Пробудившийся 2: Империя плоти

Глава 1. У жены в семье на одного ребенка больше, чем у мужа

Если бы я решил снять про свою нынешнюю жизнь мотивационный ролик… Такой, где на фоне играет гитара, а голос за кадром втирает про необходимость «найти себя», то выбрал бы именно утро. Время, когда солнце ещё не успело подняться над гребнем дальних скал, а вся наша долина парит влажной прохладой. Упругая травка, каждый шаг по которой отдаёт мягким, почти пружинящим хрустом, щедро напитана ночною росой. В этот период Эмбриона пахнет всем сразу. Для кого-то прозвучит странно, но запахи в этом мире «разговаривают». Сообщают новости, предупреждают и хвастаются, а иногда нагло лезут в мысли, словно реклама, решившая, что ты обязан её посмотреть.

Сейчас пахло домом, но в запах нашего дома вплеталось чужое. Дым коптильни у нижнего очага. Кисловатая брага, которую одна из волчьих семеек упорно называла «напитком спокойствия». Молочный дух детской каши. Шерсть после утреннего вычёсывания и терпкий пот молодых самцов, которые вовсю старались казаться взрослыми, распространяя по округе гормоны. Иногда, если честно, это действовало на нервы. Я прожил бо́льшую часть земной жизни в одиночестве, привыкнув, что моя тишина, только моя. В этом месте тишина была общей. Когда вокруг не слышно даже шагов, но всё равно чувствуешь, рядом живут соплеменники, которые дышат, едят, спорят, любят и… да, занимаются сексом так же естественно, как ставят котёл на огонь.

Пять лет — странный срок. Достаточный, чтобы забыть вечный вкус паники на языке, но недостаточный, чтобы уверовать, что та не вернётся. За эти годы наш дом перестал быть только «Александра и Люции». Он стал филиалом Пепельной Стаи. Сначала к нам пришли трое. Торк, который успел обзавестись парой, и Грон, уставший, по его словам, от вечной жизни «на виду» стаи. Потом ещё одна пара. Потом ещё. Вокруг нашей избы выросли ещё несколько срубов. Чуть ниже по склону возник общий очаг, навес для копчения мяса, сушилка для трав и загон для травоядного транспорта.

Наше поселение стали называть «тихой долиной». Только вот тишина, даже в небольшой стае понятие относительное. Особенно когда рядом поселились личности, которые не считают нужным прятать ни ласку, ни ссоры, ни примирения. Как часто, пропитанный правилами приличия человечества, я ловил себя на том, что смущаюсь… Но, потом вспоминал. В мире Эмбрионы стыд — роскошь. Его себе позволяют только те, кому ничего не угрожает. Увы, даже после победы над «Тем, Что Ждёт», мой новый мир нельзя было именовать идиллией. Потому что несколько месяцев назад в «тихую долину» явилась незваная гостья.

Каэла.

Имя девушки-ящера звучало мягко, словно шелест листвы, но пахло горячим песком и холодной властью. Она прилетела одна, верхом на крылатом чудовище, поведав, что некая «Повелительница Тысячи Солнц» заинтересована во мне так, как хирург интересуется редкой опухолью. Без эмоций, но с профессиональным азартом. Я тогда отказал. Спокойно. Можно даже сказать, вежливо. После чего ящерица слиняла, бросив на прощание фразу, эхо которой я теперь постоянно слышу даже во сне. «О нём узна́ют и за ним придут».

С того дня мы перестали жить «как получится» и стали жить, как умеет стая, ожидающая беду. С патрулями, сигналами, правилами. С укрытием для щенков, где их спрячут первыми, если запах в воздухе станет неправильным.

Сегодня в очередное обычное утро, я снова попытался убедить себя, что это привычная жизнь. В утреннюю смесь ароматов активно вмешивался запах… моих грядок. Да, я ботаник. В моей голове мир делится на растения, их потребности, привычки и новые способы уговора расти там, где надо было именно мне. В долине я смог погрузиться с головой в свои увлечения. Копал грядки, искал баланс света и влаги, экспериментировал с удобрениями, ругался с особо вредными сорняками. Первые месяцы я выращивал всё на чистой дисциплине. На земной привычке к порядку. Потом моя пробуждённая магия, как ненормальный помощник-стажёр, начала подсовывать идеи. Подозрительно… аккуратные.

Я видел это даже сейчас. Рядки, которые я вчера полил, стояли ровно, как под линейку. Даже слишком ровно. Листья на молодых кустиках выстроились симметрично, словно кто-то отрисовал их под копирку. Не то чтобы это было уродливо. Наоборот, красиво до мурашек на заднице. Только красота эта была неправильная. Неживая и слишком… математическая.

Почесав переносицу, я вдохнул и поймал в самом конце запаха тонкую нотку, которой в долине быть не должно. Не дым. Не смола. Озон. Еле заметный. Как после грозы. Только грозы вот уже месяц как не было.

Ниже по склону уже закипала жизнь. У поселкового навеса кто-то точил нож, кто-то ругался из-за соли, а двое подростков-волчат таскали воду и делали вид, что это тяжёлое мужское дело. У очага антропоморфная самка перебирала сушёные травы, и я по запаху понял, сегодня готовят отвар «для крепкого сна». Значит, ночью кто-то снова не спал из-за прилива страсти или того, что молодые слишком громко «мирились», разбудив всех соседей.

Пять лет назад я бы покраснел. Сейчас только вздохнул. Стая не прячет интимную жизнь. Это закон. Стая прячет только детей, когда пахнет угрозой.

— Папа!

На крыльце возник Лир. Точнее… главная проблема моего отцовства. Первый официальный оборотень на этой планете. Четырёхлетний пацан, который был солнечным человечком и волчонком с серебристой шерстью, в одной оболочке. Причём переключение между этими состояниями происходило не по команде, а по его стихийному настроению. Сейчас сын был в своей промежуточной форме. Человеческий облик с чуть острыми скулами, лохматые треугольники ушек и хвост. Настоящий, волчий, отражающий настроение сына лучше любого психолога. Пышный веник ходил ходуном, что означало: он пришёл не учиться. Он пришёл побеждать.

— Папа, буквы! — торжественно заявил Лир, показывая на стол, который я соорудил на улице под навесом.

Там лежала моя гордость. Тридцать три деревянные пластины. На каждой выжжена буква человеческого алфавита и нацарапано соответствующее изображение. «А» — аир. «Б» — белоус. «В» — ворон. И т. д. Лир уселся напротив, поджав под себя ноги, которые в любую секунду могли превратиться в лапы. Серебристые, кучерявые волосы на макушке после сна распушились. Огромные, не по-детски серьёзные голубые глаза смотрели на меня с выражением, в котором читалась вся волчья родословная его матери. Нужно было не упустить настроение малыша заниматься. Я сел и быстро добыл букву, на которой мы остановились в прошлый раз.

Глава 2. Не так нас достают зловредные враги, как хитрожопые друзья

Утром, выйдя на кухню, первым делом я посмотрел туда, где ночью из пола вылез «идеально круглый бутон». Засыпая, я надеялся, что это были галлюцинация на фоне усталости, либо секса или гормонального взрыва. Не прокатило. Росток был на месте. Слишком ровный и слишком симметричный. Хуже всего было то, что он пах мной. Не мной «живым», а… бездушным вариантом меня. Как если бы кто-то взял мой запах, прогнал через песок, заморозил и вернул с надписью: «товар стерилизован, ультрапастеризован, рафинирован и дезодорирован».

Если бы на Земле я нашёл подобное в лабораторной оранжерее, тут же вызвал бы санэпиднадзор. Я присел возле чуда-юда на корточки и втянул носом воздух. Привычка, которую я в себе ненавидел первые два года. Сейчас делал это автоматически, как моргал.

Запах ростка бил в голову необычной взвесью. Тёплая зелёная нота, влажный древесный дух и холодок, как от расколотого камня зимой у реки. Я провёл пальцем по листику. Тот был упругим, гладким, с симметричными прожилками. Чересчур идеальными. Ни одного «косяка от природы», ни одной мелкой асимметрии, которые обычно делают жизнь живой.

— Ну конечно, — пробормотал я. — Моя магия решила заняться промышленным дизайном.

Сзади скрипнула половица. Люция положила ладонь мне на плечо. Кожа на пальцах волчицы была чуть влажной после умывания. От женщины пахло молоком и… чем-то новым. Я ловил этот оттенок последний месяц. Нежный, едва заметный «тёплый» запах, который пока не оформился во что-то отдельное, но уже поселился в доме. Будущий член семьи.

— Он хоть живой? — спросила Люция, глядя на росток так, словно решая, кусать его сразу или сначала спросить, где родители.

— Живой, — сказал я. — К сожалению.

— Пахнет… как-то неправильно, — треугольники ушек слегка дёрнулись.

— Ага. Мной, но… словно тенью... из камня.

Люция наклонилась пониже, вдохнула ещё раз, а потом внезапно лизнула листок. Я вздрогнул.

— Ты… серьёзно?

— Я пробую, — спокойно сказала волчица. — Это лучше, чем сидеть и просто пялиться на него.

Лист даже не дрогнул. Это было ещё один пункт в список «мне это не нравится». Большинство растений в долине хоть как-то реагировали на прикосновение. Вибрацией, запахом, или микроскопическим изменением влаги. Этот росток стоял, словно статуя. Как схема или чертёж.

Люция выпрямилась.

— Его нужно вырвать.

— Если я его вырву, корни смогут отрастить ему брата. Или отомстить мне геометрией по всему саду, — я поднялся и налил в кружку отвар. — Дай мне хотя бы два дня. Я хочу сначала понять, что это.

Люция внимательно на меня посмотрела. В этом взгляде было всё: любовь, терпение и осторожное «снова лезешь туда, где нормальные волки просто откусывают голову?»

— День, — согласилась она. — Но если он укусит Лира, я сожгу, как ты там выражался… «к чертям» весь твой научный интерес.

— Принято.

И вот тут, как назло, с заднего двора раздался визг.

— Ма-а-ам! Па-а-ап! Дядя Торк сказал, что я «слишком человек»!

Я вздохнул. Добро пожаловать в привычное утро.

Лир носился по двору в облике наполовину человека, наполовину волчонка. Сегодня сын выбрал вариант «человек, но с ушками и хвостиком», потому что этот режим идеально подходил для беготни, криков и претензий к взрослым в несправедливости мира.

— Как это, «слишком человек»? — спросил я, подходя к мальчику.

— Это когда ты не кусаешься, а споришь! — гордо выпалил Лир. — Я спорил! Я сказал, что если дядя Торк снова будет класть рыбу в одну кучу с мясом, то оно всё будет пахнуть рыбой, и мясо станет грустным!

— Грустным?

— Ага! — Лир махнул хвостом. — Оно же не рыба!

Я перевёл взгляд на «дядю Торка», широкоплечего соратника, которого жизнь научила двум вещам: охотиться и не спорить с беременными волчицами. Сейчас волк стоял у разделочного стола и делал вид, что его хата с краю.

— Я не говорил, что он слишком человек, — сказал Торк угрюмо. — Я сказал, что он слишком… думает.

— Это почти то же самое, — вздохнул я. — Лир, иди сюда.

Сын подбежал и уткнулся мне носом в живот. Привычка. Дети в племени проверяли взрослого на «свой/чужой» так же естественно, как земные дети проверяли карманы на наличие конфет.

— Пахнешь… — Лир вдруг нахмурился. — Пахнешь камнем.

Я напрягся.

— Что?

Лир снова вдохнул, серьёзно, по-взрослому.

— Как вчера. Когда вы с мамой… — мальчик замялся, глаза хитро блеснули, — ... «обновляли запах».

Я закатил глаза. В Эмбрионе дети вырастали в среде, где интим не табу, а часть быта. Не потому, что все вокруг извращенцы, а потому что запахи, тело и связь в стае — язык безопасности. Как печь хлеб. Не обязательно каждый раз рассказывать рецептуру, но и делать вид, что хлеб «сам на столе появился», никто не станет.

— Это… от нового ростка, — сказал я осторожно. — Я разберусь с ним.

— Он злой? — спросил Лир.

— Он… странный, — поправил я. — Но тебя он не тронет.

— Если тронет, я его укушу, — уверенно заявил Лир. Для убедительности его клыки чуть выдвинулись.

Я хотел было сказать «не стоит в принципе кусать неизвестные растения», но вспомнил, что вчера это охламон сжевал букву «Г» и выжил. Образовательный процесс в Эмбрионе вообще напоминает естественный отбор, только с поправкой на чувства. И тут воздух слегка изменился.

Сначала я уловил тонкую сладковатую ноту. Не запах дыма, мяса или шерсти. Это было что-то городское. Рынок. Пряности. Смолы. Масла. И под всем этим — аккуратная, вылизанная до блеска самоуверенность. В Эмбрионе нет случайных гостей. Каждый визит — либо беда, либо торговля, либо брачный зов. А иногда, и всё сразу.

Я вышел за дом, вытирая руки о посконные штаны. Тут же рядом возникла Люция. Нос волчицы подрагивал, а уши настороженно замерли.

— Чужой, — сказала она тихо. — Но не враг. Пахнет… торговлей. И хитростью.

— Лис? — уточнил я, потому что «хитрость» в сочетании с «торговлей» в девяноста случаях из ста означала клан Лисов.