваю пепел. Зачем я в это влез?

Глава 9

Кровь расползается по его боку. Она сочится сквозь ткань, прокатывается каплями вниз, и мне становится дурно. Всё вокруг сужается до его раны.

В голове звон, а мир наливается красным.

– Мамочки… – вырывается сдавленно. – Что делать? Что делать?!

Меня бросает в дрожь. Воздух не входит в грудную клетку, словно где-то перекрыли клапан.

Этот огромный, грубый, угрожающе спокойный Самойлов, сейчас бледнеет на глазах.

Он держится за стену. Упёрся ладонью в бетон рядом с моим лицом. Его другая рука – на боку. Та самая, что вся в крови.

У меня паника. Не контролируемая, неуправляемая. Такая, что хочется свернуться клубком и исчезнуть, но я – не могу.

– Вам надо в больничку, – шепчу.

Я всматриваюсь в его лицо. Оно сереет. Губы бледнеют. Давление падает, точно. Пульс учащённый – вижу, как под кожей дёргается артерия.

И в этот момент раздаётся ещё один выстрел. Резкий, оглушающий. Я дёргаюсь всем телом, всхлипываю, и прежде чем успеваю осознать, прижимаюсь к Самойлову.

Инстинктивно. Лбом в его грудь. Руки сжимаются на его футболке. Он – как живая стена. Горячий, злой, тяжело дышащий, и всё равно – он будто надёжный. Он закрывает собой, держит, и я слышу, как он выдыхает сквозь зубы.

Моя ладонь касается его спины, и я чувствую, как он напрягается. Дёргается, но не отталкивает. А я будто прилипла.

Словно именно здесь, рядом с ним, в этом закутке – единственное безопасное место на земле.

Мужчина морщится. Губы сжимаются в тонкую жёсткую линию. Я рефлекторно ойкаю, понимая, что задела его рану.

– Простите…

Он втягивает воздух сквозь зубы. Резко, с шипением. Его лицо на секунду искажается, становится чужим.

Раздаётся очередной пронзительный бах. Звонкий выстрел, который отдаёт глухим эхом в стенах подъезда.

Я вздрагиваю, вскакиваю почти на носочки, вжимаюсь в него всем телом, носом в его ключицу. Пахнет табаком и кровью.

– Пока стреляют – накрылась моя больничка, – хрипло хмыкает он. – Походу не везёт мне сегодня, бельчонок.

Как?! Как он может быть таким беспечным? Его ранили, ему больно! А Самойлов словно ни капли не переживает.

И да, он прав. Я не могу его сейчас вытащить наружу. Там стреляют. Если сейчас открыть дверь, мы оба превратимся в дуршлаг. Но если не вытащить…

Что если он потеряет слишком много крови? У него ведь могло зацепить внутренние органы! Если пуля прошла под рёбрами – это может быть и печень, и селезёнка!

Или вообще кровеносный сосуд. И если он уже сейчас бледный…

– Господи, – выдыхаю. – Господи, что делать…

Я знаю, что надо остановить кровь. Прижать. Обработать. Но чем?! У меня же даже аптечки нет! Я же даже не проходила полноценную практику в хирургии!

Зрение расплывается. Мелькают картинки из учебника – схемы, алгоритмы, протоколы. Но это всё теория. А передо мной – настоящий человек.

Паника сдавливает виски. Страх перемешивается с отчаянием. Но я должна что-то сделать. Не могу просто стоять и смотреть, как он истекает кровью.

– Давайте ко мне пойдём, – вырывается из меня, прежде чем успеваю подумать. – Идём-идём!

Я почти подпрыгиваю, перехватывая его за предплечье – горячая кожа под пальцами, плотная, тёплая, будто натянутая на вулкан.

Он морщится, но не отталкивает. А я тяну его за собой, будто таскать крупных хищников – мой утренний квест.

Дома хоть аптечка есть. Какой-никакой шанс. И нужно добраться до неё как можно быстрее.

Вдруг он сейчас упадёт прямо тут? А я потом по всему подъезду бегать буду, уговаривать его встать?

Дяденька Мясник, пожалуйста, не умирайте, у меня дома ещё и блинчики есть!

Да и называть его дяденькой не очень удобно… Он не так сильно старше меня. Может, тридцать ему…

– Пошли, – повторяю увереннее. – Я вас спасу!

Он хмыкает. Недовольно. Но идёт. Не сопротивляется. Я затаскиваю его в лифт, нажимаю нужную кнопку.

А после подныриваю под его руку, цепко закидывая её себе на плечо. Прижимаюсь к его здоровому боку.

– Я держу, – шепчу, даже не глядя на него. – Обопритесь на меня, ладно? Нельзя терять силы сейчас, иначе потом здесь и останетесь. Будете по этажам кататься, пока стрельба не закончится.

– Я в норме, – хмыкает он. Тепло от его тела обдаёт сбоку, но он сразу отстраняется, будто я заразная.

– Нет, не в норме! Вы просто сейчас не поняли. У вас шок. Организм в панике и врубает адреналиновый режим. А потом как отпустит – хлоп! – и вы в обморок. А ещё может начаться внутреннее кровотечение, которое не проявляется сразу. Понимаете? Вы сейчас держитесь только на злости и упрямстве. А это, между прочим, не медицинские показатели!

Я слышу, как он снова хочет что-то сказать, но нет. Не дам. Не хватало, чтобы меня перебивали, когда я спасаю человеку жизнь.

Глава 10

Самойлов не шевелится. Вот ни капельки!

Меня окатывает волна ледяного ужаса. Если он умер, что делать? В полицию звонить? Или сначала скорую? А если они решат, что это я?

Мамочки, меня же посадят. Я не хочу в тюрьму! У меня даже нормальной пижамы для этого нет!

Пульс. Пульс, дура! Проверь пульс!

Я подступаю ближе. Осторожно. Медленно. У меня язык прилип к нёбу, ладони вспотели. Колени подгибаются, но я приближаюсь.

И замечаю – грудная клетка всё-таки поднимается. Медленно. Еле-еле. Но… Он дышит!

– Мамочки… – я чуть не сажусь на попу от облегчения. – Живой…

Я опускаюсь на колени рядом с кроватью, вытаскиваю аптечку. В голове – полный кавардак, мысли скачут, как на адреналине. Но руки работают.

Спасибо, проклятый мед. Что-то во мне переключается – автоматом. Адреналин – он как на экзамене: голова гудит, сердце колотится, а ты шпаришь ответ, потому что выхода нет.

Я сжимаю в пальцах ножницы. Аккуратно – через край – начинаю разрезать рубашку. Не дёргаю, не рву.

Рубашка идёт медленно, но поддаётся. Под лезвием проступает кожа – горячая, загорелая, подрагивающая от спазмов. И тёмное пятно рядом с раной.

Голова трещит. Мысли бегают по кругу, как белки в колесе. Жгут? Нет, не сейчас же? Так, а как правильно рану очищать? А нужно…

Боже, меня штырит так сильно, подбрасывая на волнах паники, что я сейчас собственное имя забуду.

Я зажмуриваюсь. Потом глубоко вдыхаю. И – поехали. Я справлюсь. Надо справиться. Иначе он тут окочурится, а меня потом по уголовке посадят.

Ну, если меня Лавлов не пристрелит.

У меня, в принципе, такой широкий спектр вариантов, аж не знаю, что мне нравится больше.

– Что за нравы, – хрипит Самойлов. – Только отключился, а меня уже лапают. Хотя бы ужином угостила перед тем, как сверху заскакивать.

– Я осматриваю рану! – огрызаюсь, задыхаясь от возмущения.

– Всегда говорил, что у молодёжи хреновый сленг. В наше время отсос так и называли.

Я закатываю глаза так сильно, что они почти не возвращаются обратно. Всё. Всё!

Самойлов невыносим. Абсолютно, бесповоротно, хронически.

Взрослый мужик. С брутальным лицом, которое в любой другой ситуации, возможно, даже показалось бы мне красивым.

А такой раздражающий!

Как он смеет шутить, когда у него дыра в боку?! Я тут пытаюсь не накосячить и не усугубить ситуацию! У меня тут медучебник прокручивается в голове на скорости три страницы в секунду, я дышу через раз, а он – хи-хи, ха-ха.

Придурок!

Это как спасать утопающего, который при этом ещё и комментирует твою грудь. Приятно? Нет. Удобно? Тоже нет. Надо?

Ну, вообще-то, да, потому что, если я его сейчас не зашью, этот шутник может закончить вечер в морге.

В груди жар, в голове – туман, руки дрожат от напряжения, а внутри всё сводит от злости.

Да, я знала, что у мужчин бывают странные приоритеты, особенно в состоянии стресса. Но, боже, не до такой же степени!

Он мог бы хотя бы попытаться быть благодарным. Или тихим. Или… Не знаю… МЁРТВЫМ, чтобы не доставать меня!

Ну ладно, насчёт мёртвым – это уже перебор. Немного. Но ведь правда: я тут из кожи вон лезу, пытаюсь быть взрослой, хладнокровной, собрать всю свою волю, знания, самообладание в один кулак, а он…

Он просто очередной типичный мужлан. С тем самым выражением лица: мол, я тут умираю, но если успею сказать тебе, как ты красиво на коленях смотришься – то умру счастливым.

Плевать ему, что у меня руки трясутся. Что я, вообще-то, до сих пор в шоке. Что я – вежливая, нормальная девочка, которая к такому вообще не готова!

Но нет. Главное – восполнить свои потребности. Получить удовольствие. Хоть от слов, раз уж не дали другого.

– Лежи и не двигайся, – цежу сквозь зубы, злобно глядя на мужчину, который по какой-то непонятной причине считает, что рана в боку – повод для флирта. – Иначе я… Я БДСМ начну практиковать! Кляп найду для тебя и ножом в рану тыкать начну, понял?!

Он хрипло смеётся. Его смех расползается по комнате мягкими толчками. И на долю секунды, вот самую крошечную, кажется, что он не опасный. А просто красивый.

И лицо у него меняется. Мышцы расслабляются, складка между бровей расправляется, и скулы становятся не такими острыми.

Он будто оживает. А когда грудная клетка начинает двигаться чаще от смеха, у меня под пальцами напрягается кожа.

– Тыкаю обычно я, – хмыкает он, не открывая глаз. – Но если уж ты так хочешь кляп… Могу другим тебе рот занять.

– А давай договоримся? – выдыхаю с усилием. – Вот прям договоримся. Ты сейчас запоминаешь все вот эти свои отвратительные фразочки. Копишь их. Как боезапас. И потом, когда уже не будешь истекать кровью, тогда и вывалишь. А пока просто помолчи, а?

Я пылаю. У меня внутри электрические импульсы и желание кого-то сжечь. Если он ещё хоть слово скажет, я либо в обморок упаду, либо придушу его любимой подушечкой.

Глава 11

Я завариваю себе чай, устраиваюсь на шатающемся стуле. Меня будто выгрузили из барабана стиральной машины после отжима – давно так плохо себя не чувствовала.

Недовольно косясь на выбитую входную дверь, я делаю вид, что всё в порядке.

Ну подумаешь, дверь в хлам, замок выбит, петель нет. Концептуально. Такая открытая планировка: заходи кто хочешь, бери что хочешь, убивай кого хочешь.

Сквозняк вольготно разгуливает по квартире, прохладой гуляет по моей распаренной после душа коже.

Я сжимаю чашку двумя руками, пытаюсь согреться. Делаю глоток ромашкового чая, наслаждаясь горьковатым послевкусием.

Я откидываюсь на спинку стула и вглядываюсь в пустоту перед собой. Ну и что дальше?

Огромный, бандитский, жгуче-невыносимый Самойлов – вырубился у меня в спальне.

Не понимаю, как очутилась в этой точке.

Я просто шла со смены. У меня было полтора пункта в плане: чай и доработать статью по редким симптомам синдрома.

Ну хорошо, ещё материал для статьи найти. Где, скажите мне, в этом пункте был – «спасти криминального красавчика от кровопотери и отмывать его пресс от крови в домашней обстановке»?

Где?!

И что мне теперь делать? Куда идти? Кому звонить?

Я подскакиваю, едва звук шагов разрезает тишину. Адреналин в меня втекает мгновенно, как шприц в вену.

В дверях появляется мужчина. Крупный. Морда кирпичом, взгляд как у охотничьей собаки – выверяет цель.

Я моргаю, силясь понять – где-то я его уже видела. На складе? Или это был другой? У них у всех одна комплектация.

– Где он? – цедит он, даже не утруждая себя приветствием.

– Эм… А вы кто? – я сглатываю. – У нас тут это… Посещение по списку и… Эй!

Он проходит мимо меня, не реагируя. Просто идёт прямо в спальню. Без разрешения. Без малейшей доли уважения к тому, что это, вообще-то, моя съёмная квартира!

Я поднимаюсь, готовая рвануть за ним, оттащить, сказать всё, что думаю – но ноги сдаются.

Я сажусь обратно. Медленно, как будто воздух стал густым и сжимает меня сверху. Плечи опускаются. Всё. Хватит.

Если сейчас Самойлова заберут – пусть. Я не против. Пусть уходит со своими знакомыми. Только бы всё это закончилось.

Моё тело будто осыпается. С каждым вдохом – пустота. С каждой мыслью – тишина. Усталость разливается по мышцам тягучей мазью. Плечи гудят.

Я хочу, чтобы всё закончилось. Просто закончилось. Без криков, стрельбы, крови и мужиков, которым вечно что-то надо.

Я хочу выключить свет, натянуть одеяло на голову и исчезнуть часов на пятнадцать.

Мужчина появляется спустя минут пять. Просто выходит из спальни, проходит мимо меня и так же молча направляется к выходу.

– Простите… – бормочу, не веря в происходящее. – А… А Самойлов?!

Он не отвечает. Даже голову не поворачивает. Просто исчезает за выбитой дверью.

– Эй! – вскакиваю на ноги, едва не опрокидывая чашку. – У нас тут акция! Уходишь – забери и друга! Это закон!

Никакой реакции. Даже плечами не повёл. Как будто я не человек, а муха где-то в углу жужжит.

Прекрасно. Просто идеально. Один глухой, второй – раненый мясник.

Господи, я же не железная! Глаза слипаются. Словно кто-то капает клей прямо на веки. Тело ломит.

И в этот момент снова слышу шаги. И снова он. Тот же мужчина. Возвращается. Только теперь – не один.

– Эй! – вскакиваю. – Нет, не пущу! Хватит, а? Вы своего друга забрать должны, а не других мужчин ко мне приводить. У меня не ночлежка по пропускам!

Почти подпрыгиваю, перехватывая взглядом новую партию амбалов, которая уже ввалилась в мою квартиру, как будто я тут хостел открыла.

– Это врач, – отрезает тот, первый, самый наглый. – Осмотрит его.

На автомате киваю, отходя подальше. Отлично. Чем быстрее они его отсюда вынесут, тем лучше мне.

Лимит моих добрых поступков исчерпан. Предел сочувствия достигнут.

Я возвращаюсь на свой стульчик. Завариваю новую порцию чая. Череда чая и эмоциональных провалов – мой новый способ выживания.

Грохот в подъезде. Я подскакиваю – опять?!

Вваливаются ещё трое. Да что ж вы делаете со мной, люди в чёрном? Я вам что, медпункт на передовой?

Или ночлежка для криминального элемента?!

– А у нас что, акция какая-то? – я вскидываю руки. – Мужики в подарок к раненому? По одному в час?!

Они молча заносят огромную коробку. Я прищуриваюсь:

– Это что, гроб?!

– Дверь, – невозмутимо роняет один из них. – Починить сказали.

– А, ну тогда ладно.

Сил спорить нет. Сил говорить нет. Даже моргать тяжело. Я даже не реагирую, когда слышу, как парни сверлят, прикручивают, матерятся под нос.

Глава 12

Я смотрю на Самойлова, потом перевожу взгляд на несчастное креселко в углу. Снова смотрю на мужчину.

Зеваю. Да так, что, кажется, мозг решает уйти в режим «аварийного питания». Все процессы в теле отключаются на минутку.

Больше суток на ногах, адреналин схлынул, а организм в истерике. Нужно отдохнуть.

Но где, если единственное спальное место занял этот бугай?

Снова смотрю на Самойлова.

Ну… Если его чуточку подвинуть. Совсем немного. Он же не заметит, да? Он вот, вообще, дрыхнет как убитый. И просыпаться, судя по реакции на мои попытки, не намерен.

Если я с краешка устроюсь… На уголочке. Чтобы даже не соприкасаться. Тогда всё сработает?

Смотрю на него снова. Я не могу с ним спать! Это неправильно и чревато плохими последствиями.

Вдруг проснётся? И снова начнёт ко мне приставать? Я всё ещё не забыла его угрозы!

Но вдруг сработает обмен? Он меня от Лавлова спас, а я его от инфекции. Вдруг больше не станет приставать?!

Я поджимаю губы, делаю глубокий вдох – и осторожно, как в лаборатории, начинаю операцию «уголочек». Только бы не проснулся…

Я подхожу ближе, аккуратно упираясь коленкой в матрас рядом с мужчиной. В груди что-то ёкает.

Проклятое ёканье. Оно тёплое, горячее. Щекочет где-то под рёбрами. Щёки вспыхивают, кожа зудит от жара.

Это ведь просто кровать! Пространство! Ничего большего!

Мужчина лежит на спине. Один мускулистый, большой, с тем телом, которое способно убивать. Слишком громоздкий, чтобы его можно было игнорировать.

Он дышит глубоко. Ровно. Грудная клетка поднимается и опускается размеренно.

Ну точно. Егор – тот наглый тип, который притащил врача, и вспомнил о манерах – сказал, что Самойлову делали капельницу. Снотворное, вероятно, тоже вкололи.

Наверное. Такое «наверное», которое не даёт мне никакого покоя.

Я не спала так с мужчинами. Никогда. И тем более – не спала рядом с ТАКИМИ мужчинами.

Меня начинает потряхивать. Стыд сковывает мышцы. Диафрагма спазмируется от дыхания, и я сжимаю зубы, чтобы не заскулить.

Я заставляю себя перебраться через мужчину, иначе никогда не решусь. Придерживаю руку на его боку – там, где нет повязки. Осторожно, будто касаюсь шприца с адреналином. Переношу вес.

Замираю. Всё хорошо. Всё идёт по плану. Я почти оказалась на своей стороне кровати. Ещё чуть-чуть…

И тут две огромные ладони ложатся мне на бёдра. На ягодицы. С таким точным, выверенным движением, будто он давно этого ждал.

Я взвизгиваю.

В следующее же мгновение падаю прямо на него. Попкой – на пах. Руками – в грудь. Упор, как в старом фильме с плохой развязкой.

Ох, боже. Ох, жгучее пламя стыда! Оно расползается по щекам, шее, ушам. По всему телу, как удар током.

У меня кровь отливает от лица, чтобы мгновенно хлынуть в уши и обратно. Пульс зашкаливает.

– Вот теперь – точно пристаёшь, – хмыкает Самойлов, не открывая глаз. – Ну раз оседлала, то вперёд. В принципе…

– В принципе, вы можете не заканчивать эту фразу! И отпустить меня. Я… Я спать буду! Пожалуйста.

– Девки в моей постели не спят.

– Я… Ну, значит, хорошо, что постель моя! Прекратите. Или… Или я вам самооценку сломаю!

– Чего, бля?

– Ну, я устала. Попробуете со мной переспать… И я вырублюсь в процессе. А это страшный удар по мужскому самолюбию. Психологическая травма. До конца жизни потом не оправитесь.

Он ничего не отвечает. Только хрипло смеётся. Глухо, с надрывом. Словно это правда его забавляет.

Ладони исчезают с моей талии, и я, пользуясь моментом, быстро заваливаюсь в сторону. Вжимаюсь в стенку.

Кровать жалобно скрипит под моим весом. Закутываюсь в одеяло, как в щит. Всё внутри гудит.

Ощущение близости Самойлова не даёт полностью расслабиться. Опасный. Один вдох – и я чувствую его запах: не духи, а что-то кожаное, выкуренное, с примесью крови и чего-то совсем животного.

Сердце отбивает аритмию, будто кто-то дёргает его за нити. Меня смущает его близость. Настолько, что ладони мёрзнут, а щёки горят.

Что-то вздрагивает и пульсирует в солнечном сплетении. Может, это постстрессовая реакция?

Я отказываюсь об этом думать. Просто отказываюсь. Усталость сносит меня, как наркоз.

Веки тяжелеют, мышцы расслабляются, дыхание выравнивается. Я проваливаюсь в глубокий сон.

Снятся жёлтые огоньки, что-то ласковое. Я кручу головой, зарываюсь щекой в тепло, закидываю ногу. Что-то твёрдое. Но не холодное. Даже наоборот – горячее.

Очень. Удобненькое. Печка прямо. Прессованная такая. И обнимать её жутко удобно.

Я прижимаюсь ближе, млею. Ох, как хорошо.

И вдруг…

Ой!

Я вздрагиваю, понимая, что у моей печки оказалась чугунная труба. Длинная такая, толстая.

Глава 13. Самойлов

Я сжимаю запястье – крепко, выверено. Движение отточено: разворот, прижатие, контроль.

Тело само отрабатывает угрозу. Хлопок, сердце отыгрывает бой, будто под гранату лёг.

Только подо мной – не враг.

Девчонка.

Глазищи вылупила, волосы на подушке как веер. Губы пухлые, приоткрытые, и ресницами так хлопает, будто невинность прикидывает.

Хотя чего там – вся как на ладони. Грудь под тонкой тканью предательски вздымается, дышит часто, зрачки расширены.

Чёрт.

Вот именно по этой причине я и не пускаю баб в свою постель на дольше, чем нужно для траха.

Постель – это зона. Моя. Там где я выключаюсь. Там, где должна быть тишина.

Здесь у меня вырубается сознание, действуют инстинкты.

Сейчас, видимо, притупились. Переутомление, коктейль из таблеток, три с половиной суток без сна – всё прикрутило.

Я, сука, вырубился. А девчонка тут, как кошка, притёрлась.

Она такая горячая под ладонями. Маленькая. Не трясётся, не пищит. Смотрит, будто не знает, что бояться нужно.

– Попалась, бельчонок, – ухмыляюсь хрипло.

Она судорожно глотает, щёки алые, пальцы трясутся.

– Отпусти, – шепчет. – Я не хотела.

Хотела.

Каждая такая хочет. Только боится. Только мозг мешает телу. А тело давно за.

Морщусь. Тянет в боку, пульсирует под повязкой. Мерзко напоминает, что я проёбываю золотые часы восстановления.

Лежу, как овощ, а должен быть в деле.

Но херня. Царапина, а не рана. Бывало и хуже. Если кровью не истёк и не подох – значит, всё фигня.

Организм мой привык к латке: скотчем, водкой, кусками рубашки. Пацаны не врачи, зашивают, как умеют. Без наркоза, на коленке.

Жить хочется – и живёшь.

Бизнес такой, иначе никак. И хотя я не лезу в бой постоянно, но иногда приходится силой доказывать власть.

Так что привыкший.

И из-за херовой царапины не стал бы отлёживаться. Но Егор настоял. Упёртый ублюдок. И аргументы привёл.

На складе после последней поставки началась херня. Ищут того, кто внаглую на чужую территорию полез.

Меня, то есть, ищут.

Война будет. Кровавая, грязная, с потерями. Не сегодня, так завтра. Но действовать надо с трезвой башкой.

Не спешить. Сначала – инфа, подготовить план, всё продумать. И тогда нанести удар.

А пока надо пересидеть. И, блядь, лучше места схорониться, чем у этой девчонки, не было.

Да, случайная. Да, не в теме. Но именно поэтому – идеальное прикрытие. Пока я тут, меня не ждут нигде.

Можно перекантоваться и в себя прийти после ранения. Потому что в больничке меня точно поджидают.

Док сказал, что девчонка толковая, всё правильно сделала. Значит, пойдёт.

А девчонка эта теперь подо мной ёрзает. Словно не понимает, во что вляпалась. Губы облизывает.

А взгляд… Сука, взгляд у неё не от мира сего. Щурится, будто в глаза солнце светит, и хищно так оценивает. Будто не я над ней, а она – вот-вот цапнет.

И хрен бы с ним, но в паху пульсирует. Давит. Её бёдра как будто специально под углом, будто подстраиваются.

Стояк, как по будильнику, утренний. Деревянный, горячий. Требует разрядки.

А девчонка словно специально дёргается и прижимается к стояку, будто просит выебать.

Блядь. Вот поэтому и не пускаю никого в свою постель. Ни к чему мне эти женские дёрганья под боком, особенно когда башка ещё не включилась, и тело само по себе действует.

На инстинктах. Угроза – давишь. Девчонка – берёшь. Простое правило.

Но нет, трахать её не собираюсь. Не в моих планах. Не сегодня.

Надо быть осторожнее. И с телом, и с желаниями. Особенно с желаниями. Не время для слабостей. Не место.

Проблемы потом будут. Да и вообще, слишком она проблемная. Трахнешь раз и потом не отделаешься.

Знаю, чем заканчиваются такие слабости. Один раз позволишь себе – и пиздец.

Но вот беда. Стоит ей чуть пошевелиться – и в башке всё слетает.

Её грудь, мягкая, налитая, почти у самого лица трясётся.

Майка на ней – как второй слой кожи. Соски торчат, будто специально напоказ выставлены. Шея вытянута, губы приоткрыты.

Такая поза – словно кадр из порнухи, где вот-вот начнётся жёсткий разворот событий.

Не хочу её трахать. Но тело – хочет.

– Эм… – она сглатывает, глазища свои распахивает всё шире. – Отпустишь меня? Я… Эм… Там рана и…

– Нихера с ней не будет. Не помру.

Намеренно перехватываю опору, переношу вес чуть вперёд, чтобы придавить. Не сильно. Просто чтоб прочувствовала, кто сверху.