Проект "Вознесенская": Форт

Глава 1

Катя открыла глаза.

Снова закрыла.

Было холодно и мокро, кто-то кричал ей в самое ухо.

Она попыталась отстраниться, тут же к одному голосу добавились два других. Она снова открыла глаза и резко села.

— Господи, жива, барыня! — возопил первый голос – по-бабски сильный, густой, с визгливыми переливами.

Голос принадлежал дородной бабе в сарафане и платке. У нее было круглое красное лицо, выпученные испуганные глаза, по щекам катились крупные слезы.

— Доченька! — воззвал второй голос.

Он принадлежал невысокому плотному мужчине в коричневом кафтане поверх халата. У мужчины была крупная голова, продолговатое чуть оплывшее лицо, красные глаза и характерные для любителя выпить мешки под глазами. Он принялся размашисто креститься.

— Барыня, как же вы так?

Третий голос принадлежал совсем молодой девушке в простом домотканом платье, круглолицей, круглоглазой, с длинной плотной русой косой.

Дуняша, вспомнила Катя имя девушки.

Откуда оно ей было известно, она не знала.

Имя всплыло само.

Катя оттолкнула руку дородной бабы, встала сама.

Огляделась.

Она была на берегу пруда, в котором имели место свежеразломанные мостки. Слева на возвышенности виднелся большой дом с колоннами и треугольным фронтоном. Прямо расстилалось поле, вдалеке, почти на горизонте, виднелось какое-то окруженное лесами строение.

— Анна Андреевна, барыня, пойдемте скорее в дом, заболеете! — своим басом снова возопила баба.

Марфа, вспомнила Катя.

Ее зовут Марфа.

Откуда она это помнила — если видела бабу впервые, она не знала.

Почему та зовет ее Анной Андреевной – тоже.

Ее звали Катя.

Екатерина Вадимовна. Воронина.

Она проморгалась, затем зажмурилась и потом резко открыла глаза, ожидая увидеть себя снова в своем кабинете. За столом, заваленным распечатанными чертежами, с двумя огромными мониторами, и двумя же мощными настольными лампами (зрение в последнее время стало ни к черту). Ожидание не оправдалось – справа по-прежнему был пруд, слева дом с колоннами, прямо – поле с каким-то там на горизонте строением.

Она поняла, что обе женщины наконец-то перестали причитать, и что-то говорил мужчина в кафтане. Что-то о том, что во всем виноват мерзавец Егор, которому он уже черт знает какой день говорит сделать проклятые мостки, и, если бы тот их сделал, ничего бы не случилось. И он прямо сейчас велит мерзавца выпороть, а потом повесить на чертовом позорном столбе, на сутки, а то и на двое.

Егор был конюхом, вспомнила Катя. И по совместительству дворником.

А разгневанного мужчину звали Андрей Иванович. И он был отцом Анны.

Она сглотнула.

Какое-то время пыталась осознать этот факт, также, как и тот факт, что она находится у какого-то пруда рядом с домом с колоннами и треугольным фронтоном, а не в своем кабинете.

— Идемте-идемте, барыня Анна Андреевна, — снова возникла Марфа (кухарка – вспомнила Катя). — Замерзнете, заболеете. Завтра бал – вы ведь еще хотите на бал?

Катя машинально кивнула – да, она хотела на бал. Тут же подумала, что и правда хочет. Не знает, что именно Марфа имеет в виду, какой-такой еще бал, но она определенно на него хочет. Она заслужила. И бал сейчас был бы весьма кстати. Бал, а не все эти…

Она поморщилась, вспомнив проклятые осточертевшие чертежи, бесконечные созвоны, бесконечные исправления и переделки, и таких дорогих во всех смыслах заказчиков.

— Хочу на бал! — громко и отчетливо объявила она.

Едва удержалась от того, чтобы не топнуть ногой – это, пожалуй, сейчас было чересчур. Также, как и рвущееся наружу требование сейчас же немедля подать ей запряженную четверкой лошадей карету, кучера непременно во всем золотом, пару похожих на амурчиков пажей, и хрустальные туфельки – последнее непременно и обязательно.

— Хочу на бал, — повторила она, и, оглянувшись на разломанные мостки, подумав о том, как можно быть такой дурой, чтобы чуть не утонуть в такой луже (глубины там было от силы по пояс), развернулась и позволила повести себя к дому.

По пути Андрей Иванович (папенька!) продолжал попеременно то грозить страшными карами несчастному Егору, то благодарить господа за то, что не позволил утонуть его единственной дочери. Марфа заботливо поддерживала Катю – то есть Анну Андреевну, под локоток и ласково бубнила о теплой сухой одежде, горячем чае с медом и завтрашних на бале женихах. Семенящая позади Дуняша (служанка) весело щебетала тоже о бале и женихах.

На высоком крыльце Катя остановилась, величественно отстранила попытавшуюся мягко направить ее к дверям Марфу, и огляделась.

Пруд остался внизу и отсюда выглядел совсем крохотным и вполне безобидным (в таком при всем желании утонуть невозможно). По засаженному какой-то культурой полю гуляли волны от ветра. В отдалении за прудом виднелась березовая роща. Темнеющее небо справа было подсвечено опустившимся за горизонт дневным светилом.

Катя вдохнула полной грудью прохладный сладковатый воздух, подумала о том, что пусть она не понимает, что с ней происходит и как она здесь оказалась (она и не хочет этого понимать), но ей здесь, пожалуй что, нравится. И пока это все не закончилось – а это непременно рано или поздно закончится, не может не закончиться, не может ей так сильно повезти… так вот, пока это все не закончилось, она сделает все, чтобы получить от этого максимум удовольствия. С этой мыслью, как будто удовлетворенная, она позволила завести себя в дом.

Здесь ее в первую очередь отвели на второй этаж в ее комнату (или покои?), переодели в сухое, потом Дуняша осталась греть ей постель (используя для этого нагреваемые специальные плоские камни – побежала помещать их в печь), а Марфа повела в столовую поить горячим чаем.

Папенька Андрей Иванович тоже был там.

Он уже успокоился, перестал грозить Егору всеми карами и занимался тем, что пытался откупорить бутылку.

— Слава богу, ты жива! — он позволил отобрать у себя бутылку Марфе (та в два счета могучей рукой вырвала пробку и налила папеньке в высокий бокал), и, повернувшись к стоящему в углу образу, снова стал размашисто креститься.